— Сейчас я оставлю вас в покое, уйду, и, может быть, мы больше никогда не встретимся. Скажите на прощание: что вы считаете самым тяжелым на войне или расскажите самый трудный, самый тяжелый для вас случай.

— Самый тяжелый для меня случай,— сказал Ромашкин, глядя себе под ноги в землю,— когда в роту приходит какой-нибудь из газеты и начинает выматывать душу: куда подложил мину, когда подложил, что да как... Вы же читаете газеты, товарищ капитан, там все сто раз описано — что вам еще нужно? А если хотите знать, как это бывает на факте, никто за вас этого не сделает. Просите, чтобы вас зачислили сапером в роту,— у нас людей не хватает, каждый день кого-нибудь относят в санчасть. Вот это будет по-честному. А вы мне говорите: «Пожалуйста, закурите на прощание». Можете «на прощание» записать для газеты: старшина очень даже аккуратно выдает нам табак.

Коновалова Березка.

Танцы! Да, самые настоящие танцы по случаю приезда делегатов. Никто не организовывал и не предлагал — они возникли стихийно.

Делегаток, конечно, не хватило. Откуда-то появились местные жительницы — они сумели каким-то чудом опрятно приодеться. Но и девушек хватить на всех не могло,— бойцы танцевали в обнимку друг с другом.

Никто не подозревал, что метрах в двухстах за огородами притаилась «катюша»,— она была великолепно замаскирована. Вдруг она «заиграла», и среди женщин началась паника.

Залп реактивного миномета — это не один звук, а долгие перекаты рева и грохота от срывающихся одна за другой на цель двенадцати ракет.

Всех нас оглушил яростный рев жаростойких глоток, словно над деревней рушилось железное небо.

Не понимая, что происходит, делегатки заметались по площадке.

А я вспомнил, как в Козлове упал с лавки спавший у нас в избе начальник восьмого отделения, когда среди ночи за сараями заиграла «катюша».

Кстати, о внезапном испуге. Говорят, в одном из обозов пала от разрыва сердца лошадь, когда на дорогу, включив сирену, начал пикировать немецкий бомбардировщик.

Я не вздрогнул и не испугался только потому, что до рева ракет увидел их огненный полет: нежно-розовые на вечернем небе косо летящие восклицательные знаки (должно быть, оттого, что у самого сопла ракеты пламя широкое, а дальше оно постепенно сходит на нет).

Делегаток предупредили: сейчас начнется серия взрывов. И тут же ярко осветилось Великое Село, земля там стала жарко накаляться, как будто по всему пепелищу разлился белый расплавленный металл, брызжа во все стороны искрами. Один за другим вспыхивали очаги взрывов. Они не гасли мгновенно, а долго светились, как будто на большом пространстве был разлит медленно остывающий металл. На фоне сплошного свечения, как черные трещины, выделялись стволы изуродованных деревьев.

Делегатов поскорее увезли на трехтонке,— с минуты на минуту возможен был ответный удар.

Вечером я узнал, что немцы видели, как мы резвились в Коноваловой Березке, и приготовились к огню, но наши наблюдатели тоже не дремали, и «катюша» сожгла их артиллеристов.

15 мая. Козлова.

Сегодня наконец выдали противогазы всем агитаторам. Я тоже получил.

Разведка донесла, что на станции Дно немцы накапливают отравляющие вещества. В Крыму, говорят, был уже один случай—немцы применили мины с ядовитым газом.

Недавно выступил Черчилль. Он сказал, что Англия немедленно ответит химической войной, если Гитлер пустит в ход газы против России.

Сегодня всех нас вызвали на газовую тренировку. Каждый должен был посидеть в наглухо закрытой бане, наполненной газом. Чтобы все поняли, как это опасно, химик-инструктор на глазах у всех запер в бане кошку. Прильнув к оконцу, мы увидели, что через минуту кошка уже валялась на полу бездыханная.

Я не подвергся газовому испытанию — химик обнаружил дефект в моем противогазе. К тому же № 3 велик для меня, пропускает возле висков воздух. Надо надеяться, что если Гитлер решил применить отравляющие вещества, то он все-таки подождет, пока мне выдадут противогаз № 2, который будет впору.

16 мая. Козлова.

Разведка донесла, что «группа Зейдлица» соединилась с передовыми частями своей 16-й армии.

Что ж, и все-таки мы можем гордиться. Сколько понадобилось для этого немцам времени и во что это им обошлось! На ничтожном по размерам участке враг бросил против нас 34 тысячи пехоты, 60 танков и, делая до тысячи самолето-вылетов в день, подвергал при этом бомбежке отрезок рубежа всего в каких-нибудь пять-шесть километров. А чем могла ответить наша авиация? Сорок восемь самолето-вылетов против тысячи! Так и надо сказать: почти при полном отсутствии авиации с нашей стороны. К этому надо добавить грязь, бездорожье и отсюда все остальное: недоедание, а подчас и голод, нехватку боеприпасов, бензиновый голод. Я еще не упомянул, что из числа окруженных в котле 90 тысяч солдат тоже ведь несколько дивизий непрерывно участвовали в этом побоище.

17 мая. Коломна.

Внезапно все отделения штаба, весь штаб погрузился на колеса — и вот мы уже в Коломне.

Утро. Солнце по ту сторону Ловати — и стрежень реки переливается жидким стеклом и серебром. А на этом берегу тоже светят сотни крошечных солнышек: это пробилась по глинистым откосам мать-и-мачеха, растопырив во все стороны золотые реснички своих лучей.

Тихая утренняя река. В зарослях цветущей лозы, покрытой желтым цыплячьим пухом, влажно, сочно чмокают, щелкают, бьют трелями и дают «кукушкину дудку» соловьи. Как голая стена, высоко поднимается обрыв противоположного берега, охристо-красный, какого-то мексиканского, неправдоподобного цвета.

Изба, где мы поселились, просторная, чистая. В углах обломки позолоченного, резного иконостаса: кисти винограда, корона, стилизованные листья, тут же иконы, писанные на холсте и, очевидно, содранные с «царских врат»; много фарфоровых разборных частей от подсвечников... Все это стащено из деревянной церквушки,— она стоит на берегу с разбитыми стеклами и сорванными дверями.

Рядом с остатками церковного благолепия в избе висят не

цветастые плакатики фашистов, бессмысленно засунутые сразу по три, по четыре в одну и ту же рамку, под одно стекло. С приторной, умилительной слащавостью плакатики пропагандируют «прекрасную» жизнь германского рабочего, то, что «дал» ему фашизм: детский сад, мать и цветущее дитя, спортивные игры на заводской площадке, озелененные цеха заводов.

Один из таких плакатиков я вытащил из-под стекла. На обороте — злобная агитация против советского строя, подтасовка фактов, ложь.

В домике — ветхий, щелястый пол. Доски шевелятся под ногами, как клавиши, а в щелях зелеными фитильками прорастают зерна ржи.

Все жители выселены из Коломны. Но наш хозяин-рыбак не выдержал и пробрался к нам откуда-то из лесной землянки. Он похож на апостола Луку, который убежал со стены здешней церкви, но только апостола загулявшего, краснолицего, спившегося. У него растрепанная* борода, точно в лицо ему все время дует сильный ветер, остро торчащие вперед, как бы обкусанные усы, неспокойный взгляд темных глаз с красноватыми веками. Походка легкая, держится очень прямо, по-молодому; брюки со штанинами тонкою трубочкой сидят на нем, как на подростке. Босой, ноги белые, может быть оттого, что подолгу стоит по колено в воде.

Его спросили, как вели себя фашисты, он не пошел на откровенность, отделался фразой:

— Гораздо латышат — ничего не поймешь, о чем разговаривают.

Чтобы расшевелить рыбака, я достал пластинку и завел патефон. Занялся я этим первый раз в жизни,— никогда не пробовал. От боязни что-нибудь повредить у меня даже руки дрожали. Попалась песенка «Андрюша».

Хозяин глубоко вздохнул:

— Эх, Андрюша, Андрюша!

— Что вздыхаете? — спросил я.

— Сына вспомнил. Погиб под Ленинградом...

— Его звали Андрюша?

— Василий Андреев. Он последнее время работал киномехаником, по всему району нашему ездил.

— Хорошая работа?

— Неужели нет? Без поллитровки никогда не возвращался. Приедет и — отцу!

— А отец не откажется?

— Никогда! Я ее уважаю — истребляю на корню.

— А не вредно пить?

— Для меня—нет. Вино от бога. Когда было много вина, жизнь была проще: становишься умнее, и жена не брюзжит.

— Почему?

— Боится! До Старой Руссы — рукой подать, а в Руссе все было приспособлено для развития алкоголизма.

Он вдруг радостно озарился, прямо-таки просиял:

— Сегодня не жалуюсь — пожил! Дал бойцам большую рыбину — они мне кружку преподнесли. Прокатился как Христос на таратайке — сразу на душе захорошело!

Я дал ему пачку махорки. Он стал даже как бы грустным от сосредоточенного удовлетворения, посерьезнел:

— Ну, теперь я обеспечен. Не будет жена ругаться. А то я отнес за табак четыре яйца, так она мне всю голову проела. Сейчас пойду на реку — неужели ж не сумею для вас рыбы поймать?

Вечером мы получили приказ дежурить круглосуточно в каждом отделении, так как район Коломны считается бандитским — кое-где в лесах укрываются недобрые люди.

18 мая. Коломна.

Еще одно безветренное утро, тихая Ловать. Двое бойцов переправляются через реку в лодке, похожей на пирогу индейцев. Такую лодку можно видеть на картине Левитана «Большая вода» в Третьяковской галерее,— ее долбят из цельного ствола осины, потом греют над костром, раздают вширь и в таком положении высушивают.

От реки по рыжей тропочке, которая вьется, как плохо натянутая веревка, поднимается наш рыболов. Он что-то боязливо несет в обеих руках, боится уронить. Наверху он протягивает мне две новые обоймы с патронами, они еще не успели заржаветь.

— Подобрал в кустах,— говорит он сипловатым, как бы отсыревшим у реки голосом.— Какое богатство пропадает зря. Ведь это в умелых руках — верная смерть! Десять немцев, если который стреляет с умом. Возьмите, пожалуйста, товарищ командир.

— Спасибо!—благодарю его, ни слова, конечно, не говоря, сколько такого «богатства» валяется на передовой.

— Насчет рыбы — извиняйте, немцы распугали. Но вы не сомневайтесь — я за табак отработаю.

— Забудьте про табак — я некурящий. Вы мне лучше расскажите, что вы помните из вашей жизни самое раннее, еще когда вы были младенцем.

— Это пожалуйста!—Рыболов ответил с резвой готовностью, как будто обрадовался тому, что от меня можно так дешево отделаться.— У нас учитель в школе был, тоже ужасно обожал всякие сказки и вообще притчи. Ни одна старуха в Коломне его рук не миновала — все записал в свою тетрадку со знаками препинания.

— Так что же вы помните?

— Все, что хотите. Я ужасно памятлив.

— Мне всего не надо. Вы расскажите, что вы помните самое раннее.

— Сон, конечно. Сон. Я все сны содержу в памяти. Могу вам рассказать про архангела Гавриила. Приснилось мне, будто я ему вставил в зад тонкую соломинку и начинаю раздувать, как мыльный пузырь. Когда я дам ему воздуху на полную мощность, он начинает трепыхать крылышками, как жаворонок. Я вытащу обратно соломинку — он тут же увянет. Я опять вставлю, понатужусь — он снова зачинает играть крылышками. Забавный такой ангелочек!

А то мне еще такое явление во сне было. Это уже когда я вошел в полный разум, усы уже подкручивал. Приснилось мне, что будто бы у нас царь Николай Второй Романов и что мне дана полная власть над всяким зверем, и птицей, и рыбой. Беру я огромное ведро, вычерпываю воду из Ловати и — вся рыба моя. Я ее несу в Старую Руссу на базар. Оттуда, конечно, приношу четверть водки. Так верите ли вы мне — проснулся я вдрызг пьяный. Жена ко мне подойти даже близко боится. Я сны ужасно обожаю — век бы не просыпался. Во сне я царь и бог и никто меня обуздать не имеет права.

Трудно понять, придурковат ли наш хозяин или же наоборот — владеет тонкой иронией. Поживем — увидим.

Где-то далеко бомбят. Тупые, утробные толчки по толще земли доходят до нашей избы — пол вздрагивает. Вообще-то и без этого в нем каждая половица живет отдельно — когда кто-нибудь идет по горнице, меня покачивает на скамейке. Дня через три-четыре от проросшей в щелях ржи ничего не останется.

22 мая.

Заболел наш начальник Губер — сочетание доброты, самовлюбленности и легкомыслия. Когда он улыбается — полон рот золотых зубов. Однажды я назвал его «Золотая улыбка» — прозвище пристало к нему прочно. О нем надо писать особо — тут несколькими фразами не отделаешься.

Какая у него болезнь — непонятно: пухнут ноги. Получил отпуск для лечения в тылу.

24 мая.

Меня вызвал начальник Политотдела Куницын.

Хороший человек Куницын, вдумчивый, понимающий собеседника, терпеливо его выслушивающий, умный и тактичный. Он долго беседовал со мною, старался глубже понять мои писательские интересы. Мы составили что-то вроде программы для моей работы над историей армии:

1. Побывать на командном пункте вместе с командующим армией и с первым членом Военного Совета бригадным комиссаром Тележниковым (Куницын обеспечит мне это). Расспросить их о встрече со Сталиным в Кремле.

2. Пожить в госпитале.

3. Познакомиться с работой Особого отдела.

4. Присутствовать при вручении на передовой партбилетов.

5. Побывать у партизан в тылу у немцев.

Итак, писатель, действуй! План четкий и доступный, помощь Куницына обеспечена.

25 мая. Коломна.

Вот тебе и «доступный план»! Отозван наш командарм Дубнецов. Буду надеяться, что Тележников хоть в чем-то возместит мне эту потерю.

Вместо Дубнецова к нам прибыл генерал-лейтенант Бо-рановский. Группа Поростаева ликвидирована. Поростаев назначен командующим 1-м гвардейским корпусом.

Вернулся из командировки Коблик. Он принес с передовой немецкий автомат, но без единого патрона — обе обоймы он «забыл»: потерял где-то в частях у Поростаева.

Мы не виделись с Кобликом двенадцать дней,— то он в командировке, то я. Я рад: все-таки это единственный человек, с которым я могу говорить почти обо всем, как бы рискованна ни была тема.

Коблик подавлен всем, что он видел и слышал. Конечно, надо делать поправку на то, что это до мозга костей сидячий, кабинетный, беспомощный горожанин. Но он по-настоящему мыслящий, совестливый человек, для его разума невозможно изо дня в день существовать абы как, без ясного понимания, что происходит не только вокруг тебя, но и в тебе и во всем мире. В нем еще ничто не притупилось, все восприятия остры, как в первый день. Это тоже ценнейшее свойство человека. А ведь он на войне не как я — с января 1942 года,— а чуть ли не с самого начала