Марек

В сотне метров от пруда, на вокзале Штайнхёринга, Марек и другие заключенные разгружают товарные вагоны. Чаще всего там съестное — сахар, какао, апельсины и другие свежие фрукты — или одежда, недавно привезли марсельское мыло, сотни килограммов мыльной стружки. Сегодня ни мылом, ни едой не пахнет. Они, как всегда, выстроились в цепочку, чтобы передавать друг другу груз. Первый у вагона, последний у крытого грузовика, Марек между ними. Тот, что стоит рядом с поездом, чех, по профессии пекарь, протягивает ему завернутую в одеяло корзину и кричит: Kind! Kind! — но Марек не понимает, о чем он. Он берет корзину, довольно легкую, четыре, может, пять кило, и, слегка размахнувшись, собирается перебросить ее дальше, стоящему у машины, но слышит из корзины детский плач. Едва не выронив корзину из рук, он делает глубокий вдох, ставит ее на землю, разворачивает.

В плетеной корзине младенец. Он продолжает плакать, кулачки у него сжаты, будто у крохотного боксера. У Марека взмокли ладони, колени дрожат. Он прикрывает одеялом вопящего малыша, осторожно передает его следующему в цепочке. Когда в кузове выстраивается дюжина корзин в два ряда, грузовик с эсэсовцем за рулем трогается с места. Марек и другие, оставшиеся под охраной солдата, с ужасом переглядываются. Один из заключенных всхлипывает, зажав рот ладонью. Марек опускает глаза и начинает молиться, такие маленькие дети! В вагоне их остается еще много — похоже, вдвое больше, чем увезли. Пустая машина возвращается через полчаса. Они снова принимаются грузить детей. Всего их около сорока. Один ребенок начинает плакать, другие подхватывают. Марек не может унять дрожь в ногах, руки у него потные, отчего это, от голода или от ужаса? Они складывают грудных детей в эсэсовскую машину, которая может везти их только на смерть. Он думает про ребенка Ванды, и у него кружится голова. Он думает о Ванде.

А потом, на обратном пути к дому, который они строят, снова думает об этих младенцах. Он возвращается к куче досок, которую оставил на стройке сегодня утром, и опять берется за работу. Пальцы у него загрубели, ладони стали мозолистыми, особенно правая, но этого мало, кожа все еще достаточно нежная, ее пока легко больно поранить. Марек вколачивает гвозди в доски, и с каждым ударом рукоятка молотка раздирает кожу. Теперь он держит молоток обеими руками и косо, чтобы не бередить раны. С каждым ударом его прошивает острая боль, но и боли не удается отвлечь его от утренних младенцев. Потом на память ему приходит история с детским поездом. История, широко известная среди участников Сопротивления в его стране. Другой поезд, с маленькими поляками.

Нацисты уже не первый год похищают польских детей, сортируют их и увозят, и никто не знает, что с ними делают потом. Зимой 1943-го, на рассвете, из Люблина выходит поезд, в котором их не меньше двухсот, отнятых у матерей. Поезд направляется в Варшаву. Известие об этом разлетается молние­носно. На всех станциях собираются безмолвные толпы, ждут прибытия поезда. Надо спасти этих детей. Хотя бы согреть их и накормить. Люди приносят хлеб, картошку, молоко, одеяла. Но поезд мчится без остановок, в первый день он нигде не останавливается, он проносится мимо, и лязг, грохот и скрежет заглушают все. Этот ревущий, призрачный поезд не остановить. Один-единственный раз, на следующий день, с наступлением темноты, он замедляет ход и встает. Толпа бросается к вагонам, вламывается в двери, роется в грудах детей, выхватывает несколько маленьких тел, некоторые из них мертвые, их кладут обратно, шарят в поис­ках другого, живого, и тогда легкое, теплое, почти бесчувственное тело переходит из рук в руки. Застигнутые врасплох эсэсовцы начинают стрелять. Толпа разбегается, рассеивается, унося с собой нескольких малышей, которых удалось вытащить. Кто-то убегает без оглядки, другие вскоре останавливаются. Останавливаются достаточно близко, для того чтобы слышать детский плач и скрип металлической двери под ветром. Потом солдат резко ее захлопывает, снова становится тихо. Поезд со скрежетом трогается, идет дальше, в Варшаву. Говорят, никто из детей не выжил, даже те, которых забрали крестьяне. Говорят, одних польских детей отправляют в Германию, других в Освенцим, так говорят, а дальше что? В Освенциме — известно что, но о том, что происходит с другими, ни у кого нет ни малейшего представления.