Не похоже было, что это дело будет таким легко открытым и закрытым, как большинство других. И я не мог трахаться с клиенткой, пока все еще работал на нее.

На самом деле, было не так уж трудно сопротивляться влечению.

Не раз мои клиенты буквально набрасывались на меня. Я всегда старался не переступать эту черту и не вступать с ними в отношения до тех пор, пока дела не были закрыты.

Несмотря на то, что Сойер, Тиг и, черт возьми, почти все остальные в моей жизни любили докапываться до меня из-за моих проблем с женщинами, у меня было некоторое самообладание. И мне не составляло труда сдерживаться, когда это было необходимо.

Но когда она стоит в дверях моего дома, выглядит так, как выглядит, пахнет так, как пахнет, смотрит на меня нежными глазами?

Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не поставить чашку с кофе на комод, не схватить ее и не повалить на кровать, а затем накрыть ее тело своим.

Мой член напрягся при одной мысли о такой возможности.

— Где ты взял этот кофе? — спросила она, когда я взял кружку из ее рук, стараясь не касаться ее пальцев, потому что, черт возьми, я был уверен, что в тот момент меня погубило бы простое соприкосновение.

— Он очень хорош, — сказал я ей, делая глоток.

— Да, так написано на упаковке, но я никогда о таком не слышала.

— В местном кафе. У них есть своя особая смесь. Именно из-за нее в оживленные дни люди выстраиваются в очередь через полквартала. И почему некоторые из нас платят целое состояние за покупку зерен, чтобы приготовить его дома, когда не хочется стоять в очереди. Если хочешь, мы можем заехать туда по пути из города.

— Конечно, — ответила она без колебаний. — Я думаю, мне нужно купить около десяти упаковок, чтобы держать их дома. Как дела с вещами? — спросила она, входя в мою комнату и направляясь к моим сумкам. — Ты готов ко всему, — заявила она, осмотрев мою одежду, затем сама застегнула сумку и поставила ее на пол, чтобы сесть на край кровати. — Ты знаешь, что я продолжаю настаивать на том, что у меня хорошая обувь?

— Врешь? — спросил я, улыбаясь, глядя, на то, как она сгибает ноги в туфлях, но слишком упряма, чтобы их снять.

— Абсолютно. Не пойми меня неправильно, туфли, которые стоят восемьсот долларов, определенно удобнее, чем те, что я покупала по дешевке в «Пэйлес», но через некоторое время они все равно причиняют боль.

— Тогда почему ты настаиваешь на том, чтобы носить их даже вне работы? — спросил я, хотя какая-то часть меня, уже обдумывала то, что она только что сказала. В чем она только что призналась, и я не думаю, что она этого хотела.

Это было именно то, что я и подозревал.

Она выросла в гораздо более скромной семье.

Никто из выросших богачей никогда бы не подумал о том, что можно что-то купить в «Пэйлес». На самом деле, многие состоятельные женщины, с которыми я был знаком в своей жизни, намеренно не интересовались магазинами для «простых людей». Даже если бы они технически знали о них, они никогда бы не согласились с этим, потому что подумали бы, что сами знания об этом делают их беднее.

— Честно говоря, я думаю, что все началось с того, что это стало символом статуса, — сказала она мне, пожимая плечами. — Потом стало ясно, что у некоторых мужчин в бизнесе все еще есть серьезные проблемы с женщинами в бизнесе. Особенно у тех из нас, кто более успешен, чем они. И они смотрят на тебя свысока. В некоторых обстоятельствах, в буквальном смысле этого слова. Поэтому я всегда хочу быть такой же высокой или выше, чем они.

— Вот почему ты сначала пожимаешь руку, — сказал я, вспоминая ее встречу с Сойером.

— Именно так. Но сейчас это всего лишь предпочтение. Что касается обуви. В них я чувствую себя собранной. Без них я бы чувствовала себя голой, если бы была на работе. Или, — продолжила она, почувствовав, что я готов возразить, — когда я оказываюсь в ситуации, где, впервые встречаюсь с людьми. Как Сойер и Тиг.

— Никто же не скажет гадости о бизнесмене, который носит костюм, запонки и часы «Ролекс», верно? — спросил я, понимая суть аргумента.

— За исключением того, что ни один по-настоящему богатый человек не стал бы носить часы «Ролекс», — сказала она, качая головой. — Это то, что носят люди с умеренным достатком, чтобы казаться богаче. Когда по-настоящему богатые люди носят...

— «Патек Филипп», — вставил я за нее.

— Да, — сказала она, и на ее губах появилась улыбка. — Ты разбираешься в часах.

— Я видел несколько таких.

Я взял с собой одни на тот случай, если мне понадобится приодеться, чтобы пойти с ней куда-нибудь. Она бы хотела, чтобы ее видели с кем-то, кто излучал бы такую же спокойную, уверенную роскошь, как и она сама.

— Я не любительница часов, — призналась она. — Кроме моих умных.

— Которые необходимы больше для того, чтобы быть доступной в любой момент дня, а не для того, чтобы на самом деле сообщать тебе время, — уточнил я.

— Ах… наверное, — призналась она, сумев разглядеть в себе те стороны, которые объективно рисовали ее не в лучшем свете. — Но мы не можем жаловаться на мои часы, ведь только с их помощью я могла передать сообщение Кэму.

— Это правда, — согласился я, немного поморщившись от того, как она изменилась с легкой и непринужденной на напряженную и мрачную при одном упоминании этого места и времени, проведенного там. — Ты уже готова поговорить об этом? — спросил я, двигаясь вперед, игнорируя тревожные звоночки, раздающиеся в моей голове, когда я поставил свою кружку и сел на кровать рядом с ней.

Я почти болезненно ощущал, как кровать прогибается под моим весом, заставляя ее подвинуться, пока она не прижалась ко мне.

— Я не знаю, — призналась она, качая головой, в то время как ее пальцы танцевали на коленях.

— Я полагаю, ты не говорила об этом с Кэмом.

— Почему ты так думаешь? Этот мужчина знает, когда купить мне тампоны и шоколад, — сказала она, ухмыляясь.

— Да, но это в некотором смысле связано с работой, не так ли? Я предполагаю, что Кэм также не знает о покупках «Купи один» и «Получи второй» в «Пэйлес», не так ли?

— Он... не знает, — призналась она, слегка нахмурив брови.

— А кто-нибудь знает?

— Кроме тебя? Нет.

— Эй, — сказал я, потянувшись, чтобы положить свою руку поверх ее, которая не переставала ерзать, отчего ее спина напряглась от этого соприкосновения. Я пошел дальше и притворился, что не замечаю происходящего, клянусь, я почувствовал что-то вроде электрического разряда при прикосновении. Сейчас было не время для этого. — Я не могу выдавать твои секреты, — напомнил я ей. — Это прописано в контракте и все такое, — добавил я, наклоняя голову, чтобы поймать ее взгляд, а затем ухмыльнулся.

— Это не значит, что ты должен быть моим психоаналитиком, — сказала она.

— Я хочу послушать, если ты хочешь поговорить. Не думаю, что стоит держать это дерьмо в себе. На самом деле, я понимаю, — сказал я ей, наклоняясь вперед, чтобы свободной рукой достать из сумки с туалетными принадлежностями маленький пузырек с лекарством, а затем показать ей этикетку.

— Что это? — спросила она, нахмурившись, глядя на этикетку.

— Мои лекарства. От беспокойства и депрессии, — сказал я ей, наблюдая, как она резко повернула ко мне голову. — Да, — кивнул я. — Отчасти мое исцеление состояло в том, что я привел в порядок этот дом и нашел работу, которая снова придала моей жизни смысл, но другая часть заключалась в лекарствах и терапии. Так что я кое-что знаю о том, что с тобой происходит, когда ты пьешь это дерьмо в банках, — сказал я ей, бросая таблетки обратно в сумку.

— Это из-за службы, верно? — спросила она.

— Да, — согласился я, но не стал вдаваться в подробности. Сейчас было не мое время. Мне не нужно было подставлять плечо.

Ей нужно было.

— В больнице была одна женщина с посттравматическим стрессовым расстройством, полученным во время службы. Она не очень хорошо перенесла грозу, которая была у нас однажды ночью.

— Да, это может быть тяжело для многих людей, которые проходили такую службу. Она была твоей соседкой по комнате?

— Нет. Но у меня была отличная соседка по комнате. Не думаю, что я бы выбралась оттуда в здравом уме, если бы не она. Можно ли мне говорить о ней? — спросила она, хмуро глядя на меня.

— Это тебе решать. Ты не давала подписку о неразглашении. Но ты не обязана сообщать подробности, если не хочешь.

— Она была такой милой. Ветеранка. Так она иногда себя называла. Всю свою жизнь она то и дело попадала в психиатрические лечебницы. На склоне лет... именно тогда у нее появились некоторые... плохие мысли, — сказала она, и мне понравилось, что она старалась не вдаваться в подробности. Но мне показалось, что у нее была соседка по комнате с биполярным расстройством. — Она думала, что я действительно... — сказала она, указывая на свою руку.

— Ты не сказал ей ничего другого?

— Ты думаешь, она бы мне поверила? Шрам был довольно внушительный.

— Ты сказала врачам?

— Нет, — призналась она. — Я подумала, что, сказав, что я этого не делала, когда они были уверены, что я это сделала, они только выставят меня сумасшедшей, и продлят мое пребывание там.

— К сожалению, это, вероятнее всего.

— Я просто старалась не обращать на это внимания, как могла. Постаралась сделать вид, что не склонна к самоубийству. Потому что, ну, я такой не являлась. И никогда не была. Не то чтобы я осуждала, — поспешила добавить она с виноватым видом.

— Я знаю, что это не так, — согласился я, ободряюще сжимая ее руку. — Ты, должно быть, чувствовала себя чертовски беспомощной в том месте.

В ответ на это ее глаза сразу остекленели, и она стала смотреть прямо перед собой, пытаясь скрыть это.

— Можно и так сказать, — согласилась она хриплым голосом. — Были моменты, когда весь этот опыт был просто... бесчеловечным, — добавила она.

Не было ничего личного, когда тебя запирали против твоей воли. Обыски с раздеванием, принудительное лечение, люди, задающие навязчивые вопросы и ожидающие ответов.

Психиатрическая помощь прошла долгий путь от лоботомий ледяными ножами и ледяных ванн, но ей еще предстоит пройти долгий путь, чтобы перейти к более гуманным стандартам оказания медицинской помощи.

— Я действительно борюсь с ощущением, потери контроля, — призналась она. — И у меня его не было. Я не могла выбрать, когда мне куда-то идти, и смогу ли я вообще уйти. Это было просто… ужасно. И самое безумное, что раньше мне это было не нужно, но теперь я почти уверена, что мне понадобится терапия.

— В этом нет ничего постыдного. Важно разобраться с этим дерьмом, а не подавлять его. И я понимаю, что это тяжело, — добавил я. — Особенно для таких людей, как ты, которые чувствуют, что у них все в порядке, просить о помощи. Но как только мы убедимся, что это безопасно, тебе следует поговорить с кем-нибудь об этом. И к тому времени, надеюсь, мы будем знать, кто это был, и посадим их за решетку, так что все это дерьмо на твоем альбоме будет выглядеть совсем по-другому.

— Это было бы здорово, — призналась она. — Кэм купил мне крема для рук. Я сомневаюсь, что они помогут.

— Значит, сделай лазерную процедуру. Или татуировку.

— Кэм предложил сделать татуировку. Видимые татуировки — это не в моем стиле.

— Видимые, да? — спросил я, ухмыляясь, и она услышала веселье в моем голосе, заставив ее взглянуть на меня. — Мне кажется, это означает, что есть и невидимые.

— Есть такое, — призналась она. — Мы можем назвать это подростковым идиотизмом.

— В подростковом идиотизме нет ничего плохого. Однажды мой друг заставил меня пойти за грибами и покататься на хреновых шарах по лесу. Деревья ожили и рассказывали мне истории.

В ответ на это у нее вырвался смешок.

— Извини, — сказала она, все еще посмеиваясь. — Я уверена, что это было ужасно, но в то же время забавно. Какие истории они тебе рассказывали?

— Они обсирали другие породы деревьев. Очевидно, плакучие ивы были плаксивыми эмо. А Дубы считали, что они лучше всех остальных. Они также жаловались на дятлов. Сойер сказал, что он протрезвел первым и увидел, как я обнимаю дерево и уверяю его, что стану для него пугалом в виде человека, чтобы птицы больше не клевали его кору.

— Может быть, у Сойера есть это на видео? — спросила она.

— К счастью, мои подростковые шалости имели место до того, как началось массовое использование звукозаписи. Никто не знает эту историю, кроме меня, Сойера, а теперь и тебя.

— Нам действительно повезло, — согласилась она, кивая. — Не так уж много свидетельств того, что я чрезмерно выщипывала брови. Или когда я пользовалась бежевой помадой с яркой коричневой подводкой. Это был... образ. Я рада, что его никто не помнит.

— У меня был период очень длинных и широких штанов, — признался я.

— На шесть дюймов глубины в воде в дождливые дни? — спросила она, хорошо помня этот этап мужской моды. — И цепочка от пояса к пустому кошельку?

— Эй, он не был пустым. Там был старый презерватив, который я стащил у старшего брата подруги. И, да, если тебе интересно, к тому времени, когда я нашел кого-то, кто захотел бы лечь со мной в постель, у этой чертовой штуки истек срок годности.

— Мне трудно в это поверить.

— Срок их действия истекает, — сказал я, кивая, намеренно делая вид, что не понимаю ее.

— Я говорила о том, что тебе потребуется много времени, чтобы найти девушку, которая согласится.

— Я был долговязым ребенком с лицом, похожим на пиццу, — признался я. — Мне потребовались годы, чтобы превратиться в того обезоруживающе красивого мужчину, которым я являюсь сегодня, — сказал я ей, наблюдая, как она широко улыбается мне. — И к тому времени мне удалось развить в себе некоторую индивидуальность. Так что теперь я — лучшее из обоих миров.

— Я встречала много мужчин, которые, несомненно, выросли привлекательными, и их характеры были такими же глубокими, как лужа, — сказала она, пожимая плечами. — Я думаю, что периоды неловкости делают нас всесторонне развитыми людьми. Итак... что считается едой в этом городе? — спросила она, ухмыляясь мне, словно безмолвный вызов, с помощью которого я пытался вывести ее из себя.