Из писем, найденных после боя у немцев.

Командир 1-й роты, 70-го полка, 5-й дивизии лейтенант Вальде пишет:

«Дорогая Ванда!

Продолжаю вчерашнее письмо. Поблизости был сбит русский бомбардировщик. Исключительные переживания! Он был подожжен первым выстрелом нашей зенитки, которая стояла невдалеке от нашей палатки. Как большой светлый факел, он летел по своему направлению на четырехкилометровой высоте, подобно комете. Потом от фюзеляжа отломалось крыло. Обе части продолжали гореть, и фюзеляж, окутанный дымом, упал на землю. Он упал приблизительно в 700 метрах от нашего лагеря на свои собственные бомбы, которые взорвались вследствие падения. Он буквально разлетелся на куски.

Нельзя описать того, что было в действительности. Крыло летело дальше по ветру и медленно опускалось на поверхность. Пока оно еще горело в воздухе, мы внезапно увидели тройную светящуюся точку, которая нам снизу казалась большой светлой звездой. Это был парашют, на котором висел один из пилотов. Мы предполагали, что он также горит, и действительно, пламя делалось все больше, так что скоро можно было все ясно видеть. Шелковые шнуры скоро перегорели, и горящий пилот с большой скоростью упал, умирая дважды, а парашют догорел в воздухе.

Четверть часа продолжалось это замечательное зрелище. Оно показало, что за жестокое животное человек. Из нас не только никто не захотел оказать помощь жертве сбитого самолета, но всюду были слышны радостные восклицания и аплодисменты».

9 сентября.

Хозяину домика, где я работаю, молодая красивая женщина принесла большую пружину, на которой в деревне часто подвешивают детскую колыбель. Она сказала:

— Нате, возьмите — девочка ночью умерла!

Хозяин, беря из ее рук пружину, спросил:

— Так... так... Значит, откачалась, хватит?

Я никогда не отучусь удивляться деревенскому спокойствию, с которым эти люди встречают смерть. На красивом лице женщины было такое выражение, словно она все еще думает и никак не может решить: надо ей горевать или нет?

11 сентября.

Слышу голос хозяина:

— Он при мне сдох. Я не пошел — сдержал свое слово. Когда он сломал мою гармонь, я сказал: «Теперь сроду к тебе не приду. Будешь сдыхать — не приду прощаться!»

Здесь, на фронте, существует два рода смерти: гражданская и боевая. Гражданская — от болезней и дряхлости — занимает в сознании людей свое обычное место. На нее продолжают смотреть довоенными глазами.

Не перестаю удивляться деревенской простоте взглядов на исход человеческого существования. Эта простота всегда мне кажется обидной, несправедливой по отношению к умершему.

Хотя все, в сущности, кажется понятным. Если невысокий уровень общего развития определяет уровень взглядов на еду, на труд, на музыку, на искусство вообще, то «заподлицо» с этим уровнем должно быть отношение и к любви и к смерти.

Достойное отношение к смерти человека связано с культурой уважения к человеку.

Хозяйка лежит на печке, хозяин — на деревянной семейной кровати. Разговаривают. Присоединяется их двадцатилетняя дородная, крупная, красивая дочь. Все трое возмущены одним и тем же: почему «не сдыхает» дед Семен? Они боятся, что дед проживет так же долго, как жил его отец — прадед, дотянувший до 105 лет.

Опять вспоминаю строку Эренбурга из его статьи, напечатанной в «Красной звезде». Перечисляя все святое, что мы защищаем от врага, Эренбург пишет: «Мы защищаем наши могилы».

Здесь, около Шутовки, было чудесное, прямо-таки музейное старообрядческое кладбище со сказочно красивыми «голубцами» — часовенками на столбиках, похожими на голубятни, и восьмиконечными деревянными крестами. Оно было обнесено оградой из цельных бревен, без единого гвоздя, и их концы соединялись, как переплетенные пальцы рук. Над этим «вечным покоем» возвышались древние, выросшие на свободе, могучие сосны, которые пустили в землю свои корни еще до Петра Первого.

Вообще отношение к могилам, помимо любви и уважения к навеки ушедшим от нас близким людям, отражает нашу жалость к самим себе, которым тоже предстоит лечь рядом с ними.

Но вот пришла сюда война, и рядом с кладбищем поселились саперы. Большинство сосен срезано двуручной пилой, кресты и «голубцы» сожжены, могильные холмики растоптаны.

Я понимаю жестокую необходимость, когда на кладбище надо замаскировать танки (Красное — Ефремово), когда линия обороны проходит среди крестов и поневоле приходится тревожить старые человеческие кости. Но зачем разрушать кладбище в двадцати километрах от боевого рубежа, когда лес рядом?

Вчера был на армейском слете разведчиков в Жглове. Слет проводили член Военного Совета Тележников и начальник Политотдела Куницын.

Разведчик Андреев (130-я дивизия) — готовый типаж для сцены. В армию попал прямо из тюрьмы — сидел за кражу. Во время его выступления почти не смолкал хохот. Жаль, что я не владею стенографией.

Из лагеря он освобожден только два месяца назад и уже получил медаль «За боевые заслуги». Когда его привезли на фронт, ничего не умел: даже ни разу в жизни не выстрелил. Азартно любит разведку.

Андреев остроумно издевался над «слепыми» и «глухими» разведчиками, у которых нет способностей, нужных в разведке. Досталось и «кашлюнам». О кашле, как признаке трусости, говорили и Тележников и Куницын. Обычно кашляют, когда так тихо и страшно, что хочется предупредить о себе издали, чтобы не наткнуться на врага внезапно. Труса начинает душить непреодолимый кашель.

Чувствуя явный успех своего выступления, видавший виды Андреев повел дальше хитрую, тонкую игру, о которой не сразу можно было догадаться.

Андреев как бы жалуется слету, что комиссар запретил ему обыскивать ранцы убитых немцев. Этим он вызывает смех у разведчиков. Смех усиливается, когда Андреев говорит, что он все-таки обошел комиссара и снял с офицера сумку, в которой оказались ценные документы. Он думал снять с трупа и парабеллум, но вспомнил, что за скрытие трофеев судят и что с него хватит — он уже сидел в лагере, и не взял парабеллума.

Тележников в этом месте его прервал и попросил присутствующих на слете разведчиков, чтобы они передали своим политрукам, что член Военного Совета Тележников разрешает носить трофейное оружие тем разведчикам, которые храбро сражаются и сами себе добыли оружие в бою.

У Андреева заблестели глаза. Полуобернувшись к Тележ-никову, он сказал:

— Я полагал, что так вы и поступите!

Снова раздался смех — так забавно сочетались в его обращении к Тележникову сыновняя почтительность и лукавое панибратство. Трудно сказать, какая здесь доля нагловатого расчета, а что от того, что Андреев всего два месяца в армии и не притерся к ее дисциплине.

Андреев рассказал, что обстановка заставила его командовать взводом, несмотря на то что он не имеет никаких нашивок на петлицах.

Тележников громко спросил:

— Кто здесь присутствует из роты разведки сто тридцатой дивизии?

Поднялось несколько человек.

— Передайте своему командованию, что я присваиваю Андрееву звание сержанта.

— Сержант — это мало! — говорит Андреев.

Следует новый взрыв смеха.

Тележников, не смутившись, отвечает:

— Будешь хорошо сражаться — получишь больше.

Казалось, что Андреев начинает переигрывать и сейчас сорвется: все висит на волоске, он ходит по лезвию ножа, вот-вот создастся недопустимо неловкое положение, и он провалится... Но нет, этот симпатичный пройдоха опять все сводил к взрыву смеха.

В конце концов выяснилось, что у него есть и парабеллум, только он побоялся, что на слете его отберут, и не надел. И получилось, что этот «простак» добился всего, что хотел: право носить трофейное оружие и нашивки в петлицы.

У нас три дня «клюквенных» — нет продуктов. Ходили в болотистый лес, собирали на кочках клюкву.

Несколько коротеньких записей о том, что я услышал на слете.

Тактика. Немец колол около блиндажа дрова. Разведчик Кириллов подкрадывался к нему, как к птице: птица поет — охотник движется вперед, птица умолкает — охотник замирает на месте. Когда немец ударял по полену, Кириллов делал шаг вперед. Так он и взял немца в плен.

Когда взлетела светящаяся ракета, трое разведчиков мгновенно прижимались друг к другу — в кучку, чтобы походить на кочку. Погаснет ракета — ползут дальше, пока не вспыхнет следующая.

Разведчики 121-й бригады залегли на краю деревни. Задание: захватить языка.

Дождались — идут немцы. Но в это время из крайней избы вышла женщина и закричала немцам: «Там рус, рус!»

Разведчики уничтожили несколько немцев, но задание выполнено не было.

Начальник Политуправления фронта спросил:

— Что же вы сделали с этой женщиной?

Тележников со скрытой иронией сказал:

— Ведь они же добрые русские люди.

Разведчик, который рассказывал об этом случае, смущенно молчал.

— Ну так что же вы сделали? — опять спросил начальник Политуправления.

Разведчик тихо сказал:

— У нее оказались маленькие дети.

Выступая в конце слета, Тележников клеймил такую доброту.

— Настоящий патриот должен был ее застрелить! — сказал он. Но у него, должно быть, что-то дрогнуло — он тут же добавил:— Я не говорю, что вы должны были обязательно ее убить. Вы могли хотя бы привести ее сюда. Она бы дала ценные сведения.

Борьба за повышение производительности труда: «Довести переливание крови до 6 литров в сутки вместо одного литра».

Язык:

Снайпер, довольный работой: «Убил — со смехом идешь домой».

«Попал под хождение — убил двоих; хорошо — немцев поменьшило».

Политрук заметил, что знаменитый снайпер Вознов, уничтоживший 129 немцев, когда увидит свою очередную жертву — немца, сначала издали перекрестит его, а потом сам перекрестится.

Атака. Два казаха подбадривают один другого:

— Смелее, смелее вперед! Ближе к аллаху!

Ветер такой сильный, что кажется — звезды мигают от его порывов.

Язык:

«Жрать хочется до потери сознания».

«Она стремительна в наступлении и слаба в обороне» (о медсестре).

Патриотизм складывается из личных страстей и привязанностей. Без этого он — абстрактная пустышка.

Командировка в 130-ю стрелковую дивизию

Из 130-й дивизии мне передали письмо.

«Товарищи! Прошу вас, сообщите мне, как погибла в бою с фашистским зверьем моя единственная доченька, снайпер, старший сержант Наташа Ковшова вместе со своей подругой Машей Поливановой? Не думайте, что у меня не хватит мужества узнать правду. Если его хватило у матери Зои Космодемьянской, то хватит и у меня.

Мой сокол! Мой любимый маленький друг! Мой солдате-ночек драгоценный! Я хочу знать о последнем годе ее жизни и борьбы так же подробно, как о всех остальных, которые мы прожили с ней неразлучно. Мы были друзьями, любящими друг друга, и мы расстались. Ната моя пошла на фронт, так же как я сама пошла в 1918 году, когда мне не было еще и 16 лет. Я — бывший красногвардеец.

Напишите о ней все, что вы знаете. Напишите также обязательно и о Машеньке Поливановой — вернейшем друге моей Наты, девушке, сражавшейся рядом с Натой в течение почти года и погибшей рядом с ней. В сердце своем я не разделяю их.

Н. Араловец.

Гор. Бугуруслан Чкаловской области. Горпочтамт. До востребования».

Я показал письмо Коблику. С глазами, полными слез, он сказал:

— Идемте в сто тридцатую дивизию! Я уже слыхал о ней. Там очень много девушек из московских вузов.

И вот мы уже шагаем по дороге...

Идти пришлось тридцать километров. Философ выбился из сил и зверски растер ногу — он пошел в одних носках, без портянок, и в огромных сапогах не своего размера. На полпути я посоветовал ему разорвать полотенце и превратить в портянки. Полотенце Коблик всегда носит в полевой сумке, но умывается очень редко, а в командировке — как вскоре выяснилось — и вовсе не умывается, если я ему не напомню.

Коблик сел, разорвал полотенце, но обернул только растертую ногу, а вторую половину полотенца засунул в сумку обратно.

Как раз в ту минуту пошел дождь. Коблик посмотрел на небо и, поднимаясь с камня, сказал совершенно серьезно:

— Мы выбрали неудачное место. Давайте выйдем из-под облака — оно небольшое.

Ночевали мы уже в 130-й дивизии. Утром спустились к Робье — я умылся, а Коблик обмыл растертую ногу. Обе половинки полотенца оказались такими грязными, что Коблик их перепутал и вытерся портянкой. Когда я указал ему на это, он мне не поверил, но, увидев на портянке следы крови от растертой ноги, он посмотрел на меня с выражением мистического ужаса и еще раз умылся.

У самой кромки Робьи сидели две девушки в гимнастерках и пилотках. Одна из них читала вслух Джека Лондона.

Удивительно!

Совсем близко от них то и дело ахает, бьет волною в уши, а по земле отдает и в ноги батарея. До рубежа —• рукой подать. Чуть подальше рвутся вражеские мины. Зеленый лужок обезображен следами разрывов, закидан выброшенным из воронок торфом. Кругом девушек не прекращающееся ни на один день напряжение боевых будней — романтика, трагедия, любовь и смерть, все. А вот их, девушек в пилотках, тянет к искусству. Мир, бытие надо взять в кадр, тогда оно становится понятным. Цветок растет на лугу и в поле, но этого мало — надо его срезать и поставить на стол в стакан с водой,— здесь он становится ближе и понятней.

Первую ночь мы провели в сооруженной саперами из тощих еловых жердей крошечной избушке команды духового оркестра. Нас приютил Кнушевицкий. В Москве он дирижировал первым в СССР джаз-оркестром.

Спать было не на чем. Хозяева сняли для нас дверь с петель и утвердили ее на двух скамейках. Ради тепла дверной проем завесили плащ-палаткой. Но дежурный музыкант так усердно накаливал печурку, что мне пришлось поджимать ноги — до того их жгло.

У Коблика сон куда более стойкий, чем у меня. Спать было не холодно, но он все время старался привалиться ко мне плотнее. Чтобы не упасть на землю, я вставал и, обойдя вокруг двери, ложился с противоположной стороны. Но Коблик тоже переворачивался и теперь теснил меня к другому краю. Мне пришлось несколько раз за ночь переменить место.