Мы все взбудоражены. Ведь не было еще ни одной командировки, когда бы нам не задавали одного и того же вопроса: «Когда же наконец будет второй фронт?»

Теперь у нас есть телеграмма, которую Молотов, побывавший в Лондоне и Вашингтоне, отправил президенту Рузвельту:

«Возвращаясь на родину, я позволю себе еще раз выразить Вам, Господин Президент, свое большое удовлетворение личной встречей с Вами и той полной договоренностью, которая была достигнута в отношении неотложных задач по созданию второго фронта в Европе в 1942 году для ускорения разгрома гитлеровской Германии...»

Надо, чтобы каждый боец и командир узнал об этом как можно скорее. Завтра двенадцать человек из Политотдела армии отправляются с докладами в дивизии и бригады.

По дороге в часть мне надо пробираться через страшное болото «Десятинный мох». Вот где настоящая-то журавлиная родина!

Я пошел этим путем один не ради экзотики. Если объезжать болото на машине, надо шестьдесят пять километров подпрыгивать в кузове по бревенчатому настилу. Такой балет не для моего желчного пузыря. Приходится идти напрямик двадцать семь километров. А там уже до Марева пустяк — девять километров попутной машиной.

Раньше я знал только по книгам, что существуют болота со знаменитыми коварными «окнами». Идешь, идешь по такому болоту, под тобой прогибается зыбкий травянисто-моховой покров, а под ним — бездна. Вдруг покров прорывается — конец! — провал в «окно», спасения нет!

Вот такою зыбью и начинается «Десятинный мох». Покров на нем изумительно яркого, сочного изумрудного цвета и похож на старательно подстриженный газон. Но это — мох, густо прошитый и туго переплетенный травяными корнями.

Едва я шагнул по этому мху, меня сразу же охватило отвратительное чувство страха. Все подо мной закачалось, и почва начала уходить из-под ног. Я тотчас же побежал, боясь остановиться хоть на мгновение. Вместе со мной по мху под тяжестью моего тела шла зеленая волна. Все дышало, чмяка-ло, хлюпало под моими сапогами. Я уже хотел плюхнуться на мокрый мох плашмя, но заметил телефонный провод, подвешенный к шестам. Это сразу меня успокоило: значит, все-таки люди здесь проходили. Правда, связисты могли пользоваться лыжами — это на нашем болотном фронте иногда бывает даже летом. Но страх у меня исчез.

Метров через полтораста зыбь заканчивалась, и там стоял небольшой помост, сколоченный из двух досок. Дальше шла прямая, как бечева, водяная тропка, похожая на щель в моховом покрове. Казалось, что помост сделан тут для того, чтобы человек мог постоять на нем и как следует подумать: хватит ли у него смелости идти дальше. Потом думать будет поздно.

От этого помоста начинается переход через основное болото шириною в километр с четвертью. Вглядевшись в темную, как хлебный квас, торфяную воду, я заметил на полуметровой глубине два бревнышка, сбитые вместе. Они лежат рядом на поперечном упоре, уходящем глубоко в воду. Вот по таким бревнышкам, которые затопила вода из-за дождливого лета, и надо идти километр с четвертью. Бревна видны только в спокойной воде. Но когда идешь, буровишь воду сапогами— сам черт ничего не увидит: можно идти, только щупая бревно скользкими подметками.

Я думал, что там, где кончится одна пара бревен, впритык к ней начинается другая пара. Ничего подобного: между бревнами — разрыв, промежуток. На первом же таком разрыве я сорвался и не достал дна. Хорошо, что я успел ухватиться за бревна и повис на них. Моя полевая сумка вместе с этой тетрадью всплыла над водой, как пузырь. Я до самых плеч был облеплен длинными волокнами мха-плывуна. Когда я разулся, то нашел мох даже в складках портянок.

И все-таки в этом путешествии была своя незабываемая прелесть. Болото покрыто пухлыми, как плюшевые подушечки, кочками. Их увивают стебли клюквы с изящными миниатюрными листочками, которые симметрично насажены на стебель, тонкий как нитка. Кое-где по болоту расставлены чахлые сосенки высотою под потолок избы, называемые «седухи». Они обросли белесыми космами мха и лишайниками.

Пасмурно В разных концах болота трубно, удивительно мелодично перекликаются журавли. Ничего похожего в своей жизни я еще не видел. Настоящая журавлиная родина.

За Грехневом, на сухой дороге, я встретил в лесу древнего старика (потом я узнал, что ему 92 года); он быстро-быстро перебирал лаптями тропу. Высоченный, худой, ноги тонкие, до самых колен спеленаты белыми онучами, по икрам туго обкручены ремешками — «оборами» от лаптей.

Старик торопился в Шутовку. Спросил, можно ли сухо пройти по бревнам через «Десятинный мох», и приуныл, когда я сказал, что там может пройти только Иисус Христос, который ходил по морю, «как по суху».

Старик, по его словам, шел в Шутовку добывать себе ружье. Когда здесь были немцы, успели отобрать охотничьи ружья у местного населения.

— А без ружья,— сказал старик,— я не способен себя оправдать. Без ружья — мне гроб с барабаном! А с ружьем я могу прокормить всю деревню. Звери сами меня ищут: лоси подходят аж к поскотине; адресат медведя мне тоже известен. Энтот барин от меня не хоронится. Медведя я никогда не едал — медведя я бью для ради собак: мясо посолю, зарою в земь и потихоньку скармливаю. А лосину уважаю,— стюдень от лося до того крепок — нож не берет. А главное, от свинины быват отрыжка, от лося — никогда.

— Дети есть? — спросил я.

— Расторговался,— ответил старик,—которого женил, которую отдал замуж. Теперь я вольная птица. Старший сын у меня — орел: под всеми парусами плавает в окияне. Младший тоже не промахнулся: приватный доцент по глазным болезням, даже может очки прописывать. Есть у меня дети, которые учителя. Дочь Мария способна изобразить ваш портрет, как на фотографии. Ни одного пьяницы — все прилежные слуги государства, все умные работники. У дочерей тоже все в полном порядке: народили ребят — дай бог каждому, я уже качаю правнуков. Свой урок я сделал — будя! Могу остатние дни догулять на вольном воздухе. Кабы мне возвер-нуть ружье, я вполне себя оправдаю. А если опять придут немцы — уйду к партизанам.

Старик задумался, пристально глядя в лесную густель своими еще ярко-голубыми глазами, которые поблескивали от старческой слезы, как стеклышки. Глаза резко выделялись еще и оттого, что кожа лица от многолетия стала как бы дубленой, похожей на пергаментный переплет от редкостной книги. Чего бы я только не дал — позволь мне старик прочитать эту книгу! Но он торопился.

— Плевать! — неожиданно сказал он.— На озере Жо-тор у Ваньки Сметанина в кустах спрятанная душегубка. А из Жотора есть переузочек в «Десятинный мох». Говоришь, шел по колено? Душегубка даже не чиркнет. Обратно — таким же походом. Ружьем я раздобудусь — это точно!

И старик засеменил лапотками по хорошо утоптанной тропинке. Шел он не горбясь, а даже наоборот — несколько откинувшись назад, словно боялся споткнуться и упасть.

Закончив в Мареве свою работу, сделав в частях несколько докладов и ответов на кучу вопросов, я возвратился в Шутовку. Однако я не решился повторить «хождение по водам» через «Десятинный мох». Пришлось-таки мне трястись на попутных машинах по бревнам настила. Хорошо еще, что ехали медленно,— на узкой дороге мешал встречный поток машин и местных жителей, которых выселили из деревень. Опять попалась мне та же самая старушка с самоваром за спиной вместо вещевого мешка. За все эти дни она успела дойти от Коломны только до Суханова. Но свою крошечную внучку она сумела пристроить на чью-то «беду» — девочка сидела в повозке поверх огромного узла. Что есть сил вцепившись ручонками в этот узел, она непрерывно мотала светловолосой головенкой, как бы считала каждое бревно, на котором подпрыгивали оба колеса «беды».

20 июня.

В седьмом отделении слушали по радио немецкие передачи, больше всего музыку.

Старший инструктор Вагнер показал нам снимки, вынутые из кармана убитого ефрейтора. На одном засняты голыми брошенные на землю замученные люди. Трупики детей. На другом — старики — местечковые евреи — сидят на скамеечке; какой-то подлец — молодой еврей в кожаном пальто, чтобы угодить фотографировавшему стариков немцу, держит одного из них за пейсы. Еще снимок: наш летчик в фетровых бурках с отворотами. Он сидит на кушетке, лицо закрыл обеими руками; он еще дышит, но это уже труп — вся поза говорит о том, что этот человек уже погиб.

21 июня.

Дожди, непрерывные дожди. Болото, лес и дожди.

Ходил на Ловать к истребителю танков Харченко. Хочу понять внутренние импульсы, психологическую основу героизма. Все хотят жить. Что удерживает бойца на переднем крае в минуты смертельной опасности?

Коблик вчера сказал: «Если бы писателю удалось показать внутренние пружины героизма, раскрыть до конца его психологию — это было бы равносильно величайшему научному открытию».

Деревянная прусская формула Фридриха Великого: «Солдат должен палки капрала бояться больше, чем смерти» — к нам не имеет никакого отношения.

Так вот Харченко.

Он мне сказал: «Товарищ старший политрук, мне всегда удавалось то, к чему я стремился».

Я спросил: «А что бы вы хотели после войны?» Он задумался. «Хотел бы увидеть Сталина, Молотова, Ворошилова, наших маршалов. Поехать домой, отдохнуть и начать работать. Хотел бы работать военкомом. Я знаю это дело, знаю у себя военкомат». И добавил: «Признаюсь вам еще в одном желании: хочу быть героем. Или погибну, или — героем! Другого выхода, я считаю, мне нет».

В детстве он любил разводить цветы, за это дразнили девушкой.

Со своим расчетом Харченко истребил пять танков из ПТР. Его товарищи, увидев первое чудовище, которое шло на них, хотели открыть огонь. Харченко удержал их, чтобы подпустить танки ближе и ударить вернее. Вдруг видит, что танк идет с красным флажком. Напарник Епанчинцев обрадовался:

— Наш!

— Не шевелись! — крикнул на него Харченко.— Замри— это провокация, это фашисты!

Танк шел в одиночку, снижая скорость. Харченко дал ему пройти метров на пятьдесят в тыл к себе. Все замерли. Танк остановился, из люка вылез человек в белом халате с красной звездой на груди.

Епанчинцев опять сказал:

— Наш!

Харченко ответил:

— Провокация! Ульянов, ударь его прямо в звезду!

Ульянов выстрелил из винтовки. Фашист упал головой под гусеницу. Епанчинцев пробил танк из ПТР и зажег его. Так же близко подпустили еще четыре танка и подбили их. Шестой долго поджидали, но еще издали он развернулся и удрал.

Никакого страха в схватке с танками Харченко не испытывал. Одна мысль владела им: «Никто за нас этого не сделает. Другого выхода нет. Мы должны лежать, ждать танки и истребить их. Это спасет нас и пехоту».

Ждали подхода танков весело: грызли сухари, шутили. И все это под бомбежкой с воздуха.

Харченко приказали отойти, чтобы не попасть в окружение. Из-за того, что расчет Харченко уничтожил танки, отойти удалось в полном порядке. А расчет других ружей пропал без вести,— вероятно, забился в блиндаж и достался немцам.

Уже потом стало страшно, когда Харченко восстановил в памяти картину боя,— он ужаснулся, изумился: как это он остался в живых.

Много он рассказывал мне о детстве. Отец бил, не пускал в школу, прятал одежду, отбирал учебники. Харченко это не сломило — школу он окончил. С таким же упорством добивался своего — стал трактористом. Начал с того, что тракторист позволил ему обтирать тряпкой мотор трактора. Тракторист был большой бабник — по ночам исчезал. Харченко этим пользовался и потихоньку изучал трактор.

Дождь.

Возвращаясь с Ловати, я прошел двадцать километров. Вымок насквозь. Шел без отдыха, иначе остыл бы, простудился. Никогда в жизни не делал за один прием таких переходов. Когда я вернулся, в избе Тележников делал доклад. Я так промок и замерз, что начал переодеваться в уголке при народе. Постепенно, частями раздевался догола и все сменил. Сжал нижнюю рубашку в кулак — на пол потекла вода...

Дождь, дождь, дождь...

Сегодня остались без завтрака. У меня сохранились два сухаря и кусочек сахара,— мои дела не так уж плохи. Говорят, что АХО организует в Шутовке столовую и будет кормить обедом и ужином.

Саша Королев рассказал мне такой случай.

Весь пулеметный расчет был перебит. Остался один первый номер. Никто не подозревал, что в таком бою он мог остаться невредимым, и его не отозвали.

Бойцы были очень истощены еще до боя. Забытый пулеметчик лежал без всякой еды. День без еды, другой... А он лежит у пулемета; раз нет приказа отходить — должен лежать.

Когда наши части потеснили немцев, по линии обороны прошел командир роты с комиссаром. Увидев пулеметчика — одного среди трупов, командир роты спросил:

— Что ты здесь делаешь?

Обессилевший пулеметчик пробормотал что-то невнятное.

— Встать! С тобой разговаривает командир!

Пулеметчик поднялся на колени, но пошатнулся от слабости и упал.

Комиссар понял, в чем дело, помог пулеметчику подняться и спросил его:

— Что же ты один мог здесь сделать?

Пулеметчик ответил:

— Как — что? У меня ведь еще семь лент осталось нетронутых.

22 июня.

Годовщина войны. Севастополь накануне падения. Тобрук в Ливии пал.

Дожди, дожди, дожди... На дорогах всплыл бревенчатый настил. Мы третий день сидим без крупицы соли и сахара. Будет и того хуже.

В Шутовке я устроился неплохо. Мой письменный стол — опрокинутая кверху дном бочка, кабинет — чердак, здесь же и спальня на громадном ворохе мягкого трепаного льна-дол-гунца. Чтобы не высасывали комары, я устроил себе маленький полог для головы — конус из марли, распяленный на обруче и за хвост подвязанный к стропилу крыши. Разве это приволье можно сравнить с душной избой, где целый день толчея и от самокруток дым коромыслом? Мне здесь хорошо! В открытую дверь вместе со сквозняком влетают и вылетают ласточки.

Эту тетрадь надо доставить в Политотдел армии, чтобы она была доставлена в Военную комиссию Союза писателей: Москва, ул. Воровского, 52, а потом — моей семье.

В. Ковалевский