Рене

— Первое правило ухода за ребенком: Reinlichkeit![16] Чистота и гигиена прежде всего.

На краю стола маленький мальчик в одной рубашечке, лежит на спине, гулит. Рядом с ним стопка белых до голубизны пеленок.

— Как вам известно, цивилизованные народы белой расы используют пеленки.

Сестра Хельга — очень хорошенькая, но затянутые в узел светлые волосы придают ей строгий вид — указывает рукой на стопку. Хорошо, что сегодня вечером занятия проводит она, Хельга, — единственная из сестер, кто всегда здоровается с Рене, улыбается ей и даже пытается поговорить. Накануне Рене, которой хотелось как-то отблагодарить сестру Хельгу, предложила помогать по хозяйству, на кухне, — она умеет, несколько лет работала в гостинице. Растроганная сестра Хельга покачала головой: здесь она может отдыхать, как и другие будущие матери, достаточно мелких работ с утра.

Теперь медсестра объясняет тридцати беременным женщинам различные этапы немецкого — он же и самый распространенный — способа пеленания. Указывает на его отличия от англо-американского. Его преимущество в том, что ребенок остается в теп­ле, особенно это важно для тех, кто рождается в холодное время года. “Как ваши”, — улыбается сестра Хельга. Однако в жару это преимущество оборачивается неудобством, потому что у закутанного ребенка может повыситься температура, а это для него вредно.

Рене старается сосредоточиться, она не все понимает, даже если благодаря жестам может угадать слова. Медсестра быстро говорит, раскладывая клеенку, затем байковую пеленку и, наконец, сложенную треугольником махровую ткань:

— Смотрите, верхний край пеленки должен выступать на пять сантиметров за край внутреннего треугольника, края параллельны, углы треугольников на равном расстоянии, до вершины примерно десять сантиметров.

Она умолкает, делает паузу в объяснениях, и вдруг ее улыбка кривится, как будто ее внезапно скрутила боль, она опирается на стол, выронив махровый лоскут. Нижняя губа у нее дрожит.

Рене бросается поднимать подгузник.

— Was it los, Schwester Helga? — вежливо спрашивает она по-немецки.

“Что случилось?” Этот вопрос ей задали, когда она несколько недель назад порезала палец, и она запомнила его.

— Entschuldigung[17], — говорит женщинам Хельга сдавленным голосом, — все хорошо. — И старательно раскладывает пеленку, как раньше, тре­угольником, пять сантиметров сверху, десять снизу, концы на равном расстоянии. Вымученно улыбается.

Рене все лучше понимает по-немецки и уже умеет называть окружающие ее предметы. Начала она учить язык словами любви, продолжает названиями продуктов. Еда здесь такая, что Рене никак не может опомниться. Вот уже три недели она ест блюда, которых не видела годами. И на завтрак дают кофе, настоящий, не цикорий, не мерзкую жиденькую бурду, у которой от кофе только цвет. Утром Рене, склонившись над своей чашкой, вдыхает теп­ло и аромат, подолгу сидит так, закрыв глаза, чув­ствуя, как увлажняются ресницы, рот наполняется слюной и почему-то подташнивает — может, от сахарного запаха или от привкуса железа, который она привезла с собой из Франции. Она добавляет немного жирного молока, смотрит, как расплывается облачко, потом разгоняет его ложкой и начинает пить. Ложка, как и все приборы, серебряная, посуда здесь как в замке, куда лучше, чем в гостинице “Колокол”.

Новые слова она заучивает прежде всего благодаря меню на неделю, вывешенному на двери общей комнаты. Сначала она читает его, как резко звучащие стихи, в которых она едва понимает хоть что-то, Suppe, Tee, Brot, Kakao или Kompott, и “s” произносится как “з”, французское “u” превращается в “у”, а буква “e” в конце слова перестает быть немой. А потом она каждый день сопоставляет слова и блюда — что за мясо, какие овощи, какие сласти. В понедельник в полдень, Montag Mittag, — Gurkensalat, салат из огурцов, Königsberger Klopse, мяс­ные шарики с подливкой по-кёнигсбергски, Pell­kartoffeln, картошка в мундире. И каждый день что-то новое, невероятное разнообразие рыбы и мяса. В гостинице только самые богатые могли позволить себе мясо, и то не каждый день. Ей самой по воскресеньям иногда доставались объедки, жилы да кости.

Она и читать пробует. Чтобы выучить побольше слов, взялась за книгу о воспитании детей, написанную фрау доктором Йоханной Хаарер, Deutsche Mutter und ihr erstes Kind, “Немецкая мать и ее первый ребенок”, в распоряжении пансионерок есть несколько экземпляров. Каждый день она изучает этот труд. На обложке книги изображена улыбающаяся блондинка с ребенком лет двух на руках. Готический шрифт кажется Рене изысканным. Она сопоставляет иллюстрации с подписями, разглядывает модели штанишек для младенцев, шерстяных пальтишек и шапочек, которые можно самой связать спицами и крючком. Одежда для беременных, роды, кормление грудью, расписание и количество молока, уход за грудным ребенком, распорядок дня, списки всего, что потребуется, ничто не упущено, но из всего этого Рене извлекает не так много слов, она старательно записывает их в тетрадку, и рядом перевод. Немецкий она хочет выучить прежде всего для того, чтобы удивить Артура. Она продолжает отправлять ему письма каж­дые два-три дня. Она пишет их в несколько приемов, проставляя дату и время, это почти дневник. Пишет по-французски, но добавляет и несколько новых выученных немецких слов, иногда записанных на слух. Она не знает, доходят ли письма. Во всяком случае, ответа она ни разу не полу­чила. Но, как только выпадает свободная минутка, она снова берется за перо, так она чувствует себя менее одинокой. Она пишет ему, как другие молятся.

Может, в Германии лишь мужчины знают французский? Артур и доктор Эбнер — несколько слов. Но среди женщин “Хохланда” только две немного говорят по-французски и соглашаются с ней пообщаться под неодобрительными взглядами остальных, которые, возможно, просто притворяются, будто не понимают ее языка. Те две, что с ней разговаривают, — фрау Инге, она учительница, и фрау Ульрике, секретарша. Ни у той, ни у другой нет обручального кольца. Фрау Инге — ей, должно быть, под сорок — всегда смотрит умиленно и хорошо относится к Рене, говорит, что она, такая юная и прелестная, напоминает ее учениц из старших классов. Инге даже помогла ей однажды написать “безошибочное” письмо и похвалила ее за успехи.

— Десять баллов из десяти, поздравляю! Артур будет очень гордиться вами! — и поцеловала ее в щеку.

Фрау Ульрике чуть за двадцать, похоже, ей хотелось бы улучшить свой французский, и, на каком бы языке это ни было, она охотно сближается с другими, чтобы quatschen, болтать, не обращая внимания на то, есть ли у них муж, и с легкостью заставляя забыть о ее собственном семейном положении. Веселая, все ее любят, медсестры ее обожают, и даже супруги эсэсовцев подходят с ней поговорить.

Сестра Хельга просит кого-нибудь из пансионерок, в свою очередь, запеленать младенца. К столу направляется фрау Герда, соседка Рене по комнате, с первого дня едва отвечающая по утрам на ее Guten Morgen. Разбирая чемодан, она поставила на свою тумбочку свадебную фотографию в рамке: она — в белом платье, он — в военной форме. Рене держит фотографию Артура в ящике. Хотя она и склеила половинки, фотография такая измятая, что ее невозможно показывать. Фрау Герда каждый вечер за ужином получает письмо. Она ведет дневник. Она мерзлячка. Она любит поговорить и посмеяться с несколькими пансионерками, всегда одними и теми же, они держатся вместе и на вечерних занятиях. Она часто гуляет вокруг пруда, иногда с подругами, иногда одна. Ей не нравятся француженки. Или незамужние матери. Или те и другие.

Она старается как можно ровнее разложить на столе слои ткани. Весело комментирует свои действия звонким, чуть гнусавым от волнения голоском, а сестра Хельга хвалит ее, слегка поправляя пеленки. Рене берет стул из угла, садится — до чего же долго тянутся эти вечерние занятия, особенно речи по радио и уроки. Едва усевшись, она тут же вскакивает. Сирена. Вой сирены. Такой знакомый, ее отбрасывает назад во времени и пространстве. Июнь и начало июля, когда Кан, до которого было рукой подать, то и дело бомбили. Сестра Хельга что-то говорит, перекрикивая сирену, все слушают. Молчат и не суетятся, как будто все это совершенно нормально.

Рене оглядывается кругом. Окно общей комнаты. Небо, синее вечернее небо. Что, война уже здесь? И здесь война. Она прижимает одну руку к сердцу, словно боится, как бы оно не выскочило, другую к напрягшемуся животу.

— Schneller, быстрее! — кричит Oberschwester, старшая медсестра.

Все уже вышли из комнаты, только Рене отстает. В конце концов она следует за остальными.

Она и не знала, что здесь есть подвал, очень обширный, разделенный на несколько больших комнат и забитый консервами в стеклянных банках, мешками и мебелью. Все стоят рядом с Oberschwester, она собрала матерей, у каждой по двое детей на руках. Рене сидит на корточках у стены, стуча зубами. К ней подходит удивленная Инге.

— Что с тобой? — спрашивает она по-французски.

— Я боюсь.

И тут Инге улыбается.

— Все в порядке. Это тренировка. Ты что, забыла? Luftschutz kursus, подготовка к воздушным налетам.

— Schweigen! Тихо! — кричит Oberschwester.

Сирена смолкла, но зубы у Рене все еще выбивают дробь. Война придет сюда. Она в этом уверена. Она чувствует, даже физически чувствует, что война приближается. Она задыхается, как после бега. Мыс­ленно она мчится так быстро, что больше не сможет спать, не сможет лечь, никогда и нигде больше не будет дома. Она чувствует, как покалывает кончики пальцев. Как ноют кости.

Война идет сюда.