Правило 13: Когда я была моложе, я всегда думала, что мой нос слишком велик. Теперь я понимаю, что он просто… мой

Однако эта система имеет свои недостатки. Практика, когда для актера постоянно выбирают один и тот же тип ролей, может стать творческой ловушкой. Она подавляет креативность и не дает актеру расти. Многие звезды, добившиеся успеха в определенном амплуа, всю жизнь пытаются «сломать типаж», доказывая свою многогранность и способность к перевоплощению.

Если типаж – это «внешняя упаковка», то фактура наполняет эту упаковку содержанием. В широком смысле фактура – это осязаемые детали, которые делают игру актера уникальной, живой и убедительной. Это пластика, походка, голос, мимические особенности. Фактура делает актера не просто воплощением архетипа, а уникальной личностью.

Настоящее мастерство рождается там, где типаж и фактура вступают в диалектический спор. Опытный актер не просто соответствует своему типажу, а использует его как основу, чтобы добавить фактуру, которая будет противоречить ожиданиям.

Понимание и принятие своего типажа дает актеру опору, а работа над фактурой позволяет ему выходить за его рамки. В этом постоянном движении между внешними ожиданиями и внутренней индивидуальностью и рождается истинная магия актерского искусства, способность создавать убедительные, живые и незабываемые образы. Правило 14: Не заходи на чужую территорию, достаточно и своей

А еще после той злополучной встречи с Де Лаурентисом Мерил поняла, что между театральной фактурой и фактурой кино есть разница. На сцене все решает общий контур актера, который двигается и говорит на некотором расстоянии от зрителя, который не видит подробностей его лица. Таким образом красавицу на сцене создают рост, походка, грация, осанка, голос и грим. В кино все иначе, главное – крупный план и мимика, и здесь все решают данные природой черты лица. На сцене она легко сыграет красавицу. А вот в кино… Если она когда-нибудь будет сниматься в кино, в чем она тогда сильно усомнилась, ей придется искать собственный путь. Еще в отрочестве Мерил усвоила, что если ты не красотка от природы, то тебе нужно добирать чем-то другим, очень стараться. Она старалась, и в итоге стала великой актрисой, то есть выиграла, обставила тех, кто в голливудский канон вписывался, и обставила с большим отрывом.

Дино Де Лаурентис чуть позже осознал свой промах и попытался извиниться перед Мерил Стрип, но речь о совместной работе никогда больше не заходила.

* * *

Август 1976. Репетиционный зал на Бродвее.

Мерил – в монашеском платье, Джон – со шпагой, репетируют. Он – всесильный аскет и постник судья Анжело, который собирается казнить прелюбодея (прелюбодей этот на самом деле всего лишь влюбленный юноша, жаждущий соединения с подругой). Она – готовая принять постриг послушница, сестра несчастного юноши, которая пытается смягчить сердце жестокого судьи. Шекспир, «Мера за меру».

Актеры пытаются настроиться на серьезный лад, но Мерил постоянно сбивается и начинает хохотать.

– Джон, ты такой серьезный, что я не могу удержаться от смеха! Ты выглядишь так, будто я не милосердие тебе предлагаю проявить, а заставляю съесть лягушку!

– Мерил, это Шекспир. Здесь так все и есть. Ты уговариваешь меня проявить христианское милосердие. А я хочу с тобой переспать и думаю, как склонить тебя к этому, не уронив авторитета. Мы должны передать эту дилемму. Это очень глубокая коллизия.

– Да, конечно. Она так глубока, что я вот-вот в нее свалюсь.

Она наигранно теряет равновесие и тянет к нему руки. Он нежно, но твердо помогает ей устоять на ногах.

– Не бойся. Я не дам тебе упасть. Я знаю, что тебе трудно.

– Откуда?

– Я вижу. Я вижу, что ты, как и я, устала. Устала от неуверенности, от людей, от необходимости вертеться как белка в колесе, чтобы оплачивать счета.

На глаза Мерил наворачиваются слезы. Она смотрит на него так, как будто видит его впервые. Джон привлекает ее к себе, обнимает.

Тихо, только для нее, он говорит:

– Не бойся. Ты не одна.

* * *

Джон Казале, с его огромным покатым лбом, глубоко посаженными глазами и длинным носом, был далек от голливудских канонов мужской привлекательности. Его самая известная роль – Фредо Корлеоне в эпопее Френсиса Форда Копполы «Крестный отец».

При взгляде на него Мерил как бы видела свое альтер эго. Она сама такая же: обособленная, не очень красивая, очень глубоко чувствующая и закрытая, только она сумела всем внушить, что это не так, а он нет. Он был как бы персонажем классической или модернистской литературы, напоминал ей князя Мышкина из романа Достоевского «Идиот» с его внутренней чистотой и неприспособленностью к жестокому миру. И в то же время в нем было что-то от Парфена Рогожина, Джон обладал животной, непредсказуемой энергией, которая пробивалась сквозь внешнюю замкнутость и маску меланхолии. А еще он был похож на Йозефа Ка из романа Франца Кафки «Процесс». В нем была такая же тревожность и уязвимость.

Он был создан для ролей, требующих глубокой психологической проработки. Его фактура выводила его из общепринятых рамок, а его персонажи обладали особой внутренней силой и глубиной.

Мерил была околдована его «красотой-уродством» и тем, как умело он использовал свои данные. На репетиции она поражалась его способности делать даже самые простые реплики осмысленными и глубокими.

В жизни его отличало любопытство и внимание к людям, сострадание к ним, бытовая медлительность и основательность. Все это трогало Мерил до слез.

– Это была любовь с первой сцены, – вспоминали позже их коллеги.

Он не был похож на ее предыдущих бойфрендов, отличавшихся впечатляющей внешностью. Ни на короля школы Брюса Томпсона, ни на статного Боба Ливайна или красавчика Фила Каснофф из Йеля, ее промежуточных бойфрендов. Она больше не нуждалась в прекрасном принце, наличие которого подтверждало бы ее собственную красоту и значимость.

Мерил и Джон съехались и обручились в сентябре 1976 года. Он не уставал повторять своим друзьям, в числе которых были звезды кино и театра, что встретил самую талантливую актрису современности.

Их любовь – роковая, шекспировская, недолгая – стала трагическим и невероятно красивым событием, какие встречаются только в выдающихся биографиях.

И ее горе тоже было шекспировским, сбивающим с ног, лишающим чувств.

В мае 1977 года Джону диагностировали рак легких.

Летом он должен был начать сниматься в фильме «Охотник на оленей» Майкла Чимино. Съемки планировались с июня по декабрь 1977 года. Когда Казале поставили диагноз, студия хотела отстранить его. Чтобы продолжить съемки, он должен был оплатить страховку, которая покрыла бы расходы кинокомпании в случае его смерти до окончания съемок. Страховая компания не взяла на себя риски, сам он не мог позволить себе страховку, в итоге расходы оплатил его друг Роберт Де Ниро. Чтобы Казале успел попасть в фильм, его сцены были поставлены в начало съемочного графика. Мерил Стрип получила роль Линды по наводке Казале. Он уверил Майкла Чимино, что тот не пожалеет. Так и вышло. Роль была не слишком интересной, но Мерил охотно взялась за нее, чтобы быть рядом с Джоном.

Мерил уже тогда не нравились стандартные женские персонажи, подруги героев без внятной драматической арки. Но по иронии судьбы именно эта роль принесла ей первую номинацию на «Оскар». Вернее сказать, Мерил так сыграла неприметную девушку, чья доля – ждать, вернется к ней обуреваемый демонами войны жених или нет, что киноакадемия сочла ее достойной номинации. Этот, всего второй в ее карьере полнометражный фильм, принес ей серьезный успех.

Джону становилось хуже. На его лечение требовались большие деньги. Чтобы оплачивать его медицинские счета, Мерил пришлось взяться за работу, которой она не хотела. Съемки проходили в Европе, в Западном Берлине. Она уехала на все лето. В самый тяжкий период болезни Джона она была вынуждена его оставить. Это было ужасно, нестерпимо, но другого выхода просто не было.

Она вернулась уже к другому, не похожему на себя Джону. Но деньги помогли, он прожил дольше, еще полгода.

Тишина стала новым навязчивым соседом в их лофте в Трайбеке. Не та тишина, что бывает ночью, когда город засыпает, а глухая, обволакивающая, полная невысказанного. В ней было слышно каждый хрип Джона, каждый шорох, когда он пытался найти более удобное положение. Комната, прежде полная смеха, споров и театральных шуток, теперь казалась слишком просторной.

Мерил двигалась бесшумно, словно призрак. То подносила Джону еду, до которой он едва дотрагивался, то книги, которые он почти не мог читать, рассказывала истории со съемок. Она говорила много и быстро, чтобы заполнить гнетущие паузы. Она приносила в дом частицы внешнего мира, пытаясь удержать ускользающую реальность.

Джон, еще недавно живой и нескладный, с выразительным взглядом и подвижным лицом, стал бледной, хрупкой тенью. Его глаза, которые всегда смотрели на мир с чуть грустной и теплой иронией, теперь были полны усталости. Он видел ее натянутую улыбку, ее нервные руки, которые подправляли одеяло, ее судорожное притворство и очень ее жалел.

Мерил отказывалась верить в неизбежное. С каждым визитом в Мемориальный онкологический центр им. Слоуна-Кеттеринга, с каждым новым известием о прогрессе опухоли ее решимость только крепла. Она проявила себя не просто любящей женщиной, но и воином. Она сражалась за его жизнь изо всех сил.

Мерил убеждала врачей предпринять еще какие-то меры, смешила Джона, когда он стонал от боли, и читала вслух глупые анекдоты из газет на разные голоса, чтобы вызвать у него тень улыбки. Мысль о том, что Джон покинет ее, была нестерпимой, остаться без него было немыслимо.

Это была изматывающая борьба. Мерил теряла силы, но не подавала виду. На короткие минуты она позволяла себе слабость: письма к друзьям, тихие рыдания в ванной, где он не мог ее слышать.

«Я постоянно переживаю и все время притворяюсь веселой, это изматывает меня умственно, физически и эмоционально больше, чем любая работа», – писала она своему преподавателю из Йеля.

Март 1978 года выдался в Нью-Йорке холодным и ветреным. Джона перевели в больницу, и Мерил поселилась там же, практически не отходя от него. Их друзья неизменно восхищались преданностью и самоотверженностью Мерил. Она держала Джона за руку, пытаясь хотя бы так передать ему немного тепла и жизни. Время стало тонкой нитью, которая вот-вот должна была оборваться.

Наступило утро 13 марта. Врач вошел в палату, чтобы проверить состояние Джона. Мерил увидела, как изменилось его лицо, и ее сердце сжалось в ледяной комок. Мерил застыла, глядя на него, забыв, что надо держать лицо и улыбаться. Джон, который все реже приходил в сознание, вдруг открыл глаза. Он обхватил ее, притянул к себе почти как раньше и тихо прошептал ей на ухо: «Не плачь, слышишь, я с тобой, все будет хорошо». Это были его последние слова. Он улыбнулся, в его глазах на мгновение отразились небо за окном и бегущие облака, а затем свет в них погас навсегда. Джона не стало.

Мерил стояла, сжимая его руку, в которой уже не было жизни. Но его объятие, его последний подарок, обещание, что все будет хорошо, навсегда остались в ее сердце. Это было не только обещание, но и благословение прожить долгую, яркую и счастливую жизнь. И она поверила в это обещание.

Джон Казале умер на руках у Мерил 13 марта 1978 года.

Его фактура подразумевала роли изгоев и неудачников. Но тем не менее его фильмография – одна из самых впечатляющих в Голливуде. Все фильмы с его участием входят в список 250 лучших фильмов США и номинировались на «Оскар» и другие престижные кинематографические награды.

И, возможно, главной наградой его жизни была любовь и преданность прекрасной девушки, которой он дал путевку в жизнь и которая построила головокружительную кинематографическую карьеру за них обоих.

Нью-Хейвен, 1978 год. Раннее утро, кампус Йеля еще не проснулся. В маленькой, прокуренной кофейне, ставшей неофициальным штабом местных театралов, Роберт Брустейн потягивал черный кофе. Его окружали приятели: несколько театральных критиков и пожилых актеров и парочка журналистов из местных газет.

– Видели, что творится? – с горечью произнес Брустейн, постукивая по свежей газете. На первой полосе была фотография Мерил Стрип, его любимой студентки, и анонс телесериала «Холокост».

– Лучшая актриса своего поколения… и продалась телевидению! Как можно так легкомысленно растрачивать талант?

Один из журналистов, пытаясь защитить Мерил, сказал:

– Роберт, говорят, что это из-за жениха. Джон Казале вроде бы совсем плох. Ей нужны деньги, ты же знаешь, во что обходится сейчас лечение.