Между нами воцаряется неловкое молчание. Я хватаюсь за свою колу, а Куропаткина за стаканчик с кофе.

— Ну, что, поехали к детям? — желая сгладить неловкость, предлагаю я. Поднимаюсь из-за стола и забираю коробки с пиццей.

— Да, конечно, — Елена Прекрасная тоже встает. Наши руки нечаянно соприкасаются. Мы тут же их отдергиваем, да так рьяно, как будто нас обоих ударило током. Взгляды встречаются, и Куропаткина внезапно неловко улыбается. Я тихо усмехаюсь в ответ.

До машины наша делегация шествует молча, пытаясь переварить произошедшее недоразумение.

На этот раз Елена открывает мне заднюю дверь, помогая уложить коробки с пиццей, а потом сама без приглашения ныряет на переднее сиденье.

Я сажусь за руль и завожу машину.

Мы едем по вечернему городу. Между нами тишина. Только тихий джаз разбавляет молчание.

Я первым не выдерживаю игру в молчанку.

— Какой он? — сам собой срывается вопрос.

— Кто? — Куропаткина непонимающе отрывается от созерцания пролетающих мимо городских пейзажей.

— Мой сын, Ваня. Какой он? Какой у него характер? Что он любит? Чем увлекается? Как учится? — забрасываю ее вопросами.

Елена Прекрасная замирает.

— Ну… Он хороший мальчик. Добрый. Любит животных. А если в целом — обычный, как и все мальчишки в его возрасте. Отклонений в поведении нет. Учится с троек на четверки и обратно. Дружит с моей дочерью.

— А в классе как себя ведет?

— Да стандартно! Ничего необычного. Хотя, нет. Есть одна загвоздка. Его постоянно задирает Лёва Медведев, сын председателя родительского комитета. Весьма неприятный мальчик. В классе нет ни одного ребенка, которого бы он не обидел, но Ваня — его любимая мишень.

Я напрягаюсь.

— Это почему еще?

— Ну… как бы это объяснить? — Куропаткина на миг замолкает. Пытается сформулировать пояснение. Потом продолжает: — У Вани всегда вещи были похуже, чем у остальных. Таня его одна воспитывала, денег всегда впритык. А в этом году в классе появился новый тренд — кроссовки одного известного бренда. И Лёва объявил изгоями тех детей, у кого нет этих кроссовок.

Я растерянно посматриваю на Куропаткину.

— И что же? Никто не осадил этого Леву? Не объяснил, что нехорошо кичиться дорогими вещами?

Елена Николаевна хмурится, и ее щеки вспыхивают румянцем.

— Понимаете… кроссовки не купили только моей Кате и Ване. Они слишком дорого стоят. Катя мне мозг вынесла этими кроссовками, но я ей сразу сказала «нет». Не тянет мой бюджет такую покупку, даже в рассрочку.

— А с мамой этого Лёвы вы поговорить не пробовали? — кипячусь я.

— Пффф, — с губ Куропаткиной срывается горький смешок. — Бессмысленно! Мама Лёвы всегда на стороне Лёвы. Он — ее любимый сыночка-корзиночка.

Я впиваюсь напряженным взглядом в дорогу.

— Да, неприятная ситуация. А с отцом Лёвы говорить не пробовали?

— Нет у него отца. Мать в активном поиске.

Мы замолкаем. Я думаю о том, что дети жестоки. А Ванька теперь совсем один остался. И если бы сердобольной директрисе детского дома не пришло в голову мне позвонить, так бы и отправили его в детдом. И Лютика бы уже усыпили.

Надо как-то ненавязчиво исправить ситуацию, перевести тему на менее наболевшее, но я не знаю, как это сделать. Посматриваю на Куропаткину в надежде, что она придумает другую тему для разговора, но Елена Николаевна занята своими мыслями. Не замечает моего взгляда.

— Елена Николаевна, а перешлите мне, пожалуйста, фотографию, на которой Ваня со своей мамой? — прошу внезапно.

Она удивленно приподнимает бровь.

— Зачем?

— Ну… я посмотрю на нее повнимательнее, когда буду дома. Может, вспомню? Нехорошо как-то, что у меня есть сын, а я не знаю, кто такая его мать.

Она пожимает плечами.

— Как скажете.

И отправляет мне фотографию.

Я сворачиваю на перекрестке, и мы оказываемся в том самом жутком районе, где я провел прошлый вечер.

Я нахожу свободное место. Паркуюсь. Забираю пиццу и на всякий случай тайком сую в карман пальто газовый баллончик.

А Куропаткина, судя по всему, напряжения в этом жутком месте не испытывает. Привыкла, видимо, к отсутствию фонарей на улице и темному подъезду.

Мы поднимаемся на третий этаж, где она проживает с дочерью.

Елена Николаевна стучит в дверь, и очень скоро ей открывает тот самый мимимишный церберчик с голубыми глазами, что пытался покусать меня у детского дома.

— Мам, привет! — улыбается девочка. А потом видит меня и отступает. За ее спиной появляется Ванька.

— О, папа, — протягивает смущенно. Видимо, в новинку ему, что его забирает домой отец.

— Привет, Катюша. Мы с Ваниным папой купили пиццу, — подает голос Куропаткина. И произносит это таким тоном, будто пытается оправдаться перед дочерью за то, что пришла в компании мужчины.

— Пицца? Класс! С ананасами купили? — Катя толкает Ваньку в бок.

— Ага, с ананасами, — я вступаю в разговор. Уверенно захожу в прихожую. Если Куропаткина будет все время перед всеми извиняться за то, что имеет право на личную жизнь, далеко мы не уедем. А мне вдруг хочется, чтобы наша телега хоть немного сдвинулась с места. Ну, хоть на метр.

Голубоглазая Катюша вдруг мнется. Переглядываются с Ваней, тот робко пожимает плечами.

— Мам, только у нас гости… Вернее, гость.

Елена Николаевна настораживается.

— Что еще за гость?..