Саша Королев издали покосился на газетный лист и пробурчал, нахмурив брови, но с трудом удерживая улыбку:

— Возможно, однофамилец.

Мы все знали, что в дивизии действительно есть однофамилец Королева, зовут его тоже Александром и, главное, он тоже агитатор. Однако на газетном листе напечатан был портрет именно нашего Саши Королева.

Королев прочел очерк.

— Определенно не про меня,— сказал он.— Правильно только название деревень: Ходыни и Селяха, остальное наполовину наврано. Писала какая-то каналья левой ногой.

Саша Королев — один из лучших агитаторов в нашей армии. В политдонесениях из дивизий постоянно упоминается его фамилия. Стоит ему побывать где-нибудь — почти наверняка попросят прислать его опять.

Однажды он попросил у меня иголку — нитки у него были свои. Я подумал, Саша пришьет себе подворотничок. Нет, оказывается, пулей распороло у него на бедре ватные штаны. В другой раз он достал где-то йод и попросил меня смазать ему спину — свежий рубец малинового цвета, как будто Сашу стеганули кнутом: пролетевшая касательно пуля обожгла только кожу. Я всегда боюсь, что вижу его в последний раз, когда Королев уходит в командировку на передний край.

Перед сном я вытащил его подышать свежим воздухом, и Саша Королев рассказал мне о случае, описанном в газетном очерке.

В штабе армии были разноречивые сведения: 391-я дивизия сообщала о том, что Ходыни заняты ее силами, а из 47-й бригады звонили, что Ходыни только что захвачены немцами. Куницын приказал Королеву немедленно организовать на месте разведку, обследовать оборону, которая охватывает полукругом Селяху и Ходыни.

— Я ужаснулся,— сказал мне Саша,— когда увидел эту «линию Маннергейма». Я думал: раз существует предполье, то сама оборона — вещь солидная. Оказалось, амбразуры дотов направлены совсем не туда, откуда ждем врага,— ведь все изменилось, Вячеслав, после прорыва немцев двадцать седьмого сентября.

Первое, что я сделал,— заставил копать новые огневые точки. Спасибо, что люди у нас золотые. Цепочка лежит в обороне реденькая-реденькая: лежат саперы, минеры и все, что можно было собрать в хозчастях. Много бородачей. Это хорошо, очень даже хорошо. Когда я увидел сивые бороды — мне сразу полегчало.

Потом подошла молодежь — тоже оказалось не плохо: человек шестьдесят только что вышедших из окружения. Они прогрызли себе дорогу к Ловати зубами. Притащили с собой сорокапятку и три ПТР. Они думали: вот теперь отдохнем. Оказывается, опять бери лопатку, зарывайся в землю, опять надо отбивать атаки. Были, конечно, хлюпики и ворчуны, но этих уняли свои же.

Мы живенько оборудовали гнездо для сорокапятки и отрыли огневые точки для трех противотанковых ружей. Золотой народ. Если бы я прочел в газете: горстка бойцов уничтожила двенадцать танков, ей-богу, не поверил бы. Да что там говорить,— если бы вместо Королева стояла бы фамилия Кузнецова: «Старший политрук Кузнецов лично сжег три танка» — я бы не поверил. Надо, братец ты мой, самому это сработать, тогда поверишь и поймешь, как это делается.

Под Ходынями — кустарник: лоза и много ольхи. Видимости, можно сказать, никакой. А танки идут — моторы работают на всю катушку: ухо удваивает, утраивает звук, как будто их идет не двадцать, а сто. Я покрепче прижал шапку к голове, как бы она не поднялась дыбом вместе с волосами. Смотрю, листва впереди вроде как бы закипела, начали мотаться из стороны в сторону ветки, трещат сучья. Тут уж чего ж сомневаться. Я начал считать: один, другой, третий... Стою во весь рост как зачарованный и считаю. Они ползут тихо, тихо, словно бы для того, чтобы я успел сосчитать, не сбился со счета. Я одернул себя: «Сашка, что же ты, сволочь, стоишь как столб, ведь это он гипнотизирует тебя, как гремучая змея. Действуй!» Не помню, что я кричал бойцам. Они поначалу сгрудились вокруг меня, но я их разогнал. А главное, пошло весело, когда я зажег первый танк. Я бросил бутылку прямо на вентиляционную решетку. Так же и тебе, Вячеслав, советую, если когда приобщишься к этому делу. Иди по кустам смело,— это, я тебе скажу, плевое дело. Ничего даже не страшно. Даже вроде как бы весело от азарта. Тут здорово поработали минеры, а главное, сорокапятка била без промаха. Фашисты нам сами помогли: зачем они, дураки, залезли в кустарник? Мы среди кустов орудовали, как у себя на огороде. Двенадцать сожгли и покорежили, а четыре сами уползли. Следом за ними и мы вошли в Ходыни, захватили ее. Все произошло как-то моментально, вроде как бы и не мы это сделали. Гляжу, а наши связисты уже цепляют нитку за ветки — тянут связь через Ходыни. А через полчаса я сам доложил Куницыну обстановку.

— Саша,— спросил я его,— а где ты взял бутылки?

— То есть как где? Я же тебе сказал — там в цепи лежали саперы — мужики запасливые. Вот, собственно, и все по вопросу об этом ЧП. А если в самом деле как следует разобраться, что мы там сотворили, то скажу тебе честно: я уже и сам не могу себе представить, что это именно я,— Саша ткнул себя в грудь пальцем,— именно я организовал оборону и собственноручно сжег три танка. Бред какой-то. Теперь мне представляется, что это действовал другой человек. Мне кажется, что это мне не по силам. Мое дело — политработа. Подвиг произошел словно бы нечаянно. Поэтому, братец, я и сказал, что в газете не про меня писано.

Ты не смейся, дорогой Вячеслав. Ты думаешь, я кокетничаю? Мне, например, известны случаи нечаянного подвига. Вот взять хотя бы два таких.

И Королев действительно рассказал мне про два смешных, совершенно анекдотических случая.

Казах Джембалаев утопил фашиста в ручье, применив в схватке с ним прием национальной, рукопашной борьбы «казахша курэс». Об этом случае писала наша армейская газета. Но это произошло лишь потому, что Джембалаев был неряха и никогда не чистил свою винтовку,— в смертельно опасный момент она отказала. Джембалаев вынужден был схватиться с фашистом вручную. Если бы он убил его пулей— это был бы рядовой случай и очерка о его подвиге никогда бы в газете не появилось.

Другой подвиг в таком же роде.

Командира роты раздражал вялый, сонливый, ко всему безразличный боец Синявкин. Надеясь, что чувство острой опасности встряхнет Синявкина, переменит его, командир роты назначил Синявкина в боевое охранение.

Но Синявкин умудрился заснуть и в окопчике боевого охранения. На рассвете немцы рванулись в атаку. Товарищи Синявкина были перебиты, а через него немцы перепрыгнули, как через труп, думая, что он тоже убит, и устремились к нашей траншее.

От ружейной трескотни и криков Синявкин проснулся. Ничего не соображая спросонья, он подумал, что немцы убегают от нас, и начал стрелять им в спины. Атака была сорвана.

— Саша,— сказал я,— и не стыдно тебе рассказывать мне такие басни? Какое это имеет к тебе отношение?

— Дорогой Вячеслав, не обижайся. Для истории армии может пригодиться каждая мелочь. А если что окажется лишнее — потом вычеркнешь.

После обеда я ходил в Озерки, в оперотдел к полковнику Крыловскому.

Мешка больше не существует: 391-я и 130-я дивизии перебрались на западный берег Ловати, обошли немецкий клин и, опять выйдя на восточный берег, заняли оборону на нашем основном участке.

Положение упростилось. Внутри захваченного немцами пространства остались отдельные группы наших бойцов. Они пробиваются и постепенно выходят тоже. Не известна судьба одного из полков 129-й дивизии, которая тоже пробилась из мешка, но не переправляясь на западный берег Ловати. От нее остались кусочки.

Можно себе представить, что творилось на Ловати: узкое, простреливаемое горло, моста нет,— переправлялись «подручными средствами», главным образом на плотиках; много техники бросили, изуродовав ее, сделав непригодной.

Что же дальше?

Немцы стараются развить успех, атакуют, но катастрофического ничего нет. Вышедшие из мешка части уже стоят на рубеже. Безобразничает немецкая авиация, мы не можем ее усмирить — нечем. Действует примерно 40 немецких самолетов на очень маленьком пространстве, так что от бомб получается густо.

Вспоминаю Поростаева — он все время думал о возможном ударе справа и говорил, что надо уйти из угла.

Совершена непростительная, преступная глупость. 16-я немецкая армия получила для зимы хорошую дорогу Демянск — Коровитчино — Старая Русса.

4 октября.

В три часа ночи звонил Куницын. Приказал составить листовку о подвиге Саши Королева. Губер поручил Коблику.

Ранним утром местная жительница, юная девушка Таня Кузнецова, идет с ведром к колодцу. Холодно. Она босая. Чудесное лицо: с такой натуры Виктор Васнецов написал бы сказку. Словно она создана раз и навсегда и ей предстоит вечная жизнь. Она всегда неизменная, одинаковая: рубит ли дрова, несет ли тяжелые ведра—лицо у нее Василисы Прекрасной— всегда сказочно безмятежное, мудро-спокойное. Словно на свете нет ни слез, ни горя, и в ее родной деревне не была пролита кровь, не горели избы, и вообще о войне никогда не было ни слуху ни духу. Как могло сохраниться такое чудо?

Герои в нашем народе будут всегда. Заряжающий Морозов остался один у противотанковой пушки. Ночью, когда с таким трудом человек сохраняет мужество, Морозов один подбил 7 немецких танков. Утром немецкая пехота, при поддержке одиночных танков, пыталась прорваться. Морозов прямою наводкой расстрелял несколько десятков немцев.

После обеда Коблик позвал меня на лугу к стогу сена.

Обычно я сплю около стога, а Коблик читает газету. Сегодня заснули оба. Глупее этого придумать нельзя — так можно проснуться от команды: «Хендэ хох!»

Когда я открыл глаза, был уже бронзовый вечер. Вместо сплошной летней зелени — громадное разнообразие красок и рисунков полуобнаженных деревьев. Лес стал одухотворенным. Все многокрасочно и в то же время приведено к единству вечерним, бронзовым светом. Сороки, которые перепархивают в винно-красных лучах заходящего солнца, кажутся тропическими цветами.

Завернувшись в плащ-палатку, я лежал на траве, чуть притрушенной сеном, а для тепла привалился спиною к стогу.

Коблик прочел статью Н. Тихонова о садизме немцев. Там есть и о Гитлере: он плакал, когда в его пернатой коллекции сдохла одна из 80 птиц. Гитлер приказал поставить ей па-» мятник.

Коблик очень сильно меня рассмешил. Он сказал, что в юности пытался есть сырое мясо: ему сказали, что от него сделаешься крепким и могучим.

Для него купили свежего мяса. Он отрезал кусочек, посолил и съел. Больше одного кусочка он не мог проглотить. Потом началась рвота — Коблик месяца два не мог есть даже вареного мяса. Коблик вспомнил, как несколько раз в жизни бил ребят. Он не мог выносить, если кто-нибудь издевался над слабыми. Он требовал, чтобы задира немедленно перестал издеваться. Если тот не слушался, Коблик подходил к нему и бил кулаком по лицу. Один удар, но так, чтобы из носа шла кровь.

Сейчас Коблик удивлялся, что ребята прощали ему это и не помнили зла.

Портовая компания матерщинников, хулиганистых ребят, как ни странно, привела Коблика к идеализму, к романтике. В этой среде было много дерзких мечтаний, разговоров о дальних плаваниях, много настоящих, жизнелюбивых страстей.

В столовой, за ужином, инструктор седьмого отделения Вагнер сказал нам, что Гитлер в своей речи высмеивал Англию. Он сказал, что совершенно не боится второго фронта, потому что англичане — «пьяницы и глупцы» — на это не способны.

По словам Гитлера, Черчилль просил Сталина умерить агитацию Литвинова и Майского, так как на улицах Лондона нет прохода от народных требований поспешить с открытием второго фронта.

Очень сомневаюсь, чтобы Гитлер мог говорить подобное

С утра немцы сваливают груз бомб чаще, чем вчера. Ищут, наверно, склады. Может и на нас свалиться что-нибудь. Раз есть изменники — перебежчики, местопребывание штаба не может быть тайной. Правда, внимание немцев должно рассеиваться: КП — в Медведеве, часть управления штаба — в Озерках, мы и ряд других отделений—в Шутовке.

Листовка о подвиге Королева готова.

Коблик в отчаянии. Наташа из Саратова прислала странное, путаное письмо. Можно допустить, что в ночь, когда она писала, она покончила с собой.

Мне все же кажется, что трагедии не было. Есть что-то истерическое в письме, очень тонкая маскировка, тончайшая— желание привлечь к себе еще крепче. Я успокаиваю Коблика, советую ему написать, уверяю, что она ему ответит.

Жестокое письмо. Или Наташа больна, или это просто бессовестная игра. В письме нет спутанности, сумятицы —никакого признака, что человек в сумеречном состоянии. Наоборот, в нем все четко и ясно.

Был на допросе пленных летчиков с трех сбитых «юнкер-сов». Экипажи не полные—часть погибла. С одним из экипажей такой случай: когда наши бойцы подбежали к сбитому самолету, офицер-летчик застрелил своего бортмеханика и сам покончил с собой. Радист-стрелок участвовал в 26 налетах на Лондон. У нас его сбили на шестом полете.

Радист начал врать:

— Не один был случай, когда на меня нападало ваших пять коммунистов: одного собьешь—остальные удирают.

Начальник седьмого отделения Пшибельский, презрительно усмехнувшись, сказал ему:

— Имейте в виду, что я стопроцентный коммунист и ложь угадываю на расстоянии десяти километров.

Пленный ответил:

— Вы стопроцентный коммунист, а я стопроцентный фашист. От этих двухсот процентов мне не поздоровится! Если бы при прыжке с парашютом у меня не выпал пистолет — вы не имели бы со мной этого разговора. —

Этот стервятник остро находчив, изворотлив, глаза у него очень умные и проницательные. Это один из тех зверенышей, в которых Гитлер обещал превратить все молодое поколение Германии. Остальные пленные вызывали одно только отвращение. Самый молодой из них — совершенный дикарь с низким лбом, очень легко представить его в роли палача.

Любопытно, что на мой вопрос: «Какую книгу вы любите больше всего?»—даже радист долго не мог ответить. Любимых книг у него нет. Гёте он не читал, сказал, что «Фауст» — очень трудная для чтения книга.