Марек

Лежа на животе, он считает про себя. Eins Zwei Drei Vier, до двадцати, иногда больше, потом снова начинает с Eins.

Он лежит ничком, подложив руки под голову и грудь. Голый по пояс, ноги прикрыты сложенным вдвое шерстяным одеялом. Нечувствительный к торчащей из тюфяка соломе, травинкам и щепочкам, к покрывающей солому мешковине, обычно причиняющим ему столько мучений, теперь это все мелочи, ему не настолько неудобно лежать, чтобы пошевелиться. Он чувствует только свою до мяса ободранную спину, плоть везде, она вылезает наружу из-под вспоротой кожи, соприкосновение с воздухом — пытка.

Время от времени вдоль ребер ползет капля, он знает, это кровь, еще не лимфа, для той слишком рано. Двигает затекшей рукой, от этого легкого движения его пронзает боль, открывается один из рубцов.

Ничего, твердит он сам себе словно в бреду, с полузакрытыми в темноте глазами, ничего-ничего, ко­жа на спине хорошо заживает, очень-очень хорошо, там она заживает лучше всего, боль поверхностная, это пройдет, пройдет, пройдет. Да, уже терпимо, боль почти слабая, почти воспоминание, он уже почти забыл о ней. Боль пронзала будто током, от всего тела оставалась только спина, острая, рвущая боль, встряска. Между ударами он сжимался, напрягался, чтобы вытерпеть, потом вздрагивал. Но это воспоминание стало уже нереальным. Теперь эта боль попроще, уже терпимая, боль открытой раны, в которой бьется его кровь. Eins Zwei, стучит его кровь, тоже отбивает такт. От двадцати ударов не умирают. Бывало и похуже, и не так давно, теперь все это кажется таким далеким. Как бы там ни было, он никогда больше не вспоминает о худшем, о том, что было раньше. И о лучшем тоже. Почти никогда — о семье. Он думает о еде. А теперь — о своей спине.

Он начал забывать боль от ударов, помнит только счет, который звучит в ушах, повторяется непроизвольно, как мотив, от которого не можешь отделаться. Vier Fünf Sechs Sieben. Так считают овец, чтобы уснуть. Но сегодня ночью он не будет спать, не очень поспишь с располосованной спиной, когда нельзя пошевелиться, не дернувшись от острой боли. Это пройдет, да, это пройдет. Надо только постараться, чтобы раны не воспалились, чтобы грязная ткань в них не попала, не прилипла к коже, не окунулась в кровь, чтобы ее нити не смешались с заживающей плотью. Чтобы кожа не срасталась с волокнами, чтобы рана не затягивалась вместе с нестираной тряпкой, очагом заразы, полным микробов, органических остатков, пота, токсинов, бактерий, чтобы вся эта дрянь не отравляла его истощенную кровь. Вот так, на воздухе, все отлично заживет. Пьер из французского Сопротивления — он тоже был в Дахау — промыл ему раны водой. Вода здесь хорошая, чистая, из колонки, и ее вволю. Пьер разорвал на полосы старую рубашку, чтобы завтра сделать ему перевязку. К сожалению, до завтра раны не подсохнут. Бинты прилипнут к телу. Надо подсушить ра­ны за ночь. Eins Zwei Drei Vier.

Он считает, и считает, и думает про хлеб, про намазанный маслом ломоть, и рот наполняется слюной. Внезапный приток влаги не может размочить грязную корку глотки, засохшую глину, в которую не проникнет никакая жидкость. Когда он впадает в дремоту, густая струйка стекает с губ на сгиб локтя и впитывается в рыхлый тюфяк.