(Еще неизвестно, почему погибли гиганты: биологически исчерпали себя как вид или дело обстояло гораздо проще: изменились температурные условия на Земле—океане, начали иссякать корма и т. д.?)

Тогда что же? До самосознания человечества—детство? Затем до наших дней — зрелость? Затем — старость и гибель рода человеческого, не способного больше бороться за существование?

Или так.

Эволюция, прогресс так изменит социальную структуру человечества, что и сознание человека будет неузнаваемо иным, чем в наши дни, и человек превратится в существо, так же мало похожее на нас, как мы на обезьяноподобное существо?

Пусть хотя бы и так! Но и то существо не имеет права смотреть на нас как на неполноценных и неравноправных. Я равен тому существу прекрасного будущего в своем противостоянии мирозданию и в своей слитности с мирозданием.

Вселенная — единая материя, единство материи—в бесконечном сочетании вариантов, но материя повсюду равноценна.

«Дух» — особое состояние все той же единой материи.

Музыка — особое состояние материи, представляющее собою единство производящего звукосочетания и воспринимающего их. Музыка, зафиксированная в нотах,— это только еще возможность, а не сама музыка. Если никто не воспроизведет, никто не проиграет вслух и никто не услышит этой музыки — ее не существует.

Прогресс возникает не от сознательного стремления к нему, а как результат необходимости прокормить большее число людей, чем в предшествующую эпоху.

Было время, когда для того, чтобы прокормить какую-нибудь племенную группу первобытных людей, достаточно было рыболовного крючка, дубинки для охоты и собирательства на определенном участке земли диких плодов и мелких ползающих съедобных тварей. С ростом числа людей уже невозможно было всех прокормить крючком, дубиной и собирательством. Появилась более совершенная рыболовецкая снасть, лук и стрела, первые зачатки земледелия. Этот прогресс шел от потребностей живота и был движим голодом. И лишь постепенно, на более высокой стадии развития, начало вмешиваться в этот ход событий сознание человека, тысячелетиями созревавшее в самом процессе труда, затрачиваемого на устройство логова, охотницкой снасти, собирания, а затем и возделывания плодов и злаков.

Откуда это у героя романа? В детстве он жил бедно. У богатых людей были куклы, игры, развлечения — все блестящее и дорогое. И что же, значит, этих людей надо признать более полноценными? Ведь ощущение от нищей, тряпичной куклы ребенка бедного, разве оно выполняет не ту же функцию, что от роскошной куклы богатого? Разве кукла бедного меньше дает радости и возможности для воображения, чем кукла богатого? Разве «противостояние» мирозданию героя романа в детстве, с его рекой, лодкой, лугами и рощами,— неполноценное по сравнению с переживаниями богатых детей?

Вот откуда все философские построения героя романа.

Если бы его обвинили: вы против прогресса и цивилизации, может быть и против машин, он бы ответил: «Нельзя быть за цивилизацию, за прогресс или против него, как нельзя быть за существование земного шара или против него. Все это — проявление жизни, естественный, неизбежный процесс. Цивилизация — это вторичное явление, производное, результат от стремления человечества прокормить все возрастающее количество людей. Постепенно в этот процесс перестроения человеческого муравейника включается все более мощно духовная, интеллектуальная жизнь человека. Чем больше будет населения земного шара, тем выше будет уровень цивилизации.

Человек, человечество только должны направлять все свои усилия на то, чтобы гармонически и наиболее полно раскрыть все свои творческие возможности и как растение— расцвести во всей своей красоте и славе и принести плод».

Все это я записал на кладбище. Ушел сюда сразу после завтрака, чтобы никто не отвлек, не помешал. Многое из записанного — отголосок нашей вчерашней прогулки с Кобликом. Я опять вел спор с Кобликом от имени воображаемого героя.

Жнут рожь! А где же лето?

В «Правде» передовая: «Подготовка к зиме в тылу». А где же лето?

Со вторым фронтом происходит что-то не то... Это угнетающе действует на всех нас.

В Америке и в Англии прошла волна митингов — участники требуют скорейшего открытия второго фронта.

В США даже на заборах появляются такие надписи: «Наносите удар на Западе!», «Не подводите русских!», «Прекратите саботаж второго фронта!»

В Англии рабочие одного военного завода передали Черчиллю заявление: «Рабочие завода хотят, чтобы второй фронт в Европе был создан без промедления. Мы недовольны тем, что правительство не предприняло наступления в 1942 г. и допустило, чтобы Красная Армия несла всю тяжесть борьбы с врагом».

Все это говорит о том, что второй фронт дальше от нас, чем мы надеялись.

Какой странный, не августовский, а прямо-таки зимний закат. Мелкий дождик и мглистое-мглистое зимнее солнце сквозь занавеску дождя.

Тяжело на душе. Тяжелые, -трагические для Родины дни.

Кому в самом деле нужна сейчас моя работа?!

7 августа. Бор.

В Особом отделе мне дали возможность побеседовать с русским человеком, который будто бы убежал из немецкого плена в Эстонии.

Трудно представить себе, что этот человек был командиром Красной Армии, командовал батареей. Бледный, густо заросший неопрятной бородой. Все ярко в его лице: яркая, обморочная бледность, жгуче-черная борода, остро блестящие, темные глаза. И все-таки чего-то не хватает, чтобы можно было назвать его вполне человеком. Одиннадцать месяцев фашистского плена.

О плене рассказывает страшное.

В лагере ежедневно 90 —100 смертных случаев от истощения. Один из пленных, по приказу немцев руководивший захоронением, вел нелегальную запись: за одиннадцать месяцев он схоронил более 20 тысяч советских пленных. Мрут от голода.

Комендант лагеря — русский, зверь с резиновой дубинкой, из репрессированных кулаков. Когда он заболел, то побоялся ложиться в госпиталь с русским персоналом, где работали пленные врачи. Но немцы заставили его лечь. На другой день он был уже мертвый.

Собеседник мой говорил очень тихо, робко, бесцветно, даже о таких вещах, как, по его словам, «радость при виде красноармейцев», когда ему наконец удалось перейти линию фронта.

Может ли он быть завербованным? Не знаю!

Внешний вид его вызывает естественное сочувствие (словно полный тихих надежд душевнобольной, только что отпущенный из психиатрической больницы), но, несмотря на это, я не могу ему во всем верить. Мне нужно было бы еще долго и много разговаривать с ним.

Взят он в плен немцами, когда спал. Рассказал об этом очень правдоподобно, может быть, только слишком уже подробно и последовательно.

8 августа. Шутовка.

Перешел в избу № 13. Ее заняли под ДК, но сейчас все сотрудники в командировке. Наконец-то я один.

Разбираю материалы для работы и вижу в окно: по дороге идет древний старик. Хозяйка говорит, что ему около ста лет. Громадная палка в руке, как шест. Идет и качается, если бы не шест — упал бы. Ватная распахнутая куртка, белые холщовые портки. Голова ничем не покрыта: волосы седые с чернью. Босой. Крупное мужественное лицо. Глаза закрыты — от дряхлости у него нет сил поднять веки. Время от времени он пальцами приподнимает веко правого глаза, потом идет дальше. Ветер шевелит его легкие волосы.

Издали фигура кажется созданной для трагедии. Есть что-то в нем от Короля Лира. Голова слепого пророка. А всего-навсего человеческая дряхлость и немочь.

Язык:

«Беседа из-под закурки».

«Вертит как цыган солнцем».

«В голосе начальника АХЧ слышен металл.— Вот именно: это звон жести от консервной банки».

«Ломается, как свинья на веревке».

«Танки хоботом водят, посматривают».

9 августа.

Вышел на огород у нового жилища. Вечер. Свежеобтесан-ные, ярко-оранжевые бревна моста через речку освещены вечерним солнцем.

По ту сторону стоит мальчик. Издали он поразил меня своим сходством с моим сыном. Все похоже: закатанные рукава рубашонки, трусики, тюбетейка, оттопыренные ушонки и привычка держать пальцы около рта. Вспомнил, как мы то и дело останавливали его с М. М., чтобы он не теребил нижнюю губу. Даже стоял этот мальчик в похожей позе: чуть выставив вперед свой живот.

Я вышел на улицу, подошел ближе — иллюзия и очарование не исчезали. Я сел на бревне около моста и все время смотрел на мальчика, не переставая думать о сыне.

Потом по берегу пробежала белая лошадь — мальчик посторонился и стал плохо мне виден. Я ушел.

11 августа.

Стог сена, под ним Коблик и я, после обеда.

Луг, мох, серые камни, в тени сиреневые, голубоватофиолетовые. Солнце и облака. Тихо. Где-то — от нас кажется, что в тылу,— звуки боя.

Коблик. Мы слишком долго жили инстинктом и верой. Нам не хватает самосознания. Тот, кто ответит, кто мы и что мы, войдет навсегда в историю литературы. Пусть это будет на тридцати страницах или на ста — значения не имеет.

Он очень интересно говорил: провел линию от Эпикура через Лейбница и Гегеля к марксизму, к вечному движению вперед к свободе.

Эпикур близок Коблику интеллектуальной свободой. В Европе человека интеллектуально освободил Лейбниц. Гнетущий, величественный, как средневековый монастырь, мир Спинозы с его субстанцией — частицей — человеком вдруг обернулся свободной самостоятельной монадой. Весь мир — комплекс свободных, ощущающих, самостоятельных индивидуумов — монад.

Несмотря на все величие Спинозы, его философия гнетет религиозной растворимостью, ничтожностью человека в окружающем. (Для созерцательных характеров, мне кажется, тут есть и прелесть: слияние с мирозданием, уничтожение одиночества (амортизация одиночества), молитвенное сосуществование с вселенной, подобное слушанию музыки.)

Как-то Гейне, прогуливаясь с Гегелем, сказал ему:

— Как это вы, диалектик, признающий великую роль силы отрицания, могли прийти к такой формуле: «Все действительное — разумно»?

Гегель огляделся по сторонам и сказал:

— Но ведь есть и другая формула этого самого: «Все, что разумно, действительно».

Энгельс по этому поводу сказал: «Был единственный человек в 30-х годах нашего века, кто за туманными и абстрактными формулами гегельянщины смог раскрыть ее действительно революционное содержание. Правда, это был Г. Гейне».

— Где об этом можно прочесть? — спросил я у Коблика.

— У Гейне есть работа: «К истории религии и философии в Германии». Кажется, там. А у Энгельса могу сказать вам совершенно точно: на второй странице его книги «Людвиг Фейербах...».

Рассказав мне об этом, Коблик неожиданно прочитал стихи Гейне:

Бей в барабан и не бойся,

Целуй маркитантку под стук.

Вся мудрость житейская в этом, Весь смысл глубочайших наук.

Спросил Коблика:

— Кто из древних философов вам ближе? Он долго думал и сказал:

— Мало что от них дошло. Но все вообще античное — возьмите трагедии — уж очень чуждо нам чем-то языческим, варварским. Над всем — Рок. Ближе других мне Сократ и Эпикур. Сократ впервые занялся изучением самого процесса мышления. Его можно считать отцом европейского интеллектуализма. Аристотель мне кажется скованным человеком. Он раб идей, а не властелин их. Правда, он проделал это с величием божества, но все-таки в нем не было свободы.

Таков же и Гегель.

Сократ был человечнее их. Мне близки те философы, мышление которых как-то связано с человеком, с вопросами этики.

Аристотель и Гегель стоят над всем этим.

Вот почему мне близок Эпикур, марксизм.

Смерть философа Бергсона.

В Париже немцы объявили о регистрации евреев. Бергсон стал в конце длиннейшей очереди. Ветер, дождь...

Подошел к очереди немец, лейтенант, и сказал:

«Господин Бергсон, идите домой — вас это не касается».

Бергсон ответил:

«Я еврей!» — и продолжал стоять.

Он простудился, слег в постель и через несколько дней умер.

Коблик. На наш мозг слишком многое давит. Мы скованы. Человек грядущего будет свободен, его сознание будет раскрепощено от условных понятий. Сколько у нас расплывчатых формулировок! Фашизм паразитирует на расплывчатости философии и морали западноевропейских стран. Сколько работы социологам! Им надо бы заняться модернизацией всего мира понятий для нашей эпохи.

Следовало бы написать книгу — историю познания, историю возникновения тех или иных понятий. Известно, например, что в Милетской школе еще не существовало понятия причинности.

Если бы удалось изучить историю самосознания, для нас стала бы ясной сама структура нашего самосознания. Мы освободились бы от очень многого, и сознание стало бы свободным. Мы сняли бы с нашего сознания условности, нас сковывающие,— привески от старого мира.

Во времена страшных бомбежек, когда немецкая авиация господствовала в воздухе количеством и качеством, наши летчики дрались героически.

23 марта четыре наших самолета (один — ЯК-1 и три ЛАГ-3) встретили сорок один немецкий бомбардировщик Ю-88 под прикрытием двух «мессершмиттов-100». ЯК-1 бросился на двух «мессеров», отвлек их на себя и позволил остальным истребителям схватиться с немцами,— двух «юн-керсов» они сбили.

Немцы называют У-2 «кофейная мельница» (звук работающего мотора). У нас у самих много прозвищ для этого мирного, симпатичного, почти домашнего существа. Горькая, дружелюбная ирония: «народный мститель». Просто ирония: «огородник» (низко летает над огородами, избегая встреч с врагом), «примус» (по звуку), «балалайка» (много на нем фанеры, из которой делаются балалайки).

Немцы называют его и «Зеленым Генрихом» (герой романа Келлермана).

«Народный мститель» вполне оправдывает себя как ночной бомбардировщик. Он берет две бомбы по 100 килограммов каждая. Взлетная площадка — близко от рубежа, и это позволяет бомбить ему за одну ночь раз десять — пятнадцать.

Он не дает спать немцам. Был случай, когда он так их измотал, что они даже оставили деревню Белебеиху и закопались, замаскировались в лесу.