Хельга

Плотная бумага ломается у нее в руках, она держит открытку так, будто та может улететь, беспокойно теребит ее, не зная, что с ней делать — сложить, порвать или выбросить? Шорох кажется громким в тишине кабинета. Канцелярская открытка с готическими буквами отправлена из больницы Бранденбург-Гёрден.

Пунктирные линии в тех местах, где надо вставить имя ребенка и даты рождения и смерти.

Росчерк поверх нечеткого штемпеля внизу.

Ни слова о причине смерти. Ни конверта, ни сопроводительного письма, только эта типографская открытка. Хельга положит ее вместе с остальной корреспонденцией доктору на стол, этот письменный стол красного дерева — единственный предмет роскоши в спартанской обстановке кабинета. Деревянные стулья. Ширма. Кушетка. Инструменты. Голые стены. Рядом с письменным прибором фотография в рамке — жена и дочери доктора.

В 11 часов, закончив обход, он диктует отчеты сестре Хельге, та печатает. Одна из пансионерок во время родов потеряла много крови. У другой плохо заживают швы. В целом состояние у тех, кто сейчас занимает родильный блок, удовлетворительное. Затем он переходит к Юргену. Тем же тоном диктует Хельге, что Юрген Вайсс, родившийся 2 сентября 1944 года в Штайнхёринге, умер 10 октября 1944 го­да в Бранденбург-Гёрдене от легочной инфекции, после Sonderbehandlung, специального лечения. Она внезапно перестает печатать, пальцы замирают над клавишами. Доктор смотрит на нее:

— Вы хорошо себя чувствуете, сестра Хельга?

— Ja, sicher! Конечно.

Она снова принимается печатать: “от легочной инфекции, после Sonderbehandlung”. Затем доктор диктует:

12 октября 1944

Дорогая фрау Хейртрёй,

С прискорбием извещаем, что ваш сын ЮРГЕН ВАЙСС, родившийся 2 сентября 1944 года в доме “Хохланд” в Штайн­хёринге, внезапно и скоропостижно скончался от легочной.инфекции в Бранденбург-.ёрдене 10 октября 1944 года.

Для ребенка с психическим заболеванием жизнь — это зло. Так что вам следует воспринимать его смерть как избавление.

Heil Hitler!

Доктор Эбнер

— Danke, Schwester Helga.

— Bitte, Doktor Ebner.

Она выходит, не взглянув на него.

Вернувшись в собственный кабинет, Хельга пишет от руки:

Liebe фрау Хейртрёй,

Сегодня мы получили от профессора Ханса Хайнце письмо с очень печальной новостью. Ваш маленький Юрген умер 10 октября от легочной инфекции. Такое иногда случается, когда дети рождаются более слабыми. Но хотя он прожил всего несколько недель, профессор Хайн­це подчеркнул, что ваш малыш до конца сражался, как настоящий львенок. Я совершенно уверена, Юрген чувствовал, что вы о нем думали, вы даже издалека делились с ним вашей силой и вашей энергией. Ваш Юрген был маленьким воином, и теперь он будет вас оберегать. Он умер без мучений, на руках у медсестры. Лечение позволило ему спокойно уснуть.

Мои искренние соболезнования, liebe фрау Хейртрёй.

Heil Hitler!

Сестра Хельга

дневник сестры хельги

Дом “Хохланд”,

16 октября 1944

Юрген умер. Наверное, так лучше, но я предаюсь мрачным мыслям, думаю только о печальных вещах.

Юрген был не таким ребенком, каких нам показывали на картинках в школе медсестер. Совсем не похож на этих идиотов от рождения с чудовищными лицами или страшных уродов, угрожающих будущему нашей страны. Это был очень красивый, безупречно сложенный мальчик, которому немного трудно было проснуться. Может быть, ему всего лишь требовалось немного времени.

Мне тяжело, когда умирает новорожденный, каким бы он ни был.

Мне вспомнилась история одной из наших прежних пансионерок, женщины, работавшей в гестапо. Я тогда только пришла в “Хохланд”. Она рассказывала другим матерям, как убивают евреев, как убивают их новорожденных детей выстрелом в затылок. Многие женщины ловили каждое ее слово, об этом стало известно и через сестер дошло до доктора. Под конец все в доме только об этом и говорили. Доктор Эбнер немедленно вызвал ее к себе из-за ее неподобающего поведения. Он ее не вы­гнал, но сделал ей строгий выговор. “Доктор, это правда?” — спросила я у него. Он вздохнул: “Это война, mein Kind”. — “Да, я понимаю, что это война, но новорожденных?” Он не ответил. Только сказал, что поведение этой пансионерки было совершенно недопустимым. Помню, я тогда подумала, что мне повезло, я на той стороне, где надо, на стороне жизни, на той стороне, где спасают, где лечат женщин и сирот. Как мне повезло с этой работой. Я могу хорошо работать, делать добро в мирном уголке.

Дом “Хохланд”,

18 октября 1944

Сегодня мы слушали рейхсфюрера по радио. Он призывает всех немецких мужчин от шестнадцати до шестидесяти лет защищать нашу родную землю всем оружием, какое есть в их распоряжении. Я только что написала папе, ему пятьдесят восемь. Я так боюсь за него.

Дом “Хохланд”,

20 октября 1944

Порой я вспоминаю этого солдата Бернхарда, который смотрел на меня во время моего первого обряда Имянаречения, больше года назад. Он был молод и наверняка холост. Иногда я жалею, что не захотела с ним поговорить. Где он теперь? А вдруг он вернется? А вдруг он погиб?

Дом “Хохланд”,

26 октября 1944

Папа мне ответил. Он должен завербоваться до ноября. В своем письме он шутил, написал мне, что забыл, как держать ружье, он больше привык иметь дело со жнейкой, чем с оружием, но гордится тем, что исполнит свой долг, “как это делаешь ты”, подчеркнул он. Письмо датировано двадцать первым числом, может быть, сейчас он уже в армии. Когда же закончится эта война.

Я все еще не получила от фрау Хейртрёй ответа на свое письмо, посланное двенадцатого числа. Дня не проходит, чтобы я не думала о том, как она выдержала этот удар, Gott sei Dank, слава богу, вдали отсюда! Не на глазах у док­тора, и медсестер, и матерей, вдали от рапортов и досье. И все же меня не удивляет, что я две недели не получаю от нее ответа, — в случае проблем с ребенком наши пансионерки стараются, чтобы о них побыстрее забыли. Но чувствительность фрау Хейртрёй внушала мне смутные опасения.

Что касается меня, я каждый день провожу какое-то время в палате новорожденных, даже если мне там нечего делать, стараюсь сосредоточиться на малышах, ухаживать за ними, ласкать и думаю о Юргене.