Саша Королев рассказал мне о случае, про который он узнал во время своей последней командировки в бригаду Балабухи.

Когда немцы захватили Коровитчино, коммунист Мищенко получил шесть пулевых ранений. Его взвод был смят немцами на деревенском кладбище, и часть наших бойцов попала в плен. Мищенко кое-как перевязал индивидуальными пакетами свои раны и притаился между холмиками могил.

Он видел, как немцы заставили наших пленных бойцов выносить с кладбища раненых немцев. Один из бойцов споткнулся, неся раненого, и уронил свой конец носилок. Немцы тут же пристрелили его.

После того как раненые немцы были убраны с кладбища, наших бойцов заставили раздевать убитых красноармейцев. Мищенко успел к этому времени зарыть свой партбилет в могильном холмике. Подошли раздевать и его,— это были бойцы из его же взвода: Еропкин и Башмаков. Он им сказал вполголоса: «Не смейте — я еще живой!» Но один из немцев услышал голос «убитого». Мищенко принесли в штаб и начали допрашивать. Он ничего не сказал. Тогда его ударили по голове, и он потерял сознание. Его выбросили в сени.

В это время наша авиация начала бомбить Коровитчино. От воздушной волны полетели стекла. Немцы начали выскакивать из избы, побежали к щелям. Оставшись один, он сполз по приступкам в огород и залег среди картофельных гряд — в здешней сырой местности их делают очень высокими.

На этом огороде наши санитары и нашли истекающего кровью Мищенко, когда бойцы Балабухи отбили Коровитчино у немцев. Подошел к нему и сам Балабуха. Мищенко был очень слаб, но у него хватило сил показать, где он зарыл свой партбилет. Стряхнув с обложки землю, Мищенко припал к билету губами.

Я написал очерк об этом случае. Газета напечатала его. Всем агитаторам он понравился; Губер буквально сиял, всем показывая свой золотой зуб, как будто бы это он написал очерк и писал его своим золотым зубом.

Куницын охладил наш пыл. Он позвонил мне и объяснил очень мягко, как беспартийному, что член партии никогда не должен расставаться со своим партийным билетом.

Надо полагать, что с Губером, отвечающим за правильную линию в газете, Куницын разговаривал в других тонах. Во всяком случае, Губер долго после телефонного разговора не показывал нам своего золотого зуба.

Другой эпизод под Коровитчином (тоже рассказал мне Королев).

Немцы окружили четырех бойцов. Командир отделения разведчиков Алексеев был тяжело ранен. Трое его товарищей решили пробиться к своим. Они хотели вытащить с собою Алексеева на плащ-палатке. Он отказался. «Вы идите,— сказал он,— а я помогу вам огнем».

Трое стали ползти и пробиваться. Алексеев стрелял по немцам из автомата, отвлекая огонь на себя. Когда патроны подходили к концу, он крикнул: «Товарищи, прощайте!» Они видели, как он успел дать короткую очередь себе в грудь.

Язык:

«Грязно-рыжая, как будто заржавленная голова».

«На данном огрызке времени».

«У нас выколупливается, налаживается самодеятельность».

«Меня отнесли на носилках под лучи — на лучах врач сказала: «Вы недолговечны».

«Она очень хорошенькая на разговор».

«Красивая, как гадюка».

14 июля.

Наши освободили Великое Село.

Тем временем 11-я армия взяла Василевщину, перерезала единственную пригодную для колес дорогу, по которой Старорусская группировка немцев общалась с 16-й армией в Демянском котле. Куницын сказал: наша задача — опять наглухо замкнуть в мешке 16-ю армию.

Опасаясь окружения, немцы ушли из деревни Быстрый Берег. Конечно, они заминировали все, что возможно. Разгадать секреты вражеских минеров очень трудно. Одну из ветхих избенок саперы решили просто взорвать, бросив в нее пару противотанковых гранат. Но хозяйка-старушка взмолилась, просила пощадить последнее ее убежище.

Начальник инженерной службы батальона пожалел ее. Сапер по его приказанию начал разминирование, а инженер стоял на пороге метрах в двадцати. Первую мину натяжного действия сапер заметил сразу: от ручки двери к ней была протянута проволока. Обезвредив ее, сапер вошел в горницу; ничего подозрительного он там не обнаружил. Когда он дошел до середины — все взлетело на воздух. Мина нажимного действия была положена под половицу. Удивительно, что сапер остался жив,— его только оглушило; удар исходил от центра и взрывной волной избу вместе с крышей разбросало в разные стороны. А саперный инженер был убит на дороге бревном.

16 июля.

Ко мне подошел Саша Королев, положил передо мной армейскую газету.

Я прочел на первой полосе:

«Военное искусство и воинская доблесть.

Сегодня мы помещаем материал о замечательном подвиге мл. сержанта Федора Чистякова. В одном шестичасовом бою он уничтожил свыше 200 фашистов.

Об умелых и опытных воинах говорят, что они так знают свое оружие, словно сделали его сами. К Федору Чистякову эти слова применимы в буквальном смысле — он сам собрал из найденных частей станковый пулемет, которым действовал в этом бою».

Федя добился-таки своего — он войдет в историю Великой Отечественной войны.

Михаил Светлов уже написал стихи, на днях они тоже появятся в газете. Там есть такие строфы:

Замолкли под вечер раскаты боев. Темны коридоры траншей.

Возьми-ка гитару, Василий Славнов, И спой и сыграй для друзей.

И питерский слесарь — наш друг Чистяков Прилег за «максимом» своим.

А зарево новых победных боев Уже полыхает над ним.

Завтра иду в лыжный батальон.

Необычайную картину застал я в лыжбате. На леса и болота спустился нерукотворный, невообразимо красивый вечер с густо-шафрановыми переливами красок в небе, которые истончались, нисходили до бледного аметиста. На переднем крае стояла такая удивительная тишина, словно Федя истребил не только «свыше 200», но и всех врагов вообще, и к тому же убрал с неба всю хмурь, не оставив на нем ни единого пятнышка.

Под березками вокруг Феди сидело все батальонное начальство и даже комиссар бригады. Все пели, порою чокаясь алюминиевыми кружками с разбавленным спиртом, а комбат Василий Славнов перебирал струны гитары.

Дали кружку и мне. Я тоже пел вместе со всеми и, обретя удивительное чувство свободы, вновь и вновь остро ощутил, что такое фронтовое братство, до радостного озноба в душе, до состояния, близкого к ощущению пронзительного счастья. Но для полного счастья не хватало все же слишком многого: чтобы война уже закончилась, и чтобы все из могил поднялись, стряхнули бы с себя землю и вместе со всеми нашими родными и близкими сидели бы сейчас вместе с нами и пели, и чтобы это длилось без конца, не обрывалось никогда.

У Феди Чистякова забинтована левая рука, повязка ослепительно белая,— должно быть, перевязали совсем недавно. Он тоже пил и пел, но почему-то оставался все время очень грустным. Почему? Может быть, ему не хватало тех, кто лежит в могиле? Он стал больше курить и глубже затягиваться, но словно бы помолодел еще больше. Хотелось отобрать у Феди кружку и сказать: «Детям пить нельзя!»

Перед сном я спросил Федю: почему он-такой невеселый? Он дал мне прочитать письмо. Ночи стоят белые, ленинградские, заря сходится с зарею,— читать можно, не напрягая глаз.

Когда я кончил, тихий Федя был весь в слезах. В письме говорилось, что отец Феди «погиб на боевом посту», а бабушка лежит в Ленинграде под развалйнами дома, в который попала немецкая бомба.

Письмо вручили Феде, когда бой уже начался: немцы полезли на Астрилово. Не страшась больше никаких взысканий, Федя в четвертый раз пошел к Славнову и снова попросился в бой. Про письмо он не сказал ни слова.

Случилось так, что как раз в эту минуту замолчал Федин пулемет. Славнов приказал Феде бежать в Астрилово, устранить помехи в пулемете и тотчас же вернуться и доложить, что там происходит. Он отдал Феде свою каску. Федя взял автомат, два диска, две гранаты и побежал.

Помеху в пулемете — простой перекос ленты — пулеметчик мог бы устранить и без Феди, но он был уже тяжело ранен.

Как только Федя наладил пулемет и, взглянув через амбразуру блиндажа, увидел немцев, он уже больше за весь этот день, за шесть часов боя, не вспомнил ни разу, что он должен вернуться к Славнову и доложить обстановку.

Немцы, подумав, что пулемет уничтожен, поднялись и шли на блиндаж во весь рост, по совершенно открытому месту, по астриловским огородам. Вот здесь Федя и уложил их больше всего. От деревни не осталось даже фундаментов — весь кирпич давно уже разобрали на печки-времянки. Когда немцы залегли, Федя продолжал бить их на земле, на выбор — укрыться им было уже негде.

В блиндаж вскочил комроты Высоцкий.

— Федя! — крикнул он.— Обходят по кустам!

Узкая щель амбразуры не позволяла вести круговой обстрел. Высоцкий помог Феде вытащить пулемет на потолочный накат блиндажа. Сверху хорошо было видно, и Федя принялся стричь длинными очередями мелкий кустарник, выбивать из-под веток фашистов. Пулею с головы Феди сбило каску. Комроты Высоцкий надел ему пробитую пулей каску снова. Несколько раз в кожухе закипала вода. Раненые, те, кто не мог больше отстреливаться, носили из воронки в пилотках воду.

Немцы вызвали авиацию. Бомбы начали перепахивать астриловские огороды. Осколком Федю ранило в левую руку. Пришлось уйти с крыши блиндажа. Внизу, под накатом, Высоцкий перевязал Федю. Немцы опять подумали, что пулемет уничтожен, и, когда авиация отбомбилась, повели подошедшее пополнение снова во весь рост. В этот раз Федя тоже уничтожил их немало.

Когда в газете читаешь голую информацию: «Водном шестичасовом бою он уничтожил свыше 200 фашистов»,— это вызывает недоверие. Как же так? Немцы сплошные дураки, что ли? Их загипнотизировали и они как слепцы лезут под пулеметную струю?

Все дело в том, что за шесть часов боя Чистяков множество раз менял свою позицию: то бил через амбразуру блиндажа, то вытаскивал пулемет и стрелял с потолочного наката, то умно выбирал себе точку в исхлестанном пулями и осколками кустарнике.

Весь день продолжалась эта кровавая игра в кошки-мышки. За шесть часов Федя расстрелял 3500 патронов — все ленты. Конечно, пулемет, а вместе с ним и Федя были бы давно уже уничтожены, если бы Федя оставался на одном месте.

Когда кончились ленты, Федя работал автоматом, а когда иссякли все диски, бросал гранаты. Уже в сумерках он сделал последний в этот день выстрел — убил немецкого офицера, заходившего с тыла. Выстрелил Федя в офицера из пистолета, который отдал ему Высоцкий, к тому времени уже раненный.

Совсем стемнело. Раненых перенесли вброд через Каменку и здесь, на другом берегу, принялись окапываться. Как пишут в таких случаях: «Атака немцев захлебнулась», на другой берег прорваться им не удалось,— их не пустил маленький повар, ленинградский слесарь Федя Чистяков.

20 июля.

Моя беда в том, что я всюду ношу с собою самого себя. В лучшем случае я буду иметь записки своих переживаний на войне, помимо примелькавшихся боевых эпизодов и анекдотических случаев из фронтового быта. Будут у меня отдельные эпизоды, сцены, но в живую душу тружеников войны проникать не удается. Вероятно, не умею. Нет психологических находок. Я мало вхожу в понимание людей, может быть, все из-за той же возни с самим собой.

Конечно, я лирик, созерцатель. С таким вооружением трудно вести оперативную работу не только в армейской газете.

Пленные немцы называют нашу «катюшу» «Полевая булочная», «Ураган».

Роман. Может быть, один иэ главных героев романа — писатель? Ну то, что переживал я.

Показать, как ходит писатель по дорогам войны (мои уже бесчисленные командировки), видит детали, сцены — отдельные элементы фронтового бытия, знает множество боевых эпизодов, но целое в его сознании никак не складывается, и понимание главного героя всенародной трагедии — рядового бойца — писателю все еще недоступно.

Уже второй номер «Красной звезды» появляется с повестью Гроссмана «Народ бессмертен». Первый отрывок как раз тем меня и обрадовал, что герой мыслит, и я с особой силой затосковал о встрече с Василием Семеновичем. Во втором отрывке заметна торопливость. Он сам писал мне из Чистополя: «Тесто еще не взошло, а я его — в печь». Слишком рано с такою подробностью говорится о людях, к которым у читателя еще не возник интерес. Подробно можно описывать после того, когда читатель уже начал пристально следить за героем, который заинтересовал его по самому ходу действия.

Записываю это в тетрадь, потому что верю — Василий Семенович жив, иначе его фамилия была бы дана в траурной рамке.

Есть приказ Сталина, говорящий о потере Керчи, как о крупнейшем поражении за все время войны.

Разгром под Керчью решил судьбу Севастополя и развязал немцам руки для удара на Воронеж и юго-восток. Немцы на два дня опередили наше генеральное наступление с выходом к Перекопскому перешейку.

Они теперь рвутся в обход Ростова, на Кубань, на Каспий — к нефти. К нефти же рвется и Роммель в Африке, через Египет. Будем надеяться, что немцы нефть все-таки не захватят.

Есть предположение, что смазочных масел Германии хватит только до сентября. Не знаю, уже сколько раз специалисты ошибались в подсчетах. Ясно только одно: нефть Гитлеру нужна, и ему необходимо добиться решающих успехов до открытия второго фронта.

Стратегическое положение Ударной так своеобразно, что среди приезжающих к нам работников штаба фронта есть выражение: «Отправиться к немцам в тыл».

21 июля.

Дождь. Дождь всю ночь. Ну и, конечно, газеты не пришли — посадочная площадка раскисла.

Последнее время нас очень хорошо кормили, теперь опять все разладится. Только бы успели подвезти боеприпасы. Разведка сообщает, что немцы подбросили шесть дивизий.

11-я армия перерезала большую дорогу из Старой Руссы на Демянск, у немцев остался только проселок. Перешеек стал еще уже — он простреливается и нами, и 11-й армией, стоящей против нас по ту сторону перешейка. Возможно, что опять возьмем в кольцо 16-ю, но что толку? Надо бы уничтожить всю Демянскую группировку. Впрочем, хорошо уж и то, что мы оттягиваем на себя какие-то силы в дни, когда на юге решается судьба войны, решается наша судьба.