Рене

Он уже несколько недель встает и ходит. Мелкими, старческими шажками. Живой скелет, который толк­нул ее в тот летний день, и сердце у нее сжалось от страха и неожиданности. И от жалости, ко­гда она увидела, как он убегает, перепугавшись еще сильнее, чем она. Человек, для которого она ранней осенью откладывала хлеб. Поляк, который не вернулся в Дахау с другими узниками концлагеря.

Кожа да кости. Есть ему трудно. Он голоден, но в животе у него ничего не удерживается. Его тело уже не способно вырабатывать ни плоть, ни кровь, а его кожа — высохший мешок, слишком большой мешок, наполненный каким-то мелким, жестким, заскорузлым старьем, с виду она похожа на кожуру лежалого, потемневшего на свету плода. Этот человек постоянно выглядит ошеломленным. Он проводит много времени в парке позади дома. Сидит, привалившись к невысокой стене, сложенной из крупных камней, согревается накопленным ими за день теплом, лицо обращено к небу, глаза закрыты. Сегодня он принес с собой инструменты и высокий детский стульчик, чинил его замедленными движениями.

Он тоже ее узнал. Она видела, что узнал, и крепче прижала к себе ребенка, в этом человеке было что-то пугающее. Он улыбнулся ей. Как давно ей никто не улыбался. Ее лицо осталось замкнутым. Тогда он медленно, осторожно, по-стариковски встал. Приложил руку к сердцу и по-немецки попросил прощения:

— Verzeihen Sie mir.

— Я не немка, — ответила она по-французски.

— Простите, — сказал он тогда.

Попросил простить за то, что грубо с ней обошелся. А теперь он пристально смотрит на ребенка, уйдя в собственные мысли.

Она каждый день встречает его в парке. Он немного говорит по-французски. Недостаточно для того, чтобы подолгу рассказывать о себе, о своей прежней жизни или о будущей. У него есть жена, Ванда, и ребенок, младенец, которого он никогда не видел. Он поедет к ним, как только наберется сил. Вот вкратце то, что она понимает. Однажды он спрашивает, можно ли ему подержать Арне. Она колеблется, потому что никому не дает прикоснуться к своему малышу, потом уступает. Увидев его в чужих руках, она плачет, сама не понимая почему, а она так давно не плакала. Она живет, вцепившись в ребенка. Который месяц живет одна, бессловесная, потерянная и одичавшая брошенная девочка. Она тут же забирает Арне, почти вырывает у него из рук, и убегает. Но потом он каждый день, едва увидев ее, просит о том же, и иногда, когда он качает малыша, тот начинает улыбаться, и сам он смеется как мальчишка. У него прекрасный, открытый смех, а улыбка подпорченная. Щербатая.

Она позволяет ему брать на руки Арне, но сама держится в стороне. В стороне от всего и от всех. И от этого человека тоже, он ей противен. Что-то есть отвратительное в его запахе, его глазах, шероховатости кожи. Что-то в этой коже есть нездоровое. Ей противны его худоба и его дыхание. Его асимметричное лицо. Он похож на смерть. И на воспоминание о ее собственной человечности. О тех временах, когда она приберегала хлеб для толкнувшего ее чужака. Она нисколько не злится на него, хотя гнев — единственное чувство, которое помогает ей держаться. Гнев написан на ее пылающем лице, ожог казался поверхностным, но он не прошел, он никогда не пройдет, она это знает, никогда кровь, которой налилась ее кожа, не вернется в жилы.

Он держит ребенка на левой руке, накрыв, будто теплым одеялом, правой ладонью. Рене смотрит на эту изуродованную руку, на рубцы от трещин, на руку, от которой остались только кости и узловатые суставы, искривленные работой и зимним холодом. Марек держит ребенка и поет польскую песенку, у него красивый тенор. В песенке все время, бессчетно, бесконечно повторяется имя Ванды. Малыш, перед тем плакавший, сразу затихает. Морщит лоб и словно пытается распознать этот запах над собой и это пение, они не мамины, он улыбается блаженной младенческой улыбкой, и Марек крепче прижимает его к себе, ходит с ним и поет. Его сильный и печальный голос разносится по всему поместью.

Арне теперь улыбается. Это настоящая улыбка? Или он улыбается бессмысленно, как все младенцы в возрасте нескольких недель улыбаются во сне или глядя на свет? Улыбается и трепещет, подергивается, как потревоженная птичка, удивляется полной свободе и пугается, почувствовав, что его не держат и не стискивают, и тогда Рене прижимает его к себе и смотрит ему в глаза.

Она не может остаться здесь, так распорядились американцы. Она должна уехать до конца июня, потому что детей из “Хохланда” переведут в монастырь в Индерсдорфе. Она живет, подвешенная во времени и пространстве. Везде чужая. Будущее — головокружительный провал.

Артур не возвращается, и от него нет никаких вестей. Иногда Рене видит его лицо в личике Арне. Особенно ребенок напоминает отца, когда хмурится. Он так на него похож, что Рене становится больно всякий раз, как она на него смотрит. К тоске теперь примешивается ярость, которую она не старается понять, ярость, обращенная на все, что окружает Рене. Она ненавидит своего ребенка за то, что он так похож на Артура.

Один раз она спросила у Марека, где же Ванда с ребенком. И тогда его лицо напряглось, она прочла на нем тревогу и горе. Он пожал плечами, сказать было нечего, и Рене пожалела, что задала вопрос, ответ на который был так очевиден. Ванда с ребенком там же, где Артур Фейербах. Везде и нигде. Мертвые и живые. Долгожданные и пропавшие. Ванда с ребенком там же, где родители всех этих сирот, сваленных в кучу на одеялах, на матрасах и в колыбельках, которых слишком мало. Малыши, про которых никто не знает, где они и кто они.

Как-то, когда Арне сильно плачет, Рене грубо отталкивает ребенка и на полдня бросает его реветь одного среди других грудничков.