Хельга

Доктор Эбнер сидит за своим рабочим столом, вид у него озабоченный, но он, как всегда, улыбается.

— Сестра Хельга, — говорит он, знаком предлагая ей сесть, будто пациентке.

Слегка растерявшись, она садится. Время тоже непривычное, уже поздно, пансионерки вышивают в общей комнате и скоро пойдут наверх.

— Liebe Schwester Helga, вам известно лучше всех, насколько беспокойными были последние дни. Две пансионерки не оправдали наших надежд. Но речь не об этом, я пригласил вас в такой неурочный час, потому что в нашем доме возникла серьезная проблема. Сегодня нам пришлось уволить старшую медсестру.

Хельга, распахнув глаза, прикрывает ладонью рот.

— Да, вы ведь тоже знаете, что ее работа часто оставляла желать лучшего. И некоторые из наших матерей мне на нее жаловались. И, как вы помните, она проговорилась, назвав имя Kindesvater, от­ца ребенка одной из них, хотя она, как и вы, как и я сам, обязана соблюдать строжайшую секретность. Дошло до того, что несколько пансионерок написали нашему рейхсфюреру. Он и попросил меня провести расследование. Сегодня утром ве­щи сестры Марго осмотрели, и мы нашли в ее чемодане фарфоровую посуду фабрики Allach, которая исчезла из наших шкафов несколько месяцев назад.

Хельга чуть покачивает головой.

— Допросив ее, мы велели ей немедленно покинуть “Хохланд”. Я хочу, чтобы вы, сестра Хельга, ее заменили.

— Aber, но, герр доктор...

— Вы прекрасно справитесь. Вы мне необходимы.

Она молчит. А потом:

— Я к вашим услугам, герр доктор.

— Знайте, что наш рейхсфюрер вас запомнил и очень лестно о вас отзывался.

Он улыбается. Она краснеет, опускает глаза:

— Danke, Herr Doktor. — Потом, опять помедлив, решается: — Herr Doktor...

— Ja?

— Как вы думаете, можем мы дать еще один шанс маленькой Französin? Она так молода, совсем девочка.

— Даже если не касаться этой странной истории с письмом, в любом случае, покинув “Хохланд”, она подвергла опасности своего ребенка, а это худшее, что может сделать мать.

— Да, но ни одна из наших пансионерок не знает, до какой степени голод ожесточил крестьян против них. Она всего лишь хотела прогуляться.

Доктор кивает, поднимает брови.

— Слышали бы они, что говорят о них в деревне. — Пауза. Она делает едва заметный жест, переводит дыхание. — Видите ли, герр доктор, Kindesvater — сын группенфюрера Фейербаха. Вам известно, что дед будущего ребенка по отцовской линии только что умер. Мы не можем ото­слать ее, не спросив мнения отца ребенка, а он на фронте.

Доктор Эбнер улыбается, протирает тряпочкой свои маленькие круглые очки.

— У вас доброе сердце, сестра Хельга, очень доб­рое, и вы совершенно правы. Вот только решаю не я, а штандартенфюрер Зольман, и я не знаю, как он хочет поступить с этой девушкой, ее уже не дол­жно быть здесь. Но я поговорю с ним об этом. Ребенок, несомненно, будет красивым. Знаете ли вы, что рыжие волосы — квинтэссенция светлых? Рыжий цвет и кожу, краснеющую от первого же солнечного луча, дает феомеланин, это полезный меланин. Если Kindesvater не хочет ребенка, какая-нибудь добрая немецкая семья обрадуется этому малышу. Да, я завтра поговорю об этом с Зольманом, мы оставим die Französin здесь — по крайней мере, до рождения ребенка. Наш рейхсфюрер достаточно часто повторял нам, что мы примем всю хорошую кровь, откуда бы она ни взялась. Только, bitte schön, не возвращайте ее в комнату фрау Герды, я не хочу, чтобы мне снова звонил ее муж.

— Danke, доктор Эбнер.

дневник сестры хельги

Дом “Хохланд”,

14 ноября 1944

Старшая сестра! Я приступаю к работе завтра. Новое начало. На этой должности я буду ближе к пансионеркам и детям, но я смогу искупить свои промахи. Сделаться незаменимой для доктора. Снова стать безупречной. Я чувствую, что возрождаюсь.