Я спал на чердаке сарайчика, занятого караульной командой. В сарае дежурные жгли костер, спасаясь от комаров. Ночь стояла тихая, и весь дым, как над жертвенником, поднимался вверх. А жертвой был я: на мне все прокоптилось, и я то и дело просыпался от удушливого кашля.

После четырех утра я уже не смог сомкнуть глаз и отправился в путь.

Не дорога, а неверная, обманчивая жижа — болото, болото, болото! Моросил мелкий дождь, а комары все-таки не унимались.

Тотчас же за Речицами, уже в двухстах метрах, я набрал в оба сапога густого торфяного настоя, хлебнув через края голенищ. И тут же начал терять уверенность, что иду по верной дороге. На всякий случай я поставил на боевой взвод трофейный автомат,— я почти всегда беру его с собой, если иду в командировку. Этот автомат подарили Коблику, но автомат начал у него уже ржаветь, и он отдал его мне.

Карты у меня не было, точного представления о рубеже я не имел, но был уверен, что если я собьюсь с дороги — обязательно наткнусь на наши патрули.

Сосновка, куда я шел, расположена в восьмистах метрах от Залучья, а Залучье — это уже Демянский котел, оно в руках немцев. Рубеж проходит между Сосновкой и За-лучьем.

До сих пор не могу понять — почему меня не уложили на открытой поляне немцы, почему не задержал никто из наших? Уже взошло солнце. Поднимавшийся над поляною туман был прозрачен, как жиденькое молочко,— он не мог меня скрывать.

Оказалось, что старенький деревенский проселок поворачивает к Сосновке около самого Залучья, на виду у немцев, и приводит в Сосновку совсем не с той стороны, с какой я думал.

Гулин удивился, что я пришел один, и спросил, какой дорогой я прошел. Я показал рукой. Он засмеялся.

— Как же вы прошли по этой поляне, если у них сидит наблюдатель? Даже отсюда видать — смотрите на чердак.

В самом деле, сквозь ветки орешника, под которым мы сейчас стояли, совершенно ясно была видна голова немца на фоне черного слухового окна. Издали немец казался большеголовым, на нем была каска, покрытая зеленой маскировочной сеткой.

Я не стал спорить с Гулиным. Зачем доказывать, что я свалял дурака? Или немецкий наблюдатель спал, когда я шел по поляне, или у них как раз менялись посты.

Даю клятву самому себе и моему сыну: ничего подобного больше со мной не повторится!

Мы с Гулиным просидели в бронемашине больше часа, я исписал немало страниц в своей тетрадочке.

Первое ощущение, когда я забрался под броню, была слепота, а на ходу, при работе мотора на полную мощность, очевидно, была бы и глухота. Сидишь в бронемашине, как замурованный,— очень плохо видно через смотровую щель.

— Какие вы хотели бы внести изменения в конструкцию машины? — спросил я Гулина, словно был представитель от завода и мог что-то сделать.

— «Лучше видимость! Ну и потолще броню, особенно с боков.

Все у нас с Гулиным шло хорошо. Я узнал о технике вождения бронемашин и о ведении огня. Но вот Гулину захотелось блеснуть еще одной изящной новеллой, и он сразу же все разрушил. Однажды, видите ли, ему нужна была фотокарточка для партбилета. Фотограф навел на него аппарат, Гулин снял пилотку и начал поправлять прическу,— он хотел, чтобы «карточка получилась красивая». В этот момент выстрелил немецкий снайпер. Пуля сдернула на голове у Гулина только кожу и сделала замечательный пробор.

После этого рассказа Гулина мне вдруг стало душно в бронемашине и нестерпимо стыдно. Неужели у меня на лбу написано, что я дурак и меня можно так легко водить за нос? Ведь не расскажи мне Гулин, как он взял в плен немца с помощью бронемашины, я даже и не пошел бы в эту бригаду...

Начальник Политотдела Лукин расхохотался, когда узнал, чем я так расстроен.

— Вы думаете, первый попались на эту удочку? —сказал он.— Вы еще дешево отделались. Корреспондент «Известий» слушал его и записывал три дня подряд. А когда узнал, с кем имеет дело, чуть не застрелил Гулина, а потом оба напились и всю ночь напролет у них в землянке шла цыганская пляска.

— Как же можно доверять такому командиру бронемашину? — спросил я.

— Это вы зря! — сказал Лукин.— Машины у него в образцовом порядке. Гулин, между прочим, обожает дисциплину: экипажи работают у него отлично. Вообще это боевой и очень храбрый парень. Но странный человек: вот он набрешет вам сорок бочек арестантов, а ведь он на самом деле совершал подвиги! Об этом молчит. Вы спросите его, за что он представлен к ордену. Спросите, как он спас командира бригады.

Нет, интерес к Гулину у меня не пропал. Я решил во что бы то ни стало подобрать к нему ключи. Разве это неинтересно— вникнуть в механизм его вранья и докопаться до самого донышка.

Однако я уже нигде не мог найти Гулина. Он избегал меня. Дело в том, что он попался на глаза Лукину прежде, чем я пошел его искать. Не знаю, что внушал ему Лукин, но для меня этот человек уже потерян.

10 июня. Деревня Шутовка.

Вовремя я вернулся к себе в отделение. Штаб меняет дислокацию. Отходим.

Мы покинули Коломну на заре. В пути то и дело обгоняли обозы и пешеходов с узлами. Тащат на поводу коров и коз; кое-кто гонит поросят. Какая-то бабушка приладила себе за спину, как рюкзак, самовар. В одной руке у нее посошок, другой держит за лапку внучку.

Наши отходящие части дотла выжигают деревни. Раз уж приходится отойти, то не оставим немцам ни одной соломинки.

Мы отходим на правый берег Ловати. Здесь и пройдет оборона: уже роют блиндажи, дзоты.

Мы отходим, потому что надо сократить коммуникации по тяжелым болотным дорогам, быть ближе к базам снабжения. Нельзя, чтобы малейший дождь сказывался на снабжении. Люди изголодались, боеприпасов тоже не хватает; на орудие — три снаряда в день, и те приходится многие километры нести на руках. Дороги — наш бич. Саперы гатят трясины, укладывают на дорогу бревна, но все это пляшет и расползается под тяжелыми машинами. Даже исправная дорога, вымощенная бревнами, все-таки узка и сильно замедляет движение, вынуждает делать разъезды и подолгу стоять.

Отход явно улучшит положение Ударной армии: наладим снабжение, связь с левым соседом станет прочнее, и мы наконец получим возможность глубокого эшелонирования с выводом части сил в резерв.

Наша база — Осташков. Холм опять в руках немцев. Мы отходим ближе к Осташкову. От Осташкова до Марева будет проложена узкоколейка.

Армия переходит к обороне. Перед линией обороны, на левом берегу Ловати, создается предполье, задача которого — изматывать немцев. Мосты уничтожаются, настил на дорогах саперы сносят в кучи и сжигают. Ставят минные поля, «сюрпризы», оставляют ложные надписи: «Мины». Иногда, чтобы спутать картину, под этими надписями ставят мины.

Отход проходит успешно. Удалось сбить немцев с толку: днем пополнение шло на виду у немцев к передовой, а ночью основные силы переправлялись на правый берег.

Увидев пылающие деревни, немцы поняли, что их обманули, но было уже поздно. Они кинулись за нами и начали подрываться на минах и гибнуть под огнем заградительных отрядов, которые засели в засадах. Теперь они идут следом за нами еле-еле, а кое-где и вовсе остановились.

Часть населения не хочет уходить. Трагедия. Куда идти? Что можно захватить с собою по таким безнадежным дорогам? Как бросить огород, где в борозду заложена последняя картошка? Куда девать домашний скарб? А на полях — прекрасные всходы — озимые и яровые.

Кое-что из домашнего скарба зарыли в землю, а многое бросили просто в избах — надеются, что скоро вернутся. Некоторых выручает «беда» —повозка на двух колесах.

Тюленев, инструктор восьмого отделения (по работе с местными жителями и партизанами), рассказал такой случай.

Деревню вот-вот зажгут. Вдруг появляется мальчик лет четырнадцати с двумя маленькими сестренками и с братишкой:

— Дяденька, как бы мне уехать?

— Где же ты был раньше? Все уехали — теперь не на чем.

— Я маму только что закопал, она болела — умерла. Помогите нам уехать. Я не хочу к немцам!

— Как же ты с маленькими уедешь — лошадей нет.

— «Лошади-то есть, лошадей много.

— Где?

— В болоте.

В лесу, в болоте оказалось несколько десятков коров, коз. лошадей. Тюленев нашел повозку, запряг в нее лошадь, привязал сзади козу и все это отдал сироте с его сестрами и братишкой. Мальчик стегнул по лошади и поехал прочь, изувеченный горем и ошеломленный удачей.

Тюленев со своими помощниками выгнал стадо из села и сдал его в Коломне в АХО.

Двух увязших в болоте коров пристрелил, указал это место одной из рот, и бойцы забрали мясо. Сам Тюленев застрелил курицу, кем-то забытую во дворе, и зажарил ее в пустой избе.

Во многих подразделениях появились коровы и козы — бойцы пьют молоко. Это тоже скот из леса, спрятанный оставшимися.

Рубельников тоже был в числе тех, кому приказано следить за тем, чтобы ничего не попало в руки немцев. Около Редьи он услыхал мычание коровы из-под земли. Оказалось, что целая семья вместе с коровою спряталась в старом блиндаже, вырытом в откосе высокого берега. Соседи по их просьбе, перед тем как уйти, засыпали снаружи вход в блиндаж, оставили только небольшую дыру для воздуха.

Рубельников приказал саперам откопать вход.

15 июня. Шутовка.

Я потерял несколько листков, где у меня были записаны солдатские словечки, которых нигде больше не услышишь. Жаль. Из этого закрома можно было бы брать, когда надо, отдельные зернышки и для рассказов и для повести.

Теперь буду умнее — все, что относится к языку, к живой речи, буду записывать в эту же тетрадь — авось не пропадет.

Язык:

«Пей горчее, ешь солонее—умрешь, не сгниешь!»

Двое получают в АХО обмундирование:

— Велика гимнастерка!

— Ничего — после первого дождя сядет.

— Попадешь под свинцовый дождь — и вовсе может лечь!

Вернулись из немецкого тыла наши разведчики. Они принесли горькие вести: на пепелище сожженных деревень немцы уже расстреляли несколько местных жителей, из тех, что попрятались в лесах и болотах, чтобы остаться у немцев.

Ходил в лыжный батальон 44-й бригады. Лежневка изматывает, когда дело идет о двух-трех десятках километрах пути. Бревна пружинят под ногами, и кажется, что тебя кто-то торопит, грубо толкает снизу в пятки. Не совсем удачно ходил: не смог пополнить материал о битве под Москвой. Блинов тоже не ел — в батальоне вышла вся мука, хрустят сухарями.

Попытался помочь повару, о котором мне рассказывал Саша Королев. Тоже неудачно. Желая блеснуть своею осведомленностью перед инструктором Политотдела бригады политруком Царевым, я заговорил о блинах и о лопатке. Потом прямо спросил Царева: почему бы не отпустить Чистякова вперед, а поварешку передать какому-нибудь старику? Царев ответил мне фразой комбата, ее я уже слышал от Саши Королева: «Такой повар дороже пулеметчика».

Встретился я, конечно, и с самим поваром. Неужели он убивал немцев? Похож на голубиного птенца — только что не воркует: тихий, почти нежный; цвет лица вполне подходил бы для девушки, но на лбу вьется штопором непокорный чубчик и по-озорному торчат белокурые вихорчики на висках. Задорно вздернут небольшой нос. Про таких ребят обычно говорят: курносый. В лыжбате все зовут его просто Федей. Иногда для солидности он берет в рот папиросу, но курить не умеет: попыхивает без затяжки, отгоняет комаров. Со сверстниками он, должно быть, смешливый, юркий, озорной.

— Где вы учились поварскому искусству? — спросил я его.

Федя рассмеялся.

— У матери. У нас в Сестрорецке большая семья. Отец все время на заводе — он оружейник. Мать — фрезеровщица на том же заводе. Кроме меня еще пять ртов — пять сестренок. Кому-то надо было готовить обед. Я с малых лет помогал матери стряпать. Мне бы молчать об этом, да не хватило совести: жаль стало товарищей. Под Москвой наш повар наступил на мину,— весь батальон лег спать голодный. Утром я не стерпел, стал к котлу. Я думал, день, от силы два пошурую черпаком. А видите, что получилось? Понравилась моя стряпня, а готовить чтобы тяп-ляп — совесть не позволяет. Но теперь — амба! Лучше пойду в штрафную роту — там сразу пошлют на передок.

Попросил он и меня замолвить перед комбатом словечко, сказал:

— Я уже подготовил себе смену, обучил старичка.

Я его огорчил:

— Ничего, Федя, не выйдет.

— Выйдет, товарищ капитан! Вот соберу, кончу пулемет, и у комбата не хватит совести держать меня в поварах. Пойду на передок с персональным оружием.

В самом деле, Чистяков почти уже полностью собрал пулемет. Ствол и тело пулемета он сам нашел на поле боя, кое-что дали в оружейной мастерской, а кожух и остальные детали раздобыли приятели.

«Максим» стоит под сосной. На нижних ее ветках, над топчаном с тисками, Федя натянул рваную плащ-палатку, здесь же, под рукой, держит в железном ящичке и все инструменты.

Комбат Славнов отворачивается от этой сосны, если проходит мимо,— делает вид, что ничего не замечает.

— У меня отец оружейник и мать оружейница,— сказал Федя.— С малых лет я ползал по сестрорецкому полигону, подбирал с ребятами стреляные гильзы. Пулеметная музыка мне знакома еще по мирному времени. Дружки отца давали пострелять по мишени. Отец у меня командовал партизанским отрядом в гражданскую. Неужели же вы думаете, что я понесу поварешку до самого Берлина?

От возбуждения Федя даже похорошел: тихий голубь на моих глазах стал превращаться в орленка. Руки у него слегка дрожали, когда он засовывал папиросу в рот.

Досадно, что я не застал комбата. Зачем, в самом деле, держать этого парнишку на цепи возле походной кухни? Ведь он тоже своего рода поэт.

16 июня.

Событие огромного исторического значения:

12 июня подписан «Договор между Союзом Советских Социалистических Республик и Соединенным Королевством Великобритании о союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны».

А 13-го подписано соглашение с Америкой. В «Правде» очень крупным шрифтом напечатано: «Подписание соглашения между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки о принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии».