Хельга

— Видите, какую красивую машину подали Юр­гену, и с собственным шофером, — говорит Хельга фрау Хейртрёй. — В больнице его вылечат.

Вид у нее озабоченный; больше всего ей хочется, чтобы маленького Юргена вылечили, и все же она хмурится. У фрау Хейртрёй лицо замкнутое, она прижимает к себе спящего ребенка. У ее ног стоит сумка с детским приданым.

— Он чувствует все, что чувствуете вы, — шепчет ей Хельга.

Фрау Хейртрёй не плачет, только один раз сдавленно всхлипывает. С заднего сиденья выбирается .raune, “коричневая” медсестра, забирает сумку и Юргена, не взглянув ни на него, ни на его мать, только слегка кивнув коллеге, и снова садится в машину с ребенком на руках. Если бы Хельга мог­ла, она обняла бы фрау Хейртрёй. Но она не может, ни разу не смогла. Только быстро сжимает ей руку и отпускает. Многие пансионерки смотрят на них из окон. Доктор Эбнер так и не вышел, он все еще в родильной палате. Машина трогается, и фрау Хейртрёй снова всхлипывает. Хельга торопливо шепчет ей, что надо сохранять спокойствие, чтобы ребенок не почувствовал ее тревоги, что фантомная пуповина еще долго, не один день и не один месяц, будет связывать их, даже когда они в разлуке. Фрау Хейртрёй заставляет себя глубоко дышать. Она не кричит, не морщится, не произносит ни слова. Но слезы все же начинают течь, ничего с этим не поделаешь, льются беззвучно, бессловесно, безостановочно, как вытекает вода из треснувшей вазы.

Больше ничего, только эти истекающие слезами глаза, утешать ее разговорами все равно что пытаться удержать в горсти морскую воду, все уходит, ничего не остается. Она едва держится на ногах, и Хельга, вернувшись с ней в ее комнату, усаживает ее, помогает собрать чемодан, сама складывает все ее вещи. Достает из шкафа забытую детскую кофточку, она помнит, как фрау Хейртрёй вязала ее вечерами, юная, безмятежная, счастливая. А теперь сидит на краю кровати с отсутствующим видом и ис­ходит соленой водой. Твердит, что лучше ей умереть, чем вернуться домой без ребенка. Хельга прикладывает палец к губам:

— Никогда такого не говорите, фрау Хейртрёй. Никто и никогда не должен от вас такого слышать. — И снова: — Надо думать о Юргене. И о других детях, которые у вас будут. А главное — поду­майте о себе.

Конечно же, страшно себе представить, что будет с этой женщиной, когда она останется одна, но Хельге не терпится ее выпроводить, больше всего она боится, что та привлечет к себе внимание. Она и так настрадалась, а ее еще и осудят. Слишком мучительно.

— Никому не показывайте.

И тут она понимает, что лучше бы никому и не слышать того, что она говорит, нельзя, чтобы эти слова вышли из этой комнаты, нельзя, чтобы они еще когда-нибудь слетели с ее губ.

дневник сестры хельги

Дом “Хохланд”,

19 сентября 1944

Черная служебная машина пришла около девяти часов. Я проводила фрау Хейртрёй с младенцем до порога. Медсестра взяла у нее ребенка. Наверное, так надо, но сердце разрывалось.

Когда машина уехала, я помогла фрау Хейртрёй собрать вещи, и она покинула “Хохланд”. Я смотрела ей вслед, она по­нуро шла с чемоданом через парк к вокзалу в Штайнхёринге, слегка прихрамывая, еще не оправилась после родов.

Я не сказала ей, что отец Юргена, оберштурмфюрер, уже сообщил доктору, что не признает этого ребенка и вообще не вполне уверен, что ребенок от него, и он ни в коем случае не желает встречаться с его матерью, — а ведь всего несколько недель назад он собирался на ней жениться! Какая низость. Он-то прекрасно понял, что надо держаться от всего этого подальше и не напоминать о себе лишний раз. Рождение такого ребенка вызывает неодобрение и, несомненно, мешает карьере. Все это очень печально, но неизбежно. Я едва знакома с этой молодой женщиной и больше никогда ее не увижу. Хоть бы мать у нее была жива, чтобы утешить. Я не решилась об этом спросить.

Дом “Хохланд”,

20 сентября 1944

Опросный лист рейхсфюрера, разосланный сегодня по всем нашим домам.

— Как готовят еду в домах Лебенсборна?

— Следят ли за тем, чтобы сохранялись витамины?

— Чистят ли картофель перед варкой?

— Достаточно ли подают на стол сырой моркови, сырой кислой капусты и т. д.?

— Если некоторые не переносят черного хлеба, давайте им что-то другое.

— Тем же, кто боится растолстеть на овсяной каше, объясните, что все лучше, чем боль в желудке.

Доктор поручил мне лично отправить рейхсфюреру ответы!

Когда я спустилась в кухню с опросным листом, Тереза сидела за столом и записывала, а две другие служанки, помоложе, носили через кухню в подвал тяжелые бидоны и мешки. “Этой зимой мы голодать не будем!” Сегодня осталось разгрузить еще несколько вагонов с сахаром, какао и свежими фруктами. Я ответила, что мы и мерз­нуть не будем, потому что в ближайшие недели придут вагоны с одеждой. У нас приятные кухарки, их привезли из концлагеря Равенсбрюк, они свидетельницы Иеговы, но здесь их называют Тереза, Йоханна и Фрида и кормят так же хорошо, как матерей, и одевают так же. По правде сказать, их можно было бы принять за наших пансионерок. Что здесь хорошо — мы все одна большая семья, как часто повторяет доктор.