Рене

Она одна в темной комнате, занавески задернуты. Темнота успокаивает ее поврежденный глаз, всякий свет раздражает его даже сквозь веко. Отек не спадает, изнутри дерет так, будто глаз расцарапан, это от спирта. Боль уже не такая резкая, но раздражение не проходит. Глаз весь в песке, в земле, в засыхающей грязи, она придерживает его ладонью, словно боится, как бы он не выпал.

Она едва осмеливается пошевелиться. Рене здесь уже два дня, в этой пустующей комнате, самой маленькой и с потертой мебелью. Номера на двери нет. Медсестра, которая обожгла ей глаз, привела ее сюда и дала понять, что выходить из комнаты не следует. Два дня молоденькая, явно напуганная Schwester приносит ей еду, молча ставит поднос на стол и убегает. Дверь не заперта. Вот потому Рене не хочется отсюда выходить. Потому что если она выйдет, то умрет. Снаружи идет война. Снаружи она — враг.

К ней никто никогда не заглядывает. Даже фрау Инге. Один-единственный раз Рене осмелилась выйти в коридор. Мелькнула тень одной из сестер, и она тут же вернулась, будто ребенок, который без спроса вылез из кровати. Она снова легла и притворилась спящей, хотя проверять ее никто не приходил. Никто к ней не заходит, ее даже не лечат. Что они с ней сделают? А что подумал бы Артур, увидев ее такой, заподозренной неизвестно в каком преступлении из-за письма, которого она в глаза не видела?

Снаружи она — враг, но и внутри она тоже враг. Этим людям она безразлична. Они ее терпят из-за ребенка, которого она носит.

В соседней комнате до поздней ночи рыдала какая-то женщина. Рене слышала сквозь стену, как она плачет. Мороз по коже. Она в нерешительности села на край кровати. Зачем туда идти? Что сказать? О чем говорить с этой немкой? Она тоже совсем одна. Рене так и не встала, она смотрела в темноту правым глазом, прикрыв ладонью левый, глаз из соли и сухого песка, и боролась с желанием сильнее вдавить в орбиту ладонь, кулак, в черную, заполненную болью яму. Рыдания за стеной иногда смолкали, но вскоре начинались опять. Море рыданий и слез, то нахлынет, то отступит, с чуть ли не звериным воем. Потом все стихло. Еще не рассвело, но птицы уже проснулись. Рене, не раздвигая занавесок, приоткрыла окно, всего на два пальца, чтобы лучше слышать их щебет, чтобы почувствовать, как занимается день. Она могла бы распахнуть окно. Сбежать. Она легла на спину, закрыла оба глаза, отняла ладонь от века. Уснула. Сон остался ее единственной радостью, она хотела бы спать и спать, беспробудно. Она проснулась позже, уже утром, ее разбудили голоса в соседней комнате. Дверь рядом закрылась. И больше ничего. Ни скрипа, ни вздоха. Наверное, та печальная немка ушла.