— Так это… ну… в общем…

— Катя! Я же просила — никому не открывать дверь, если вы дома одни!

— А у него свой комплект ключей есть! Что мне оставалось делать?

— Вот сейчас не поняла, — теряется Куропаткина. — У кого есть комплект ключей от нашей квартиры?

И тут дверь ванной комнаты открывается. На пороге, прямо из душа, весь румяный, из-под парной водички в одном набедренном полотенце появляется пузатый мужик с бородой. Вот если Колобку приделать бороду, получится тот самый вариант.

Куропаткина роняет сумку-торбу на плешивый коврик в прихожей. Я озадаченно рассматриваю полуголого «красавца».

— Это что еще за Колобок? — назревает вопрос.

— Мой бывший муж, — потерянно шепчет Елена Николаевна. И все сразу становится на свои места.

— Лена, привет! — мужик, нисколько не стесняясь меня и детей, уверенно шлепает мокрыми босыми ногами нам навстречу. — Сколько лет, сколько зим! Да, годы тебя не щадят…

Куропаткина униженно вспыхивает, а гость, весело фыркнув, протягивает мне мокрую руку, которую я, естественно, игнорирую.

— Не хочу быть грубым, но мне кажется, что вас, уважаемый, время потрепало не меньше, — испепеляю его злым взглядом. Обидно мне за Куропаткину. Реплика Колобка про годы совершенно неуместна.

— А ты, я смотрю, на язык острый? — в глазах гостя вспыхивает презрение.

— Слава?.. — Куропаткина наконец приходит в себя. — Что ты делаешь в моей квартире?

— Понимаешь, родная, настали трудные времена. Я банкрот. Дача ушла с молотка, так что я пока поживу у тебя, если ты не против.

— Я против! Убирайся! У мамы своей живи!

— Лена, я не могу жить у матери. Я взрослый мужик. Да и ты не можешь быть против. По документам квартира и моя тоже.

— Мы договаривались — тебе дача, а нам с Катей однушка!

Не званный гость разводит руками.

— Говорю же, дачи больше нет. Так что придется вам с Катюшей потесниться. Выселить я вас, конечно, по закону не могу. Но жить здесь имею право. Се-ля-ви.

И он по-хозяйски шлепает мокрыми ступнями в гостиную, всем своим видом показывая, что настроен совершенно серьезно.

В тесном коридоре воцаряется неловкое молчание.

Куропаткина поднимает на меня виноватый взгляд.

— Олег Григорьевич, мне жаль, но… похоже, ужин с нашими детьми отменяется.

— Да я уже понял, — отвечаю угрюмо. — Ваня, собирайся. Нам еще с Лютиком гулять.

— Да, пап, конечно.

Ванька ныряет в комнату за рюкзаком, а я протягиваю Куропаткиной коробку с пиццей, на которой помечено фломастером: «с ананасом».

— Мне правда, жаль.

Она смотрит на меня с такой печалью, что мне становится нехорошо.

— Ничего, как-нибудь в другой раз, — отмахиваюсь, криво улыбаясь.

Ванька показывается в прихожей и натягивает на ноги кроссовки.

— До завтра, Катя! — прикрикивает в сторону комнаты, а я ободряюще подмигиваю Куропаткиной.

Натянув на лицо квёлую улыбку, она запирает за нами дверь.

Мы с сыном спускаемся по лестнице. Мне почему-то досадно от того, что мы так и не поели пиццу вчетвером.

Я жду, пока Ваня заберется на заднее сиденье, кладу коробку пиццы рядом с ними занимаю водительское место.

И вот моя машина несется по вечернему проспекту.

— Как прошел день? — ловлю взгляд сына в зеркале.

Он пожимает худыми плечами.

— Как обычно.

— Уроки успел сделать с Катей?

— Угу. Можно я возьму кусок пиццы? Она так вкусно пахнет!

Я хмурюсь. Врач во мне кричит, что сначала надо тщательно вымыть руки, а родитель ухмыляется: мол, что такого? Все же врач побеждает.

— Давай подождем до дома? — предлагаю сыну. — Вымоем руки, сядем за стол и поедим?

— Эх, — огорчается Ванька.

Молчим. Я посматриваю на него в зеркало.

— Ладно! — не выдерживаю тягостного молчания. Бросаю на заднее сиденье пачку влажных салфеток. — Открывай пиццу.

Глаза Ваньки вспыхивают непередаваемой радостью.

— М-м-м, вкуфно, — мычит он с набитым ртом. — Пап, а можно в субботу Катю в гости позвать?

Я напрягаюсь. Пытаюсь высчитать, будет ли у меня в субботу выходной. Кажется, да. Будет. А в воскресенье я ухожу на ночное дежурство.

— Может, и можно, — пожимаю плечами. — Уверен, что хочешь этого?

— Хочу! У меня в субботу день рождения.

Как обухом по голове!

— Серьезно, что ли? — таращусь на него в зеркало.

— Куда уж серьезнее? — Ваня лукаво улыбается. — А ты, мог бы и в документах посмотреть мою дату рождения. Обидно, если честно.

— Не обижайся, Вань. Мне просто надо привыкнуть к своей новой роли. Кстати, пригласить Катю — отличная идея. Можем и маму ее взять. Сходим куда-нибудь вчетвером? Ну, по-семейному?

— В кино? — оживляется Ваня. — Можно будет пойти на «Зверопоезд»! Купишь попкорн?

Я улыбаюсь.

— Куплю, конечно. А в подарок ты, что хочешь?

Он напрягается. Хмурит брови. Сопит.

— Кроссовки? — подмигиваю ему в зеркале.

В глазах моего сына вспыхивает азарт, и тут же гаснет.

— Нет, — произносит угрюмо. И смотрит в темноту, скрестив руки на груди.

— Почему?

Нервничаю. Вытягиваю шею, позабыв о светофоре. Пытаюсь понять причину отказа. Вот не думал я, что быть отцом так сложно, честное слово!

— Понимаешь, у нас в классе есть такое правило — кто без тех брендовых кроссовок, что есть у Медведя, тот лузер.

— Ну, так, а мы тебе еще круче кроссовки купим. В чем проблема? Не понимаю…

— Ты и не поймешь, пап.

— Так объясни?

— Если у меня появятся кроссовки, Катя одна в классе без них останется. Не хочу я так. Мы с ней вдвоем без кроссовок, вот и будем изгоями вместе.

Я замираю. Какой чудесный у меня сын, надо же! Своих не бросает, даже насмешек не боится.

Вспоминаю, что в кармане пальто у меня лежат свечи, которые я выкрутил из потрепанной машины Куропаткиной, и настроение портится.

— Ладно, — отмахиваюсь с наигранным весельем. — Придумаем что-нибудь.

— Кстати, завтра родительское собрание. Ты не забыл? — уточняет Ваня.

— Нет, что ты! — протягиваю уверенно.

А на самом деле, я, конечно, забыл. Надо напоминалку поставить в телефоне.