От жесткого спанья на голых досках утром ломило все тело. Но стоило появиться около избушки жизнерадостному старику, батальонному комиссару Анцеловичу, и от моей усталости не осталось и следа.

Анцелович — это экспансивный, необыкновенно живой человек, старый революционер с большим тюремным и подпольным стажем. Он был пучеглаз, краснолиц, вспыльчив и отходчив. В дивизии он работал заместителем начальника Политотдела.

Увидев духовые инструменты, поставленные раструбами на голую землю, Анцелович набросился как лев на старшину оркестра. Лицо его налилось кровью, и резче выступила седина коротко остриженной круглой головы.

Старшина, стойко приняв на себя первый удар, остался спокойным и спросил:

— Товарищ батальонный комиссар, разрешите обратиться?

— Говорите!

— По поводу труб на земле. Они никелированные, а никель не принимает коррозии. Что же касается внутри, то там металл давно уже принял коррозию. Мы туда ежедневно вдуваем до двух стаканов влаги.

Анцелович успел уже успокоиться, но сказал:

— Лицо тоже не принимает коррозии. Однако вы не ложитесь мордой на голую землю.

Инструменты сейчас же убрали.

Анцелович устроил смотр только что прибывшему в полк пополнению. Было видно, как много среди них стариков. Да, да, именно стариков: в строю стояли пятидесятилетние бородачи! Многие выглядели довольно-таки дряхло: морщины, общая понурость — печать тяжелых работ и трудных маршей. За согнутой спиной остался дом, семья. Достаточно было взглянуть только раз на это пополнение, чтобы почувствовать всю глубину всенародной трагедии.

Анцелович спросил:

— У кого потерты ноги?

Из строя вышло восемь человек. Одному из них Анцелович приказал разуться. Поругал за то, что не умеет беречь ноги. А командира упрекнул за то, что не выданы пополнению чистые портянки. Но оказалось, что это не так: боец чистые получил, но поверх, после бани, накрутил еще и старые.

На вопрос Анцеловича: «Кто еще на что жалуется?» — раздалось вразнобой несколько голосов. Анцелович дал слово низкорослому, тщедушному мужичку, обросшему щетиной какого-то глинистого, пыльного цвета. Сильно наклонив голову набок, вытянувшись во фронт и весь подавшись к Ан-целовичу, как к иконе, он жалостливо и молитвенно сложил губы. Глаза и все его лицо говорили: «Смотрите, какой я несчастный, не гоните меня в бой!»

Весь смотр проходил под все усиливающуюся артиллерийскую музыку. Мужичок пожаловался Анцеловичу на кашель и на удушье. Анцелович переспросил:

— Ну что у вас? Что? — все более раздражаясь оттого, что тот не может объяснить связно.

Мужичок. Так что не знаю.

Анцелович. Ну что? Туберкулез или что?

Мужичок. Задышка! Так что товарищи даже брезгуют мною. Не могу поспевать. Я всей моей душой. Я от братвы — ни шагу: куда они, туда и я! Только вот поспеть не могу. Примите во внимание — я слаб. Задышка у меня. Я всей душой! Задышка у меня!

Он был суетлив, как будто боялся потерять последнюю в жизни возможность, перебивал Анцеловича, не слушал и твердил одно и то же:

— Я слаб. Ну нет никакой возможности. Бежать никак не могу — задышка!

Анцелович скомандовал:

— А ну три шага вперед!

Мужичок вышел из строя.

— Бегом — вперед!

Мужичок приподнял винтовку и побежал тяжело, с натугой, задирая кверху голову. Когда он пробежал метров двадцать, Анцелович сказал:

— Молодец, старик! Не ожидал — спасибо! Бегать умеешь. Становись в строй! Побольше бы нам таких героев. Кто еще жалуется?

Поднял руку высокий, худощавый дяденька. Он тоже густо зарос дорожной бородой, словно его щеки вымазали сажей.

— А у вас что? Тоже задышка?

— Зуб! Болит зуб!

— Хорошо. Обещаю после первого же боя отправить вас к зубному врачу. Даю честное слово! Верите?

— Как не верить, товарищ комиссар?!

— А теперь выйдите на пять шагов из строя и повернитесь лицом к своим боевым товарищам.

Когда боец вышел, Анцелович приказал ему:

— Поднимите вашу винтовку вверх! Выше штык! Еще выше!

Когда боец привстал даже на цыпочки, Анцелович крикнул:

— Молодец! Вот это и есть ваш зуб! Таких зубов немцы страх как боятся!

Вечером был митинг для пополнения. Все время шел дождь. Подразделения по очереди вводили под навес из реденького хвороста с засохшими листьями и зачитывали им приказ.

Остальные в это время мокли на полянах. Да и здесь с навеса все время стекала на головы и на плечи вода. Чтобы приказ не размок, над ним два бойца все время держали плащ-палатку.

Анцелович не лез под навес, он мок под дождем в своем сером плащ-пальто военного образца, которое, конечно, давно уже не держало дождя.

Заиграл духовой оркестр, тот самый, что «не принимает коррозии». Теперь уж Анцелович показал свою натуру на полном накале. Он вызывал бойцов на пляску, рьяно откалывал и гопака, и лезгинку, какую-то вольную безудержную импровизацию.

Мокролицый, красный, сияющий всеми вставными зубами, он вызывал к себе явную симпатию у бойцов. Он организовал массовое пение. Дело пошло хорошо! Песни расшевелили усталых, промокших людей.

Каким же великолепным, действительно пламенным агитатором показал себя старый большевик, каторжанин Анцелович! Трусов он клеймил весело, наглядно, убедительно:

— Они у себя в тылу — мужчины: восемь баб покроют, а в бою у них, видите ли, «ревматизма»! «Я болен», «я слаб». Давайте вместе уничтожать таких «ревматизмов»! Вот из таких в тяжкий момент поднимается какой-нибудь ревматик и кричит: «Нас окружили! Все пропало!» Когда среди вас появится такой негодяй — вы его своими собственными руками убейте, как вошь!

После митинга Анцелович увел нас с Кобликом ночевать в землянку парткомиссии.

Погревшись горячим чаем, он начал вспоминать свою юность, борьбу с царизмом. С юмором рассказал он о побоище в тюрьме, спровоцированном, чтобы бежать из камеры, где политические сидели вместе с уголовниками. Для этого разбили керосиновую лампу и крикнули: «Товарищи, среди нас есть сумасшедший!» Каждый в страхе подумал, что рядом с ним сумасшедший, началась свалка, дверь вышибли, и удалось бежать.

Другая новелла о Черном море. Юный, здоровый, влюбчивый Анцелович увлекся и уплыл далеко в море за незнакомой дамой. А в это время набежавшей волной смыло и утащило в море его брюки вместе с условными обозначениями явочных квартир в Одессе. Анцелович, усиленно разыскиваемый царской полицией, остался голый, без паспорта, без денег, без крова.

Мы так смертельно устали с Кобликом, что уснули и не слыхали, чем все это кончилось. А утром, прежде чем мы встали, Анцеловича и след простыл — он уже был где-то в батальонах.

Анцелович оставил для меня записку: «В медсанбате работает операционная сестра Жемчужникова. Она училась в одной школе с Наташей Ковшовой».

Узнал о женщине-танкистке Романенко, разжалованной из лейтенанта в сержанты за то, что она убила лейтенанта-танкиста. Он ревновал ее к капитану и что-то в моторе танка сделал такое, отчего Романенко во время боевой тревоги не смогла его завести. За это она получила взыскание. Произошло объяснение, во время которого Романенко хватила лейтенанта ломиком по голове, да так, что он свалился на землю и больше уже никогда с нее не поднялся.

Я видел эту «героиню»: мужиковатая, грубая, вульгарная. Сквернословка такая виртуозная, что разведчики специально отучивали ее от матерщины. Командует она так, что не уступит любому кадровику, и, опасаясь, как бы ее не заподозрили в женской слабости, щеголяет показной суровостью. Неприятная особа.

20 сентября. 5 часов утра.

Дневальный старательно следит, чтобы не погасла железная печурка в землянке. Нас привели сюда на ночевку в два часа ночи.

Вечером комиссар полка сказал нам: на этом участке немцы накапливаются для контратаки. После этого с трудом удалось уговорить Коблика остаться здесь ночевать.

Сейчас он спит и дышит спокойно, как ребенок. А я не могу уснуть, только немного подремал.

Мины рвутся ближе. Коблик внезапно вскочил на ноги и чуть не упал, запутавшись в плащ-палатке.

— Который час? — спросил он.— Почему такой огонь? Началась контратака?

— Да!

— Что ж вы меня не разбудили?

— Зачем же вас беспокоить? Я один справился — отбил контратаку. Ложитесь и спокойно спите, Семен Маркович.

— Спасибо! — сказал он совершенно серьезно. До него не дошла моя шутка. Он действительно лег и тотчас же заснул.

Шумовая музыка сразу удвоилась, будто обе стороны только этого и ждали. Особенно стало неприятно, когда немцы попытались нащупать нашу батарею, стоявшую недалеко от землянки. От разрывов их снарядов что«-то сыпалось сверху— у меня даже начал трещать песок на зубах. Два раза вместе с разрывами так дунуло в трубу нашей печурки, что пришлось раскрыть дверь и выпустить дым. Коблик чихнул во сне, но не проснулся.

Землянка наша—плохонькое сооружение, углубленное в землю всего на метр, крыша — из жердей, кое-как присыпанных землей. Отвратительное ощущение от того, что абсолютно ничего не знаешь. В последний раз ночую в такой дыре. Мышеловка какая-то. Подойдут люди, подумаешь — свои, а они крикнут: «Хендэ хох!»

Минут через двадцать небо отделилось от земли и посветлело. Было видно, что на высоте трех метров стоит туман. Стрельба начала утихать, и тогда стало слышно, как с каждого листа и с каждой иглы хвои срываются, падают на землю капли обильной росы.

Стало совсем светло, и тут выяснилось, что не было никакой контратаки. Комиссар полка сказал прибывшему сюда Анцеловичу: «Немцы ночью бесились». Анцелович ответил:

— Ночью детям всегда страшно. А ночь была темная. Вот каждый и старался для храбрости крикнуть как можно громче.

21 сентября.

Дождь, дождь. Все раскисает и расползается под колесами и под ногами. Умывались сегодня глинистой после дождей водой из Робьи, цвета какао.

Короткая беседа со старшей медсестрой Итиной в палатке; ей 48 лет, это любвеобильной, широкой души человек. Строго бережет своих девушек — держит их в твердой руке. Ее принцип: пусть все происходит у нее на глазах, пускай к девушкам приходят знакомые, но ни в коем случае никаких свиданий и одиночных прогулок в лесу.

Наш разговор был прерван — санитары принесли на носилках раненого. Его подобрали в канаве, заплывшей жидкой глиной, и весь он сейчас как губка, пропитанная глиной. Лежит на носилках на животе. Изо рта идет кровь.

Итина принялась мыть руки в тазике. Санитарка уже держала ее халат наготове. Я ушел, чтобы не мешать.

Короткая беседа на ногах с двадцатилетней Лизой Валяевой, командиром минометной батареи. Она быстро мне показала все свое хозяйство: миномет, мины и дополнительные заряды, похожие на резинки с горлышка бутылки. Потом сказала:

— А теперь, товарищ старший политрук, вам надо уходить отсюда,— вчера здесь двоих сержантов ранило шальными пулями.

Но уходить я не хотел. Попросил рассказать, как это она убила немца-ездового и на его лошади вытащила миномет, избежала окружения. Но то ли она боялась за меня, то ли не мастерица рассказывать,— рассказ у нее получился в стиле скучной газетной информации.

В штаб дивизии меня проводил связной; один и здесь не разгуляешься — ранят, никто не увидит и не перевяжет. По дороге я спросил связного, не пристают ли к Лизе. Он усмехнулся и ответил:

— Она любого парня замнет — лучше к ней с носом и не суйся! Бойцы уважают ее. Вы бы посмотрели на нее во время боя.

А так на вид — Лиза худенькая, хрупкая девушка с бесцветным, «деревенским», простецким личиком, запятнанным обильными грязноватыми веснушками.

В санитарной роте 664-го полка очень долго разговаривал с санинструктором Мстиславской. Она сказала мне, что бойцы называют Лизу Валяеву «эрзац-девчонка» за ее мужественность и недоступность. Одному из командиров, который увлекся ею, она сказала:

— Давай мы с тобой условимся, что любим друг друга просто как товарищи, а после войны, может быть, и больше.

Мстиславская меня поразила и сама по себе: пришла на фронт с двумя дочерьми, а шестилетнего сына оставила в тылу у своей сестры; другой ее сын, пятнадцатилетний, уже работает на оборонном заводе в Казани.

Быстро темнело. Мстиславская взялась довести меня до штаба — никому не хотела передоверить. Я не согласился,— тогда она прихватила с собой санитара.

Идти было тревожно — попали под артобстрел и повалялись во мху. Немцы активничали. Трассирующие пули хлестали прямо по верхушкам берез. Где-то совсем недалеко раздались раскатистые, как стон, крики: «Урра-а-а!» Мстиславская была трогательно заботлива и волновалась за меня, как за ребенка. Мне было стыдно, что она идет из-за меня, я хотел отправить ее назад, но она не согласилась. Когда раздалось «ура», она, чтобы я не сдрейфил, пыталась обмануть меня: это-де, мол, учебная атака.

Идти по лужам, по ямам, по кочкам было отчаянно тяжело. Шли мы быстро: я — чтобы не задерживать Мстиславскую, она — чтобы поскорее увести меня в безопасное место.

Прощаясь около землянки парткомиссии, я спросил ее:

— Не могу понять только одного: как вы могли уйти на фронт от шестилетнего сына?

— Это понять нетрудно,— сказала она.— У меня было трое детей, и мы с мужем решили, что это — все. А у моей старшей сестры не было ни одного ребенка. Она страдала оттого, что не имела детей. Когда сестра узнала, что мы с мужем больше не хотим иметь детей, она начала умолять меня, чтобы я родила для нее ребенка и отдала ей на воспитание. Я очень люблю свою сестру, и я для нее это сделала.

21 сентября.

Мы еще не встали с коек, когда дневальный сообщил, что за Кобликом пришел связной из 664-го полка. Коблик должен был сделать там утром доклад. Начали одеваться. Раздалось завывание немецкого самолета,— так бывает, когда он делает крутой вираж. По звуку я узнал корректировщик— «раму».

Коблик быстро оделся и, по обыкновению не умывшись, вышел из землянки. С порога он сказал:

— Позавтракаю в полку. Всего хорошего!