Рене

Всего один раз она, глядя в окно своей комнаты, видела, как вдали промелькнули тени мужчин, и их тут же скрыла зелень. Может быть, среди них был и тот заключенный. Невидимки — они работают в те часы, когда их никто не видит. Словно по волшебству выросли уже четыре больших сарая, к которым пансионеркам запрещено приближаться. Два видны из ее окна. Но ни одного человека. И на той стороне пруда тоже никакого движения. Хотя все равно невозможно разглядеть, что делается рядом с тем большим ящиком. Слишком много деревьев. Сплошные нестриженые заросли.

17:40, колокола звонят в первый раз, пора ужинать. Темнеет все раньше, небо уже гаснет. Где ночуют заключенные? Заканчивается ясный осенний день, в открытые окна вливается подернутый дымкой, почти туманный свет. Пахнет скошенной травой, и уже тянет запахом хлеба и супа со сливками, который ставят на столы, — общая комната как раз под ней.

Она собирается закрыть окно, фрау Герда вечно мерзнет и терпеть не может открытых окон, а Рене после той сцены в парке ее боится, ей кажется, что за ней наблюдают, следят, где бы она ни была, и в комнату она приходит только спать. И тут она замечает в парке фигуру женщины, идущей нетвердой походкой, она едва держится на ногах, иногда наклоняется к земле, как будто что-то ищет там, как будто она сейчас упадет или ее вырвет. Рене узнаёт ее лицо, это женщина из “Хохланда”, которую несколько недель не было видно. Она, несомненно, родила, прежде чем уехать. Женщина, похоже, удаляется от дома. Продолжает вялыми, неверными шагами бродить по лужайкам. Рене смотрит, как она скрывается на том берегу пруда. Возвращается на вокзал? Но в это время поезда уже не ходят. Помедлив, Рене и в самом деле закрывает окно: ночи становятся все прохладнее.

От запаха овощного супа текут слюнки. Душистый пар окутывает ее лицо, впитывается в солоноватую от легкой испарины кожу. Она закрывает глаза, звенят приборы, суп щедро льется из половников в фарфоровые тарелки. Веселая болтовня. Ее соседки смеются, переговариваясь на непонятном немецком диалекте с раскатистыми “р”. Она снова открывает глаза в странную минуту, когда все звуки вокруг смолкают. Дверь прямо напротив нее, и она видит, как в комнату неуверенно входит та женщина из парка. На лбу у нее красный след, словно она наткнулась на дерево или ее ударили кулаком. Гу­бы у нее дрожат, глаза что-то ищут, она крутит руками перед грудью так, будто одна рука хочет помешать другой молиться. Глаза никак не могут найти. И в конце концов останавливаются на лице одной из медсестер. Сестры Хельги.

Женщина бросается к ней, падает на колени, хватается за отглаженное коричневое платье. Что-то говорит. Сестра Хельга тут же встает, поднимает ее и пытается за руку вывести из комнаты. Та повышает голос. На этот раз Рене различает слово Kind и еще, кажется, Leib или leicht[19], тут она не уверена. Сестра Хельга что-то шепчет. Женщина, стараясь высвободить руку, говорит все громче, она чуть ли не кричит, не то в ярости, не то в ужасе, а выглядит очень печальной. Все молча смотрят, ни одна ложка не стукнет, никто не жует, все взгляды прикованы к этой сцене. Одна из медсестер выходит из-за стола, к ней присоединяются еще две, они направляются к непрошеной гостье, берут ее за плечи, за талию, уводят. Она вопит в полный голос, медсестры на нее шикают, и вот уже одинокая серебряная ложка звенит о фарфор, кто-то из пансионерок вновь принимается за еду.

Медсестра, выходящая последней, закрывает за собой дверь. Голос удаляется, слова слышны реже, они теряются в нарастающем шуме столовой и болтовне, которая теперь возобновляется с удвоенной силой. Никто уже не смеется. Служанки вносят блюда с пшеничной крупкой, тарелки с хлебом, банки топленого сала. Через десять минут медсестры возвращаются втроем, без Хельги. Одна из них стучит вилкой по своему стакану. Сейчас будут раздавать почту.

Это делают во время десерта. Рене никогда не вызывают. Первые несколько раз она напрягала слух, да­же есть переставала, вслушивалась во все эти имена, в их шероховатое звучание. Злилась, потому что ее соседки получали письма каждый день, иногда несколько сразу. А она вот уже который месяц на краю света и уверена, что здесь ее никто не найдет. Она часто говорит себе, что если она умрет, то никто ничего не заметит, ее кровать в комнате 23 займет другая женщина, и только. Иногда она плачет, думая о матери. Потому что чувствует себя забытой. Исчезнувшей. Умершей. Потому что она са­ма толком не знает, где она. Рене кладет руку на чуть выпятившийся живот — вся жизнь, какая в ней осталась, там.

Она не прислушивается к перекличке. Сегодня на ужин грушевое пюре, она накладывает себе побольше. Сыплет сахар в черный чай.

— Фрау Рене.

Она размешивает сахар в чашке, ложечка звякает о фарфор.

— Фрау Рене, — повторяет сестра Мария, протягивая ей конверт.

Рене вскакивает, обеими руками хватает письмо и выбегает из общей комнаты. Прислоняется к стене в вестибюле, лампа под потолком выключена, но горят две маленькие на стене. При свете ближней она видит незнакомый почерк, ее соб­ственное имя и адрес дома “Хохланд”. На марке профиль Гитлера, Deutsches Reich, штемпель, Берлин, 23.10.44. У Рене дрожат руки. Она подносит конверт к лицу — запах Артура. Не распечатав письма, она начинает плакать.

Женщины выходят из столовой, направляются к лестнице, Инге подходит к ней, трогает за плечо, спрашивает по-французски:

— Плохие новости?

Рене протягивает ей конверт, говорит, что не может его открыть, говорит:

— Артур умер.

Инге берет у нее конверт. Осторожно вскрывает. Достает из него открытку. Улыбается. На открытке нацарапаны несколько слов. Liebe Renée и дата, 23 ок­тября. И еще: Herzliche Grüsse von Berlin, большой привет из Берлина. И имя — Ульрике. Фрау Инге хохочет, обнимает ее, будто маленькую девочку, которая разбила коленку.

Рене, внезапно вспыхнув, ее отталкивает.

— Не могу здесь оставаться, — говорит она по-французски. — Я уеду.