Акт IV

Сцена 1

Я проторчал у домофона с минуту, прежде чем Эмми затащила меня в вестибюль многоквартирного дома на Портобелло.

— Тебе сюда нельзя, — прошипела она, раздувая ноздри. Всклокоченная, в клетчатой пижаме, без капли косметики — поразительно было видеть ничем не прикрытое генетическое чудо ее лица. Выглянув в узкое окошко, Эмми увидела, что к дому приближаются двое мужчин с телеобъективами.

— Это ты? — спросил я.

— Что я?

— В выпускном спектакле ты должна была играть Иза­беллу, а вчера вела себя так, будто я обмазан радиоактивным навозом, — так скажи, это ты, «мерабелла», пытаешься создать у людей впечатление, что я сделал что-то чудовищное?

— А ты не делал?

В прихожей резко потемнело: свет из окна загородили силуэты папарацци.

— Эмми! Эмми! — Один из них забарабанил в дверь.

— С вами Адам Сили, Эмми?

— Соскучился по персонажу Эмми, Адам?

— Тянет к мужчинам постарше, Эмми?

Она съежилась, как раненая кошка, голубые глаза приобрели пепельный оттенок.

— Твою мать, — прошипела она и зашагала по лестнице. Саранча за дверью не унималась, и, хотя меня не приглашали, я двинулся за ней. В маленькой квартирке было много насыщенного синего цвета и комнатных растений и пахло дорогими ароматическими свечами.

Судя по звукам с кухни, Эмми начала нарезать какие-то фрукты. На столике в прихожей я заметил стопку сценариев. Подумал про сценарий «Человека из леса». Знала ли Эмми, что это Джонатан подобрал для меня роль? Она вышла из кухни, уже не в пижаме, а в домашнем костюме, и грохнула на журнальный столик разделочную доску с нарезанным манго. Заметив, что я разглядываю сценарии, она сгребла горсть кубиков манго и начала один за другим швырять их на диван.

— Антиутопия для «Эппл», независимое кино в Болгарии, этот будут снимать в Северной Ирландии в начале следующего года, а для этого придется научиться лыжному фристайлу — мне, девочке, которая в школе отсиживалась в туалете на уроках физры. Ты правда думаешь, что у меня есть время поливать тебя грязью в интернете?

— Но ты знаешь, о чем я говорю?

— Полгода я изображала благодарное выражение, каждые десять секунд бросала на тебя восхищенные взгляды и распиналась перед журналистами о том, как тебе удалось так потрясающе сыграть. И когда я поняла, что все мои усилия — а скажу честно, сложнее роли у меня еще не было — могут утонуть в потоке дерьма только потому, что ты пустил коня по кривой дорожке, я сделала все, чтобы до меня не долетели брызги.

— Весьма метафорично...

Она одарила меня свирепым взглядом и свернулась на диване, как цирковой тигр в конце представления.

— Я слышала про исчезнувшую студентку. Ты знаешь, что там произошло? Почему ее исключили?

Я кивнул.

— Я окончила училище как раз перед ее поступлением, но у меня была подопечная, Алиса, на пару лет младше. Я ее спрашивала — она сказала, что эту Райю выперли, не разбираясь, хотя у девочки явно были проблемы с головой, и замели весь сор под ковер. А ты и твоя команда, когда узнали об этом, поступили так же. Когда я услышала, что ты вернулся в Церковь в день вручения премий, то подумала, что это самый циничный пиар-ход, какой только можно было придумать.

— Так оно и было.

— Поэтому я пропустила фотосессию и морозилась во время церемонии. Просто не могла и дальше притворяться, что ты мой герой.

— А до этого притворялась?

Она тяжело вздохнула, отщипнула засохший листик с хлорофитума.

— Ты всегда хорошо ко мне относился, и мне нравилось с тобой репетировать. Играть роль двадцать четыре на семь было все равно что снова оказаться в Церкви. Возможно, отчасти это помогло. Но, откровенно говоря, если бы не сценарий, который идеально согласовывался с нашими планами на ближайшие несколько лет, я бы в жизни не согласилась с тобой сниматься.

— Ты говорила, что согласилась ради меня.

— Я знаю, что обычно хотят услышать мужчины в твоем возрасте.

Я сцепил руки.

— Ты потрясающий актер. Это правда. Я понимаю, почему люди заглядывали тебе в рот, когда ты поднимался на сцену; люди вообще падки на истории про творцов, одержимых внутренними демонами. Но я тоже училась у Джонатана и прекрасно видела, что ты отравлен его принципами — возможно, впитал их настолько, что нанес себе непоправимый вред. Я не настолько отчаялась, чтобы ввязываться во все это снова.

— Хочешь сказать, ты не веришь в то, чему нас учили в Церкви? Эти самые «принципы» помогли тебе неплохо устроиться.

— Церковь дала мне хорошую базу, но вся эта фигня с методом — она не ради зрителя, не ради какого-то великого искусства. Это просто предлог, чтобы публично подрочить. Если я чему и научилась за последние несколько лет, так это что некоторые мужчины питают огромную слабость к такого рода эксгибиционизму.

Я отвернулся, как маленький мальчик, обмочивший штаны.

— Ты наверняка замечал на съемках, что я ни разу — ни разу! — не разговаривала с Джонатаном. Он прекрасно знает, что я о нем думаю.

— Я не менял сценарий.

— Но согласился на роль. Так или иначе, ты воспользовался чужой смертью. Я помню, как Джонатан рассказывал нам о твоем Гамлете — дескать, он никогда не видел такого подлинного отчаяния, и для всего зала это было сродни религиозному опыту, — а я в тот момент думала: «Боже, как он мог? Прошло всего несколько недель».

— Вообще-то месяц, спектакль отложили.

Фыркнув, Эмми уставилась в пол.

— Слушай, если ты получишь «Оскар», я за тебя только порадуюсь. Но я не собираюсь и дальше улыбаться, пока ты называешь этого психопата гением.

Внутри поднялась жаркая волна гнева, захотелось ткнуть ее носом в то, кто из нас двоих получил статуэтку, разбить окно. Я ограничился тем, что отошел в угол, распахнул ставни и начал смотреть, как голуби пытаются ухватить друг друга за шею и сбросить с подоконника.

— Это Джонатан забрал у тебя роль в «Мера за меру?»

Эмми нахмурилась; стало ясно, что я попал в точку.

— Говори про него что хочешь, но я готов поспорить, что ты просто не потянула.

— Он забрал у меня роль, потому что я отказалась бросать занятия с психотерапевтом, — огрызнулась она, теряя самообладание.

— Ты ходила к психотерапевту, когда училась в Церкви?

— Это входило в плату за обучение, но Джонатан сказал, что психотерапия уничтожит меня, что я должна беречь свои противоречия, свои комплексы и тревоги, чтобы «наполнить» ими персонажа.

Эмми потерла горло, на щеках проступил румянец. Я вспомнил, что Джонатан сказал по телефону после случая с бассейном — что мне не нужна помощь; вспомнил слова Барри о том, что его племянница перестала принимать таблетки.

— Он социопат. Взять хоть, как он это сделал: сперва позволил мне несколько недель репетировать, готовиться к роли, а потом вывернул мои встречи с психотерапевтом так, словно это страшное предательство, затащил к себе в кабинет и поставил ультиматум. В точности как в пьесе, когда Анджело ставит Изабеллу перед немыслимым выбором. Он разыграл это все как поворотный момент для персонажа.

Эмми помолчала, враждебность потихоньку покидала ее, впитываясь в ковер.

— Ты работаешь с ним над следующим фильмом?

— Собирался.

— Что за фильм? О чем?

— Шпионский триллер.

— Ты про сюжет расскажи.

— Мой персонаж перебежчик, работает на ЦРУ. В какой-то момент он начинает подозревать, что руководство в сговоре с русскими кураторами, а его планируют использовать в качестве козла отпущения.

— Дай угадаю. Он не понимает, реально ли происходящее, и у него начинает ехать крыша?

Я сложил руки на груди и поджал губы: разумеется, она угадала.

— К чему ты ведешь?

— Для Джонатана студенты не люди, Адам. В противном случае он бы так с нами не поступал. Он как злобный Папа Карло, но ты так отчаянно мечтаешь, чтобы этот подонок увидел в тебе настоящего мальчика, что не замечаешь, как он продолжает дергать за ниточки.

Я продолжал выглядывать в окно, не в силах выдавить ни слова, обкатывая эту мысль: что это все он. Что «мерабелла» и есть Джонатан.

Все факты у него на руках. Теоретически это возможно. А ведь Эмми еще не знает, что он видел первую версию сценария раньше меня и, возможно, повлиял на концовку.

— Нет. — Я не знал, что еще тут можно сказать. — Прости, но ты не права.

— Этот разговор становится токсичным, Адам. — Она открыла передо мной дверь.

— Ты ведь понимаешь, что «Человек из леса» остался бы незамеченным, если бы Джонатан со мной не поработал?

— Может быть. А может, ты сыграл бы ничуть не хуже, потому что ты талантливый, блин, актер. А может, кто-то другой сыграл бы еще лучше. Кто знает? В конце коридора есть пожарная лестница.

— Луанна, не надо...

— Меня не так зовут, Адам. Меня никогда так не звали. Уходи, пожалуйста.

Три долгих месяца я знал ее под этим именем. Я застыл, захлопал глазами, пронзенный отравленным дротиком озарения. Мне стало ясно, что случилось с Райей.

— Адам?

Я попятился, подошел к двери и остановился перед Эмми. Нужно было скорее вернуться к Эмбер, но я понимал, что для меня и бывшей коллеги это конец.

— Мне жаль, что я привел Джонатана на съемочную площадку, — произнес я с неловкой официальностью. — Я не подозревал, что ты настолько его ненавидишь.

— Это не так, Адам. Я не испытываю к вам обоим ненависти. Я про вас вообще не думаю.

— Это хорошо, — сказал я искренне, кивнул на прощание и пронесся мимо нее в темный коридор.

Распахнув дверь, ведущую к пожарному выходу, я увидел внизу Эмбер — она с кислым лицом караулила внизу лестницы. Взбешенный таксист залез в машину и захлопнул за собой дверь.

— Несс узнала номер таксиста, — пояснила Эмбер. — Ее чуть удар не...

— Медея, — выпалил я, спустившись в переулок.

— Чего?

— Вот как мы найдем Райю. Возможно, она считает себя Медеей.

Услышав, что мы не собираемся возвращаться в отель, таксист уехал. Копаться в базах данных со смартфона было неудобно, и Эмбер предложила переулками добраться до ноттинг-хиллской библиотеки. Мне не хотелось, чтобы ее уволили, так что я предложил ей вернуться в отель и сказать Несс, что она изо всех сил пыталась помешать моей самоволке, на что Эмбер ответила, что Ванесса все равно на совещании, а она хочет пойти со мной, даже если это будет стоить ей работы. Похоже, поиски Райи незаметно стали значить для Эмбер почти столько же, сколько значили для меня. Предположение Эмми — что за комментариями стоит Джонатан — звучало логично, да и кому как не мне знать, на что он готов пойти ради результата, и все-таки Эмми не знала, что произошло в ту ночь в Церкви. Она не знала, что вскрывшаяся правда опасна для Джонатана почти в той же мере, что для меня.

Мы добрались до библиотеки и по розовым ступеням поднялись на второй этаж, в компьютерный зал.

— Боже, этот запах! — сказала Эмбер, устраиваясь перед монитором. — Я все детство провела в подобных местах.

Она выдвинула мне стул; ее глаза искрились воодушевлением от перспективы найти Райю. Я не мог поверить, что не додумался до этого раньше. Если девочка перестала принимать лекарства, утратила связь с реальностью настолько, чтобы напасть на однокурсницу, не исключено, что она так и не вышла из роли Медеи, архангела саморазрушительного возмездия. Первым делом Эмбер открыла базу данных пропавших людей и ввела в поисковую строку имя «Медея».

— Тут в основном найденные тела, — пояснила она. — Некоторые опознаны, но их никто не забрал.

Внутри все сжалось от мысли, что Райя может быть мертва, но, к счастью, поиск не выдал результатов. Тогда Эмбер открыла некоммерческий сервис по поиску людей, ввела «Медея» — снова ничего. Она откинулась на спинку стула и, поразмыслив, вбила в поисковик «Медея, пропала». Открылось несколько тысяч страниц с результатами, но почти все вели на научные статьи о трагедии Еврипида. Эмбер попыталась сузить поиск, поочередно добавляя к запросу «Великобритания», «Англия», «Лондон» и имя «Райя», но тщетно. Она разочарованно оглядела зал. Мне вдруг вспомнилось, как я готовился к роли Гамлета. Одним из первых заданий было написать биографию своего персонажа, обрисовать его жизнь от рождения до начала пьесы.

— Фамилия, — сказал я. — Попробуй с фамилией.

— У Медеи есть фамилия?

— Не уверен... Она везде просто Медея. Как Мадонна или Принс.

Вскинув брови, Эмбер снова повернулась к компьютеру, погуглила и выяснила, что Медея была дочерью колхидского царя. Тогда Эмбер ввела в поиск «Медея Колхидская», но результат был прежний: статьи про пьесу, Ясона и аргонавтов.

— Медея Колхидская, пропала без вести, — предложил я.

Она послушалась — снова ничего, — а потом добавила в запрос «женщина, двадцать лет». Вот оно. Ссылка вела на сайт полиции Эссекса. Эмбер испуганно оглянулась на меня. Я кивнул, и Эмбер перешла по ссылке. С экрана на нас смотрела девушка, которую мы видели на фото. Серая толстовка, тусклые прямые волосы, огромные темные круги под глазами, лишенными искры, которая прежде придавала им такую выразительность.

— Она жива? — спросил я, не понимая, что вижу.

— Они ищут сведения о женщине двадцати с небольшим лет, которая называет себя Медеей Колхидской. — Эмбер пробежалась глазами по странице. — С любой информацией просят обращаться в розыскной отдел полиции Эссекса или в кризисный психиатрический центр Эссекса.

Она встала и, схватившись за голову, зашагала в конец зала.

— Это же хорошо, — сказал я, идя за ней. — Это значит, что с ней все хорошо.

— Кризисный психиатрический центр!

— Она жива!

— Это довольно низкая планка.

Эмбер выглянула в окошко. Я положил руку ей на плечо и развернул к себе; сзади тарахтел допотопный принтер.

— Поехали туда, — сказал я.

— Думаешь, она и есть «мерабелла»?

— Вот и узнаем.

— И что потом? Она это, не она. Она же... — Эмбер задохнулась, сникла. На лбу у нее было зеленое пятно от лампочки принтера. — Она в психиатрическом отделении, считает себя Медеей.

— Может быть, мы сумеем ей помочь.

— Каким образом?

— Я могу почитать ей отрывки из «Макбета»...

Эмбер невольно фыркнула. Пять минут спустя мы уже стояли на крыльце библиотеки и ждали машину, готовые отправиться в Эссекс.

По дороге мы связались с кризисным центром Эссекса и сообщили реальное имя девушки, называющей себя ­Медеей Колхидской; нас поблагодарили за информацию, но разглашать сведения о пациентке отказались, сославшись на то, что мы не родственники. Затем мы позвонили поочередно в полицию, два местных центра психологической помощи и несколько психиатрических клиник Эссекса, номера которых нашли в интернете, но выяснить ничего не удалось. Эмбер закончила очередной звонок и, судя по лицу, обдумывала, как бы помягче сказать, что пора прекратить поиски, но я ухватился за последнюю соломинку.

— Сколько психиатрических отделений в больницах Эссекса?

Эмбер нервно засмеялась, а осознав, что это не шутка, сокрушенно покачала головой и снова полезла в интернет.

Мы проверили переоборудованный под клинику старый дом в Биллерикей, где пациентов не оказалось; потом заехали в больницу в Уикфорде, где чопорная пожилая сотрудница сообщила, что не имеет права разглашать информацию о пациентах, после чего попросила меня записать видео для племянницы. Изучив карту, я ­преисполнился уверенности, что девушка, считающая себя Медеей из Колхиды, должна была отправиться в Колчестер, но прорыв случился в городке с менее подходящим названием — ­Базилдоне.

Покружив по одинаковым коридорам небольшой местной больницы, мы отыскали психиатрическое отделение в самом дальнем крыле. Камеры над входом, стекло в двери защищено стальными прутьями. На звонок интеркома вышел санитар; увидев в окошко мой свитер с высоким горлом и солнечные очки, он вытянул шею, проверяя, нет ли с нами съемочной команды документалистов. Услышав про Медею Колхидскую, он впустил нас и попросил подождать. Мы уселись на пластиковые стулья, и через пару минут к нам вышла женщина лет пятидесяти.

— Боже, это и правда вы! — ахнула она, когда я снял солнечные очки.

— Адам Сили. — Я поднялся, чтобы пожать ей руку.

— Я как-то ссылалась на вас на конференции.

— Да ну? А какая была тема?

Она смущенно улыбнулась.

— Диссоциативное расстройство личности и возможная интенциональность нарратива, который выстраивает мозг пациентов.

— Понятно, — сказал я, подпустив в голос родного северного акцента, чтобы она не судила строго.

— Моя гипотеза заключалась в том, что актеры зачастую намеренно вводят себя в диссоциативное состояние. Я говорила о долгосрочном воздействии такого поведения на психику.

Я почувствовал на себе взгляд Эмбер — разумеется, она думала о тех нескольких неделях после съемок «Человека из леса».

— И что вам удалось обнаружить?

— Тут требуются дальнейшие исследования. — Она окинула меня оценивающим взглядом, словно быка на ярмарке, но быстро взяла себя в руки. — Час назад с нами связались из психиатрической службы. Удалось выяснить настоящее имя нашей Медеи.

— Это мы им звонили, — сказала Эмбер.

— Полиция до сих пор ничего о ней не узнала; довольно необычно, принимая во внимание, сколько дней прошло с ее поступления.

Если она здесь уже какое-то время, пусть даже неделю, она не может быть «мерабеллой».

— Нам можно ее увидеть? — спросил я.

Доктор оглянулась через плечо.

— Потребуется разрешение от родственников.

— У нее никого нет.

— В базах есть информация о дяде.

— Он не виделся с Райей почти год.

— А вы ей кто, мистер Сили? — Ее брови поползли вверх, словно она подозревала во мне престарелого извращенца.

— Райя — лауреатка стипендии, учрежденной Адамом, — вклинилась Эмбер, протягивая ей смартфон. Я успел увидеть страницу сайта и заголовок, упоминающий стипендию имени Адама Сили. — Мы очень забеспокоились, когда выяснилось, что никто не знает, где она.

— Мы хотим убедиться, что с ней все хорошо, — добавил я.

— Тут мне вас порадовать нечем. — Она на секунду опустила глаза, посмотрела на меня снова.

Я представил, каким она видела меня раньше — сорокафутовым исполином на экране кинотеатра, — увидел искорку любопытства в ее глазах.

— Подождите минутку, — сказала она и скрылась за непрозрачными дверями, при открытии которых раздался громкий писк.

Через некоторое время двери снова запищали, и уже знакомый санитар впустил нас внутрь. Коридор был довольно обшарпанный, типичный для больниц, испытывающих недостаток финансирования, — куда там до утопающей в зелени территории «Ганимеда» с перелитыми газонами и ароматами пачулей. Наверное, в глубине души я ожидал увидеть буйную толпу психов, как в «Пролетая над гнездом кукушки», потому что был потрясен встретившей нас тишиной. В окошки палат видно было пациентов: одни читали в кроватях, другие играли в приставку. Можно было подумать, что мы оказались в университетском общежитии.

Один из пациентов сидел за компьютером в коридоре; моя теория о том, что Райя не имела доступа к интернету и не могла оказаться моей мучительницей, оказалась несостоятельной. Мы дошли до рекреационной зоны. Здесь на диванах сидело несколько пациентов; все они смотрели прямо перед собой и, казалось, даже не замечали работающего телевизора под потолком. Судя по отвисшим челюстям и запавшим глазам, они были под сильными препаратами. Неудивительно, что вокруг так тихо. Я невольно притормозил; захотелось рассмотреть их как следует, проникнуть им в голову, увидеть мир их глазами. Но тут санитар впереди остановился перед одной из дверей.

Вместе с осознанием, что мы нашли ее, что сейчас мы встретимся с Райей, а может, и с «мерабеллой», во мне росло желание развернуться и убежать. Увлекшись процессом поиска, я толком не задумывался, что, собственно, мы можем найти. Я зажмурился и попытался переместиться в сознание Кая Брандта, молодого детектива-морфиниста, которого играл сразу после «Кауарда». Заработала мышечная память, челюсти сжались, по коже побежали мурашки. Готовясь к роли, я съездил на пасеку и раздразнил пчел, чтобы те меня ужалили: я читал, что ощущения от ломки напоминают укусы насекомых. Я надеялся, что твердость Кая, его одержимость поиском истины помогут заглушить голоса, спрашивающие, на кой черт я приехал в психиатрическое отделение и собираюсь потревожить больную девушку, с которой даже не знаком.

Санитар открыл дверь и жестом пригласил нас внутрь. Это была небольшая комната отдыха с уродливыми креслами; перед одним из них, покусывая ноготь на большом пальце, стояла Райя. Смотреть на нее было мучительно: худенькая девочка с фотографии превратилась в ходячий скелет. Свитер и спортивные штаны висели на ней мешком. Убранные в косу волосы были заплетены вокруг головы, из всего лица, казалось, остались только широкие острые скулы и огромные, как блюдца, карие глаза. При виде меня у нее затряслись плечи; она зарыдала и упала в кресло, пряча лицо в складках своего огромного свитера.

— Я подожду снаружи, — сказал санитар, ничуть не тронутый слезами, и притворил за собой дверь.

Мы с Эмбер сели напротив Райи.

— Ты Райя, верно? — спросил я.

Она глубоко вздохнула и уставилась на меня как на посланника богов.

— Я ждала вас, — сказала она, немного успокоившись, и выпрямилась в кресле.

— Ждала? В каком смысле? — спросила Эмбер.

— Кто это?

Яростная нотка в голосе Райи живо напомнила, что мы имеем дело с девушкой, которая ошпарила кипятком однокурсницу. Она взглянула на меня с недоумением, словно спрашивая, зачем я привел непосвященную.

— Подождешь за дверью? — попросил я Эмбер.

Она встала и, отчетливо скрипя зубами, вышла в ко­ридор.

Райя уставилась на меня. Никто из нас не знал, что сказать.

— Хотите, я сделаю стойку на руках? — спросила она.

— Не нужно, спасибо, — ответил я, стараясь не выдавать своего замешательства.

— Тогда слушайте. Кокосовары варят в скорококосоварках кокосовый сок.

Она всмотрелась в мое лицо, пытаясь оценить, насколько меня впечатлила скороговорка.

— Потрясающе.

— После отчисления у меня появилось достаточно времени, чтобы поработать над техникой. — Засучив рукава свитера, она обнажила жилистые предплечья. — Мне нужно готовиться к куче прослушиваний.

Понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что она не шутит. Я планировал при первой возможности поднять тему «мерабеллы», но не похоже было, что эта девушка способна оставлять осмысленные комментарии.

— Мы были в Церкви, — сказал я. — И встречались с Линдси.

Райя села боком и уставилась в стену. Свет, отражаясь от альбома с фотографиями природы на журнальном столике, падал ей на лицо, придавая сходство с девушками на картинах эпохи Возрождения.

— Я видел ее шрамы. Что произошло?

— Она отняла у меня мужа, — прорычала Райя на октаву ниже, чем до того. Улыбнулась и, как мокрая собака, энергично встряхнула головой, чтобы прийти в себя. — Я играла Медею, — продолжила она уже спокойнее. — С первого курса я играла одних посудомоек. Я поступила в Церковь ради нее, ради Медеи. Но мне никак не удавалось вызвать нужную эмоцию.

— Какую эмоцию ты хотела вызвать?

— Злости. Моя злость была ненастоящей.

— Что ты имеешь в виду?

— Поступок Ясона и Главки. Их предательство. — Прикусив губу, она говорила о муже Медеи, Ясоне, о женщине, ради которой тот ее оставил, о предательстве, побудившем ее зарезать собственных детей, — говорила так, словно речь шла о реальных людях. — Потому что они оставались для меня ненастоящими.

— Ты их не персонифицировала.

— Я пыталась. Пробовала дядю и его подружку...

Я хотел сказать, что мы с ними встречались, но не решился перебивать.

— Я часами перебирала слова, которые мне говорила Андреа, вспоминала, как она выжила меня из собственного дома, пыталась перенести эти переживания на Линдси. Но ничего не получалось. Мы с Барри — это мой дядя — не были настолько близки, чтобы...

Она вдруг ударила себя кулаком в живот. Жестокость, с которой она это сделала, потрясла меня, но я знал, о чем она говорит. Развернувшись в кресле, Райя уставилась на меня.

— Тогда я поняла, что должна использовать вас.

— Что?

— «Касагемас», — сказала она и снова отвернулась к стене. — Вы двигались так, будто у вас мышцы размякли, а связки пропитались спиртом. Я, как увидела, сразу поняла, что мы с вами похожи. Моя мать была алкоголичкой. Я знаю, что ваша тоже пила.

Я сглотнул ком в горле. Откуда ей знать? Я никогда не рассказывал о матери в интервью, о моей семье ничего не писали в интернете: мы за этим строго следили.

— Из-за вас я захотела стать актрисой, из-за вас поступила в Консерваторию. Вы столько лет придавали смысл моей жизни. Вы единственный, кто мог бы стать моим Ясоном. Но я никак не могла нащупать связь. Мне рассказали, что вы будете на фестивале кино, и предложили попытаться с вами увидеться.

— И мы увиделись?

Она многозначительно выгнула бровь, словно знала какой-то секрет.

— Вы выступали перед показом. Ваша коллега — как ее, Эби? Вертлявая такая? — не походила на женщину, ради которой вы могли меня бросить. Но тут я увидела в первом ряду вашего менеджера, Ванессу. Вы все поглядывали на нее, проверяли, как будто даже побаивались. Она была то что надо. После речи я пыталась протиснуться к вам через толпу, но мне помешали, и когда погас свет, я улизнула из зала и пошла к служебному входу. Прождала на морозе почти час, но знала, что, если вы меня заметите, если я сумею к вам прикоснуться, у меня появится та самая связь, которой мне не хватало. Наконец дверь открылась, и вышла она, ваш менеджер. Я сказала, что учусь в Консерватории. Она посмеялась и вернулась внутрь; я успела увидеть, что вы ждете у выхода. Она перегородила мне дорогу, пока вы проходили мимо, а потом взяла вас за локоть и потащила к машине. Вы сбежали, просто сбежали от меня. Я была так ошарашена.

Она огляделась, словно хотела встать, но не знала, куда уйти.

— Прости, что не остановился. Я плохо себя чувствовал, но это, конечно, не оправдание моей грубости.

— Это было идеально.

— Идеально?

— Мне было так больно, физически больно. Именно этого мне и не хватало. На следующий день у нас был прогон, а я все еще чувствовала себя ничтожеством. Пришла в Церковь пораньше, закрылась в классе и начала снова и снова прокручивать в голове этот момент. У меня были с собой вырезки из журналов с вашими фотографиями. Я смотрела на Ванессу, позирующую на какой-то церемонии награждения, и представляла, как она смеется надо мной. Снова и снова. — Райя с усилием сглотнула, облизнула пересохшие губы. — И тут мимо кабинета прошли Линдси и парень, который играл Ясона, Артур.

Я кивнул.

— Вы его встречали?

— Угу.

— Линдси улыбалась, ловила каждое его слово. И — не могу объяснить, но это были вы. Он был вами. А Линдси — вашим менеджером.

Я видел, как переменилось ее лицо. Даже теперь, спустя год, воспоминания об этой отравляющей ревности были пугающе сильны.

— И что случилось потом?

— Ярость захлестнула. Я поняла, что на прогоне не смогу себя контролировать, и пошла на кухню заварить чай, успокоиться. А потом смотрю: шкафчики изнутри все исписаны, и представила, как эти злые, сломленные студенты, которые учились здесь до меня, пытаются оставить на этом здании какой-то свой смысл. И вспомнила историю, которая случилась с вами на последнем курсе.

У меня замерло сердце. Конечно, она знает, непонятно откуда, но знает, что я сделал.

— Про то, что вы встречались с девушкой из своей группы, но бросили ее ради той жуткой бабы, которая надо мной посмеялась. Я была той девушкой, не знала ее имени, но была ею и — не знаю, как объяснить, но я как будто превратилась в совершенно другого человека.

Все было совсем не так, хотелось сказать мне. Ее звали Нина, и все было совсем не так.

— А потом я услышала из коридора ее смех, — продолжила она. — Линдси смеялась над какой-то шуткой, но для меня это была Ванесса, а я была вашей девушкой. Я услышала, как щелкнул чайник. Вынесла его в коридор, дошла до душевых... С ней даже Артура уже не было, но я в тот момент этого не заметила. Сняла крышку и плеснула в нее кипятком.

— Могу поспорить, ты чувствовала себя потрясающе.

Райя быстро задышала, глядя мне в глаза. Сползла на край стула, подалась вперед.

— Да. У меня получилось. Полное погружение. Дикая ярость. Будь у меня нож, я бы ее пырнула.

Я зажмурился, к горлу подкатила желчь. Я прекрасно знал, что она чувствовала.

— Джонатан гордился тобой? — спросил я.

Райя сощурилась. С того момента, когда я впервые услы­шал, что она натворила, я убеждал себя, что Джонатан не стал бы о таком лгать, но то, как она об этом говорила, ее отчаянное стремление нырнуть еще глубже — все указывало на то, что он приложил руку к случившемуся.

— Ты занималась с ним?

— Это были лучшие месяцы в моей жизни, — сказала она с таким облегчением, будто хранила этот секрет десятилетиями. — Джонатан перевернул мое представление о мастерстве актера, обо мне самой.

— Месяцы?

— Приходилось держать это в тайне, университет запретил ему заниматься со студентами индивидуально. Он часто вздыхал по старым добрым временам.

— Это Джонатан рассказал тебе про мою мать и девушку?

Райя кивнула, сползла с кресла и, встав на колени, наклонилась к полу, словно тот слушал.

— Он говорил, что я напоминаю вас и что если я готова нырнуть на настоящую глубину, то тоже стану звездой. Как он про вас говорил, Адам! У него даже голос менялся. Словно... — Она замолчала, подбирая слова, чтобы выразить мысль.

Еще пару недель назад, услышав, что Джонатан так расчувствовался, вспоминая о нашей работе, я был бы на седьмом небе, но теперь боялся того, что могу услышать дальше.

— Словно вы — живое свидетельство тому, что его метод работает. Понимаете?

— Думаю, да, — сказал я, мечтая, чтобы это было неправдой.

В комнату вошла заведующая. Райя встала с пола, вернулась в кресло.

— Райя, пора возвращаться в палату, — сказала доктор.

Я посмотрел на нее, ожидая яростного сопротивления — надеясь на него, — но она покладисто кивнула и направилась к двери. В шаге от меня она остановилась и вытянула перед собой раскрытые ладони, словно приглашая надеть на нее наручники. Я оглянулся на врача — та кивнула, и я взял руки Райи в свои. Почувствовал каждую косточку — такие хрупкие, что захотелось их сломать. Губы у нее задрожали, на глаза навернулись слезы.

— Вы поговорите с ними насчет прослушиваний? — прошептала она.

Я кивнул и уже собирался сказать, что мы непременно ее вытащим, но она уже отпустила мои руки и вышла. Санитар протянул ей маленький стаканчик с таблетками и повел по коридору.

— Что она принимает? — спросил я.

— Литий и нейролептики.

— Что с ней?

— Мы предполагали шизофрению, а теперь, получив доступ к ее медицинской карте, можем утверждать с уверенностью. В подростковом возрасте ей действительно ставили такой диагноз; кроме того, мы подозреваем пограничное расстройство личности — тут, вероятно, сыграло роль нестабильное семейное окружение.

Я вцепился в спинку кресла. У Райи диагностировали психическое расстройство, она с раннего возраста принимала таблетки, и невозможно было не заметить сходства в нашем детстве. Я всегда считал, что нервические, неуравновешенные персонажи, которые мне вечно доставались, — заслуга моего юного возраста, запавших глаз, придающих сходство с затравленным зверем, готовым бить или бежать, но, возможно, оно было во мне всегда, возможно, именно поэтому меня взяли в училище — потому что, как и Райя, я был болен. Индустрия, а с ней и Джонатан, знали, что эмоциональная неустойчивость хорошо продается.

— Что будет, если такой человек перестанет принимать лекарства?

— Реакция всегда индивидуальна. К моменту госпитализации Райя не принимала таблетки уже довольно долго, но для того чтобы достичь ее состояния, как правило, требуется определенный уровень стресса и влияние внешних факторов.

Внешних факторов, например, исключения из теат­рального училища. Но Райя ушла из Консерватории почти год назад.

— Могу я спросить, вы здесь ради роли?

— Что?

— Вы изучаете Райю для подготовки к новой роли?

— Нет.

— Я не осуждаю, мне просто очень интересно.

— Нет, нет.

— Не сочтите за навязчивость, но вам когда-нибудь ставили психиатрический диагноз?

Я вспомнил, как еще до «Ганимеда» сидел в белом кабинете психиатра наподобие героя Кафки и тонул под лавиной вопросов, на которые у меня были только неправильные ответы. В конце сеанса мне порекомендовали отдохнуть в санатории на лоне природы. Если у меня и выявили какое-нибудь расстройство, мне об этом сообщить не потрудились.

— Нет, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности. Глянул на Эмбер — та, прикрыв глаза, подпирала стену в коридоре. — А в каком состоянии нашли Райю?

— Я думала, вы знаете.

Я помотал головой.

— Ее нашли в Саутенде. Она стояла на скале, размахивала кухонным ножом и выла по своим детям. Полиция успела в последний момент: еще немного, и она бы бросилась в море.

Сцена 2

После этюда с матерью Джонатан не сказал ни слова, но на следующий день Гамлетом снова был я, а Патрика отправили заниматься самостоятельно. Мы работали над сценой, в которой Гамлет отвергает Офелию; я был в потоке, воспринимал указания Джонатана в сосредоточенной тишине, как спортсмен слушает тренера со сдержанной отстраненностью. Я ожидал, что недостаток почтительности приведет его в бешенство, но Джонатан словно помолодел, наполнился энергией: роль наставника доставляла ему больше удовольствия, чем роль мучителя. Остальные актеры с завистью наблюдали за нами со стороны, переговариваясь вполголоса и глядя на меня по-новому, как на суперсолдата с передовой программой подготовки за плечами, о которой никто из них даже не слыхал.

За обедом Несс отыскала меня на скамейке у погоста, где я грелся на солнышке. Протянула мне поднос — к тому времени я уже знал, что это блюдо называется суши. Рыбу я счистил на тарелку, подслащенный рис съел. В те годы я во многих отношениях оставался ребенком.

Она села рядом, расправила на коленях юбку и устремила взгляд на надгробные камни.

— Вчерашнее упражнение... Я ничего подобного раньше не видела, — сказала она. — Патрик играет ради любви, хочет обворожить всех и каждого. Нина пытается сделать все правильно, получить высшую оценку, заслужить похвалу от учителя. Ради чего играю я? А фиг его знает, может, ради ощущения власти над целым залом людей, которые обязаны меня слушать, вот где простор для психо­анализа. Но ты... Честное слово, такое ощущение, что для тебя это вопрос жизни и смерти, словно от этого зависит твое существование.

Кажется, едва ли не впервые она по-настоящему внимательно на меня посмотрела. Зачерпнула с моего подноса горсть стручков эдамаме, выдавила один в рот.

— Нина очень расстроилась, — продолжила Несс, облизывая соленые пальцы. — Пыталась залезть на сцену и тебя остановить. Я ей не дала, но потом, в коридоре, она на меня чуть не с кулаками полезла.

— Что сказала?

— Она считает, что я тебя подзуживаю, что из-за нас с Джонатаном ты себя как-нибудь покалечишь.

— А ты сама что думаешь?

— Я думаю, что ты на верном пути. Как Джонатан с тобой сейчас работал, просто обалдеть. Он говорил, что это процесс, Гамлет, и, похоже, ты приближаешься к конечной точке пути. Хотя, знаешь, я подозреваю, что этот путь начался еще на первом курсе.

— В смысле?

— Ничего не случайно. Может, в первые два года он давал тебе мелкие роли, чтобы заставить усомниться в себе, в своей мечте, чтобы подготовить тебя к этой роли. Раньше я этого не замечала, но он никому из студентов не уделял столько внимания, даже по папиным рассказам. — Она теребила кончики волос. — Меня беспокоит, Адам, что для Нины ты всегда был спасательным кругом. Она цепляется за тебя, потому что, когда вы тонули в этом болоте вдвоем, у обоих была надежда. А теперь, когда ты вынырнул, она может впасть в отчаяние и попытается утащить тебя назад на дно.

— Нина никогда меня не предаст.

— Я и не говорю, что намеренно. Но под соусом заботы, тревоги за тебя, может, даже любви. — Она встретилась со мной взглядом и тут же отвела глаза. — Ты так близок к вершине. Я не уверена, что ты можешь позволить себе тащить балласт.

Вечером, после репетиции, я задержался в классе Джонатана, слушал «Кей-Си и Джоджо» на плеере Нины и, едва сдерживая слезы, готовился к тому, что придется сделать, пока меня не выставил ночной сторож. Я подумывал вообще не возвращаться домой, найти хостел или попроситься к Ванессе, настолько невыносим был ужас от предстоящего разговора с Ниной. Добравшись до дома Томми и Лив, я почти убедил себя, что мое поведение было довольно-таки смешным, словно собирался рассказать ей, что моя отчужденность с Рождества была изощренным розыгрышем. Я попытался прокрасться мимо гостиной, где Нина в одиночку расправлялась с бутылкой красного из общих с матерью запасов, но, должно быть, она услышала, потому что окликнула меня на лестнице.

— Вернулся? — спросила она и по моим глазам поняла, что сейчас будет.

Я думал, она заплачет, но Нина просто отвернулась, помолчала секунду, а потом свирепо кивнула в сторону своей комнаты. Я дождался ее у двери, пока она поднималась по лестнице, пропустил вперед, и она села на кровать. Я вошел следом, притворил дверь и прислонился к висящему на крючке халату.

— Ни... — начал я, тяжело сглатывая и едва ворочая языком. — Нам придется...

— Да, да, я понимаю, — перебила она, покусывая ноготь. — Хотя нет, знаешь, ни хренашеньки я не понимаю.

Она подняла на меня глаза. Заусенец на ее пальце кровоточил. Я отвернулся к двери, жалея, что среди складок халата не прячется портал в другое измерение.

— Просто на этом этапе спектакль...

— Задрал уже со своим спектаклем! — Она встряхнула головой, раздраженная собственной вспышкой гнева, вытащила из-за спины подушку с вышитым медвежонком, прижала к груди. — В школе у меня была подруга, Лили. Мы с ней пели в хоре. Она любила переиначивать тексты рождественских гимнов, не сказать чтобы очень оригинально, но нам в детстве было смешно. «Сарай» вместо «рай», после «Ноэль» в «Первом Ноэле» добавляла шепотом «Эдмондс»¹⁸. Дурочка. Когда нам было лет по пятнадцать, она поехала в христианский летний лагерь, а вернулась другим человеком. Перестала смеяться, одергивала меня, когда я критиковала одноклассников, вечно пыталась наставить на путь истинный. Как-то раз даже молилась за меня, выбесила жутко. Совсем как ты вчера перед занятием в масках. Ты последний, от кого я ожидала осуждения. Я так злилась из-за Лили. Не на нее — на Христа. Лежала без сна и кипела от злости, потому что он отнял у меня лучшую подругу. Это было очень больно. — Ее взгляд впился мне в грудь, взрезал плоть, проник под ребра. — Но в этот раз все еще хуже. С Богом я соперничать не могу, но тебя теряю из-за Джонатана.

— Дело не в Джонатане.

— Он тебя настроил против меня! Сказал, наверно, что нельзя одновременно играть Гамлета и встречаться с девушкой. Бред.

Я открыл рот, закрыл, уставился в пол.

— После упражнения, на котором я раздевалась, у меня будто шоры с глаз упали. Все его манипуляции как на ладони. Если человек хорошо поработал, ну скажи ты ему «молодец», похвали, помоги поверить, что он способен выступать перед двухтысячной аудиторией.

Я едва удержался, чтобы не поинтересоваться, не в музыкальном ли театре она почерпнула свои представления о режиссерской работе. Мой порыв от нее не укрылся.

— Нет? Я ошибаюсь? Ты действительно думаешь, что лучше унижать людей, пока они не начнут шататься по сцене, как контуженные, как перед расстрелом?

— Ни, мне правда жаль, но моя работа...

— Своей «работой» ты обязан собственному таланту. Он наконец-то позволил тебе почувствовать себя частью труппы, настоящим актером, и мы увидели, на что ты способен. Но нет, этого мало, надо было душу наизнанку вывернуть, чтобы ему понравилось.

— Я должен был достичь полного погружения.

— Я же тебя люблю, идиот! И любила бы, если бы ты был самым паршивым актером на свете. Если бы глотал слова, спотыкался на сцене, корчил рожи, сыпал стремными шутками. Ты добрый — по крайней мере был, пока он до тебя не добрался, — милый, остроумный... ну, временами. И все это — несмотря на то, как обращалась с тобой мать, несмотря на игнор от отца. И мы были счастливы. Скажешь, нет?

— Были.

— Еще до того, как мы стали парой, когда только познакомились. Учиться в Церкви непросто, но у меня всегда был ты. Мы были друг у друга.

— Вот именно, — сказал я, еле шевеля пересохшим языком. — Ты... мы друг для друга были как спасательные круги, и...

— Это не твои слова! Это долбаное притворство! Тебе необязательно это делать, нам необязательно вот так заканчивать.

Нина посмотрела на меня; я видел, что она хочет встать, хочет, чтобы я подошел к ней, но никто из нас не двинулся с места. Ее покрасневшие глаза начали наполняться сле­зами.

— Он садист. Как ты этого не видишь?

Я судорожно вздохнул; нужно было ответить, но что? Она ошибается насчет Джонатана, она расстроена, она в отчаянии. Он тяжелый человек, невероятно тяжелый, все это знают. Но в тот момент на сцене, заново переживая сцену с мамой, я почувствовал, как перешагнул незримую границу, спустился туда, где еще не бывал. Репетируя после, я уже не чувствовал, что слова, выходящие из моего рта, написаны четыре века назад: они были мои.

Не дождавшись ответа, Нина уронила голову на руки и разрыдалась. Мне так хотелось подойти, потянуться к ней, что пришлось сцепить руки за спиной. Я опустился на колени, где стоял, и попытался впитать этот образ, запомнить, как она сидела скрючившись и в отчаянии дергала себя за кудряшки. Глядя на нее, такую земную и уязвимую, я чувствовал, как превращаюсь в наблюдателя, в свидетеля великолепной актерской игры. Пришлось отвести взгляд, чтобы прогнать ощущение.

— Что, так и будешь молчать? — Она подняла на меня карие глаза, пылающие ненавистью. — Я-то думала, Гамлета невозможно заткнуть. — Низкий голос, сочащийся цинизмом двадцатилетних, зубы, красные от вина. — Ну и катись тогда в монастырь, гондон.

Она встала, прошла в ванную и захлопнула за собой дверь. Открыла оба крана, а может, и душ, но сквозь шум воды все равно пробивались рыдания. Несколько секунд я слушал, запоминая, как звучит то, что я сделал с любимым человеком. В груди сдавило, каждый вдох причинял боль, словно был последним.

На следующий день после репетиции я вернулся в сквот в Лаймхаусе. После обрушения потолка бывшие сожители переоборудовали заброшенный склад, и за двадцать восемь фунтов в неделю — деньги шли в общак, из которого оплачивалась коммуналка и еда, — я получил что-то вроде отдельной комнаты со стенами из гипсокартона, вместо того чтобы, как раньше, ютиться в общем помещении. Человек восемь-девять я знал еще с прошлых времен; главным у них был торчок-перформансист по имени Руди, который меня невзлюбил, потому что его девушка Лоз, с которой они то сходились, то расходились, положила на меня глаз. Помимо старой компании, с нами попеременно обитали еще от десяти до сорока человек: для кого-то наше обиталище было местом вписки, для кого-то — ночлежкой. Я не испытывал к ним ни любви, ни ненависти. Чем занимался я и кто я вообще такой, никого не интересовало. Я был просто телом, частью карусели персонажей, порой заслуживающих внимания, в основном непримечательных — именно таким я и хотел оставаться в их глазах. Стены сочились их отвращением к себе, и я пил его, как витамины. Кухня была эпицентром тусовки, так что я отказался от нормальной еды и питался сладостями, чипсами и пирожками. Вокруг постоянно валялись горы сигарет и табака; если становилось голодно, я курил.

В сквоте я начал разговаривать с Дастином. Настоящий Дастин был хорошим слушателем: мама, бывало, смотрела ему в глаза, и он не отворачивался — необычное дело для собаки. Череп ночевал со мной на стопке одежды, служившей мне подушкой. Я разговаривал с ним, рисовал себе прошлое, в котором мы с Йориком странствовали по просторам Эльсинора, представлял, как вытаскиваю его из трясины, а он предупреждает меня о засаде на опасном копенгагенском тракте. Я вглядывался в пустые глазницы, и из них на меня смотрели мамины глаза, стеклянные, как в последние дни, а иногда я слышал ее голос. В минуты просветления я, уставившись в пустоту, пытался заполнить ее сияющим даром любить, которым меня наделила Нина и который я швырнул в костер. Все это безупречно ложилось на финальные события пьесы.

Через пару недель такой жизни я снова начал заболевать. Я бродил по коридорам Церкви, разговаривая с черепом Дастина. Тело ослабло от сигаретной диеты и нехватки сна; я спотыкался и подволакивал ноги. Выглядел я скверно: желтушная кожа, потертое черное пальто, найденное в шкафу в подвале Церкви, и мои обходы, которым я посвящал свободное от репетиций время, начали вызывать острое беспокойство у педагогов и студентов.

Чувствовал я себя великолепно. У людей, которые режут себя, развивается зависимость так же, как после первой татуировки хочется еще одну. В ответ на боль вырабатываются эндорфины, но дело не только в этом: дело в экстазе, который достигается посредством осознанного саморазрушения. Уничтожение самого себя, священного храма своего тела, представлялось мне высшей формой раскрепощения. Слабость, усталость, голод, сознательное отстранение от Нины, от счастья, от окружающих — это был настоящий мятеж. Я начал считать себя кем-то вроде мученика, черпающего силы в религиозном рвении. Снова стать Адамом после спектакля, вернуться в мир компромисса и прозаических страданий, казалось немыслимым.

За три недели до начала показов, проходя мимо кабинета Агги, я с удивлением увидел через узкую стеклянную вставку на двери затылок Патрика. Убеждая себя, что во мне говорит паранойя Гамлета, я попытался убедить себя, что стал свидетелем невинной болтовни педагога и студента выпускного курса. Однако на следующее утро Джонатан не явился на репетицию к девяти. За все наши годы в Консерватории он ни разу не опаздывал. Закончив с разминкой, мы стали кружком и начали массировать друг другу плечи, чтобы отвлечься от растущей тревоги. Анна Т. пробормотала, что он, наверно, помер во сне, так всех поразило отсутствие Джонатана.

Двадцать минут спустя он как ни в чем не бывало вошел в зал в сопровождении Агги. Я шагнул навстречу, но Джонатан, словно не заметив, сел за стол вместе с директрисой. Я увидел, как она смотрит на Патрика — тот сидел в наушниках, закрыв глаза, — и почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— Джонатан? — позвал я.

— Еще одно упражнение, — объявил он и открыл запи­сную книжку на пустой странице.

Каждая мышца в лице Патрика напряглась; он открыл глаза, посмотрел на учителей, и те кивнули, предлагая ему начать.

Он поднялся на сцену, в его походке появилась юность, неискушенность. Я посмотрел на Агги и Джонатана. Джонатан был неподвижен, а вот директриса места себе не находила от радости, что ее любимчику дали еще один шанс. Пока Патрик сдвигал вместе стулья, подготавливая сцену, я чувствовал на себе косые взгляды одногруппников. Они радовались моему дискомфорту, предвкушали, как самодовольного выскочку, решившего, что он может играть главную роль, спустят с небес на землю.

Патрик сел на крайний из трех составленных в ряд стуль­ев, изображающих диван. Открыл глаза, повернулся налево, вглубь сцены. Потрясенно уставился на свою ногу.

— Линда, ты чего? — спросил он с недоумением и сдавленно вздохнул, получив ответ.

— Это же мой... — Он засмеялся, нервно улыбнулся. — Конечно, ты мне нравишься. Но мы же в офисе моего отца.

Патрик подошел к краю сцены и сделал вид, что выглядывает в окно. Потом развернулся и изобразил, как Линда подходит к нему; его тело замерцало, и мы увидели, как она обвила его руками, как он втянул пупок, когда Линда снова схватила его за промежность. Патрик отпрянул, и мы почувствовали, как он оттолкнул Линду, после чего быстро вернулся к дивану.

— Я же еще в школе учусь, — сказал он.

В этот момент он проиграл. Лицо Джонатана не изменилось, но к тому времени я уже научился его читать. Патрик отступился от правды момента, чтобы пояснить для нас сюжет. Хотелось бы сказать, что, наблюдая, как секретарша отца втянула его в сексуальные отношения, когда ему было всего четырнадцать, я сочувствовал Патрику-ребенку, который так рано стал объектом чужого желания, и Патрику-взрослому, который отчаянно пытался вернуть себе заслуженную, по его мнению, роль, но это была бы ложь. Я хотел, чтобы этот момент поражения стал для него еще большей травмой, чем та, которой он воспользовался, чтобы затмить мою.

Джонатан не стал его останавливать, позволил доковылять до конца.

— Останься там, Патрик, — сказал Джонатан, снимая пиджак и вешая его на спинку стула.

Лицо Патрика вспыхнуло воодушевлением; он был готов к похвале, к лести, к признанию, что Джонатан ошибся и Гамлетом должен быть он.

— Действие первое, сцена третья, наставление Полония для Лаэрта.

Патрик переменился в лице. Бен поднялся, чтобы присоединиться к другу для репетиции сцены, в которой Гамлета не было. Джонатан встал перед нами и, задрав голову, посмотрел на трубы органа в дальней части нефа.

— Но главное, — произнес он, — будь верен сам себе. Тогда, как вслед за днем бывает день, ты не изменишь и другим. — Его взгляд упал на Агги. — Агата, будьте добры.

Кутаясь в шаль, директриса вышла без единого слова. Меня не оставляло ощущение, что, хотя сегодняшнее ­наступление захлебнулось, закулисная борьба за власть — истинная причина этого упражнения — отнюдь не закончилась.

Мои подозрения подтвердились несколько дней спустя. Я курил за придорожной рыгаловкой, окутанный парами отработанного фритюрного масла, когда меня отыскала Ванесса.

— Они беспокоятся о твоем здоровье, — сказала она, прикрывая нос рукавом.

— Кто?

— Школа. Агги говорит, к ней уже несколько человек подходило.

— Она с тобой разговаривала?

Несс кивнула.

— А ты что?

— Сказала, что ты траванулся в китайской закусочной на вокзале. Пошли внутрь, куплю тебе картошки.

Она заказала мне огромный завтрак и смотрела, как я ем, что не могло не утешать.

— Патрик заходил к Агги накануне своего фиаско с секретаршей. Он пытается отнять у меня роль.

Я сложил приборы крест-накрест. Подвинул тарелку в сторону Ванессы; она смерила почти не тронутый зав­трак кислым взглядом.

— А ты не отдавай. Я тоже хочу, чтобы для тебя все было по-настоящему, но отец всегда говорит, что терпимость людей к уродству не безгранична. Между правдой и красотой массовый зритель скорее выберет последнее.

— У Гамлета умер отец. Он скорбит.

— Я всего лишь предлагаю надеть свитер и съесть пару бургеров.

— Вокруг него зреет заговор.

— Заговоры будут всегда, так подыграй немного. Агентам не понравится, если на них будут кашлять кровью, даже если это нужно для роли. Я это к чему: прости, что наорала на днях.

— Я вел себя как последний идиот.

— Я разговаривала с мамой. Она узнала, что папа ей изменяет с очередной двадцатичетырехлетней.

— Черт, сочувствую.

— Да ладно, — отмахнулась она так, словно я забыл вернуть ей контейнер для еды.

— Тебя это не задевает? Все эти измены?

— Не особо. — Она на секунду отвела взгляд и наклонилась ко мне через стол. — Даже завораживает. Я с ними иногда встречаюсь.

— С этими девушками?

— На премьерах, приемах. Их сразу видно. Я с ними болтаю, иногда ночь напролет.

— Серьезно, ты с ними общаешься?

— От папы ласки не дождешься. Максимум — приобнимет за талию во время семейного отпуска; а мне этого мало. Агентство — его жизнь. Он этого и не скрывает. Возможно, я общаюсь с этими женщинами, многие из которых всего на четыре или пять лет старше меня, потому что думаю: уж они точно знают, как заслужить его любовь, раз купаются в его внимании. Не знаю даже. Они все как на подбор красотки, уверенные в себе. Я им почти горжусь.

— Гордишься его изменами?

— Не неверностью как таковой, просто мама довольно ограниченная, ни к чему не стремится; ему этого мало, вот он и берет то, что ему нужно. Он никогда им не врет, не обещает сделать звездами.

— Клиентки?

— Иногда. Когда отношения заканчиваются, они продолжают с ним сотрудничать.

— Разве не потому, что он такой влиятельный?

— Он выбивает для них нужные роли. У других агентов им такое не светит.

— Хочешь сказать, я просто выбрал неудачный момент, чтобы похвалить твоего отца за его работу с молодыми талантами?

Несс засмеялась.

— Неудачный — это мягко сказано.

Она поймала мой взгляд, вздохнула и отвернулась.

— Твой отец уже встречался с Патриком?

— Нет, но разослал его снимки по агентствам, у нас и в Штатах.

— А мои?

— У тебя ужасные фотки, к тому же он планировал продвигать тебя в театре. Патрик — кинозвезда, ты — актер.

Кинозвезды Консерваторию не интересовали. Знаменитости, блокбастеры, коммерческий успех — для нас все это было фастфудом; приятно было слышать, что Несс и ее отец видят разницу. Пусть даже карьеру в индустрии Аласдер прочил Патрику, а не мне.

— Почему ты так ко мне добра? — спросил я.

— Я? С чего ты взял? — ответила она слишком быстро и, кажется, слегка покраснела.

— И при этом мы не друзья.

— Не друзья, точно.

Сдвинув брови, она выглянула в окно. Никто в двадцать восьмой не считал Несс своим другом, и мне впервые пришло в голову, что это может ее огорчать. Ее взгляд скользнул по моей руке, лежащей на столе, и на секунду мне показалось, что она ее коснется.

— Я никогда в жизни ни в чем не нуждалась, Адам. Я получаю что хочу по щелчку пальцев, живу где хочу. Отец мог сделать меня актрисой, певицей, кинорежиссером, поставить во главе своей компании, пристроить в прессу, продакшен — куда моя душенька пожелает, в рамках ра­зумного, конечно. А для тебя все ровно наоборот. Меня всю жизнь учили, что я во всех отношениях лучше тебя, а ты с детства считал, что так оно и есть.

Я улыбнулся: она была абсолютно права.

— А теперь мы учимся в одной школе, и ты расцветаешь, а я топчусь на месте. Возможно, я втайне надеюсь, что и мне перепадет твоего таланта.

Я был благодарен за ее поддержку, потому что к следующей неделе, казалось, весь мир сговорился против нас. В субботу вся группа побывала на грандиозной вечеринке, но, вопреки обыкновению, обсуждать минувшие выходные никто не спешил. Стоило мне оказаться поблизости, все разговоры стихали. Я то и дело ловил на себе косые взгляды Патрика; Нина, напротив, изо всех сил избегала на меня смотреть. Создавалось ощущение, что на каком-то общем тайном собрании меня решено было изгнать. Агги и Джонатан в коридорах не удостаивали друг друга даже взглядом. Всякий раз, когда я замечал, как директриса разговаривает с кем-то из учителей, с Максом или Даниэлем, мне казалось, что она собирает войска. Я подглядывал за ее занятиями через стекло, убежденный, что она рассказывает второму курсу о том, как болезненно я выгляжу, пытаясь заручиться их поддержкой в этой войне. Она была директрисой. В то время она вела переговоры об объединении с университетом, чтобы обеспечить училищу государственное финансирование. Ее слово весило больше, чем слово Джонатана.

Как-то раз после обеда я увидел, что Патрик отрабатывает бой на рапирах с инструктором Рики; заметив, что я околачиваюсь в коридоре, тот пригласил меня зайти.

— Мы тут вносим коррективы, чтобы победа осталась за Лаэртом. В сценарии этого нет, — сказал Патрик и заржал над своей шуткой.

— Давайте попробуем вместе, парни. — Рики кинул мне рапиру.

Мы скрестили клинки. Я посмотрел на Патрика и увидел человека, которого прежде уважал и которому так мечтал понравиться; я вспомнил, как мне хотелось, чтобы он взял меня под крыло, словно любимого младшего брата, и меня охватила горечь, как от утраты близкого ­родственника. Но тут поединок начался. Патрик двигался быстро, бил сильно и точно, но и я не отставал.

Рики отошел к барабану; с каждым движением натянутость отступала, сменяясь удовольствием из тех времен, когда я еще не получил роль, радостью взаимодействия с другим актером. Патрик обхватил меня за шею, притянул к себе, и, глядя друг другу в глаза, мы улыбнулись. Мне бы хотелось играть не соперников, а братьев по оружию, потому что я любил его, а он меня. Я любил их всех.

Он оттолкнул меня и, то ли случайно, то ли нарочно, ткнул в шею рукоятью рапиры. Было больно, но меня это не смутило.

— Сделай так во время спектакля, — сказал я. — Причини мне боль. Заранее не предупреждай. Какой-нибудь грязный прием, удар ниже пояса, что угодно.

Патрик кивнул.

— Как пожелает звезда, — сказал он насмешливо, с каким-то тайным знанием в глазах.

Я в ярости отвернулся, убежденный, что он припрятал в рукаве какой-то козырь, который ему не терпится разыграть.

С того дня я начал следить за ним в Церкви. Однажды услышал, как он звонит в приемную Аласдера, чтобы договориться о встрече, и убедил себя, что преимущество в этой холодной войне на его стороне и он вот-вот отнимет у меня роль. Но всю последнюю неделю я работал вместе с Джонатаном над монологами, и если заговор действительно имел место, я об этом ничего не знал.

Все изменилось, когда до показов оставалось чуть больше недели. Стоя в темном углу коридора, я увидел, как Патрик достал из своего шкафчика записку. Он огляделся и, убедившись, что никто не смотрит, накинул куртку и вышел из Церкви. Я пошел за ним, мысленно перебирая варианты, куда он мог направиться, чтобы разрушить мою карьеру. Ванесса упоминала, что в свободное от репетиций время он ошивается в клубах «Граучо» и «Гаррик»¹⁹, где в преддверии премьеры обрабатывает представителей индустрии; возможно, я увижу, как он ловит такси до Сохо.

Я выскочил из дверей и успел увидеть, как Патрик спускается по ступеням и идет в направлении Кентиш-Таун. На пересечении с Хай-стрит он остановился, и мне пришлось затаиться за углом. Он оглянулся на мое укрытие в явном нетерпении. Краем глаза я заметил что-то розовое и скатился по ступенькам, ведущим к подвальной двери ближайшего дома. С другой стороны сквера приближалась Нина. Я отсиделся за мусорным контейнером, пока она не прошла мимо, а когда выпрямился, увидел, что Патрик раскинул руки ей навстречу.

Я все еще не понимал. Я все еще думал, что она идет на станцию, чтобы поехать домой, а он, по своему обыкновению, благодушничает и флиртует. Но тут она робко шагнула к нему. Мои пальцы вцепились в расшатавшийся кирпич. Патрик схватил ее, притянул к себе и поцеловал. Я перемахнул через невысокую стену, сжимая кирпич в руке. Я был готов подбежать и размозжить ему череп, словно насильнику, но тут Нина обвила его руками и ответила на поцелуй. Я замер на месте, оглушенный. Нина тем временем отстранилась от Патрика и с нервной улыбкой огляделась по сторонам. Патрик обнял ее за талию и, едва не оторвав от земли, куда-то потащил. Я бросился следом, уверенный, что он ее принуждает, что она идет не по собственной воле. Но тут он что-то сказал, и она рассмеялась. Патрик и Нина, моя Нина, рука об руку, свернули за угол в сторону метро, не переставая смеяться. Я еще крепче стиснул кирпич. С уголков осыпалась крошка, и мостовая под ногами окрасилась красным.

Сцена 3

По дороге из больницы я попросил Эмбер позвонить Джонатану, но он не взял трубку. Я хотел, чтобы он знал, что девушка, которая по его указке обварила кипятком однокурсницу, чуть не бросилась в море, хотел поинтересоваться, как ему совести хватило соврать о таком, а еще — спросить в лоб: он ли тот человек, который меня изводит. Если он надоумил Райю, которая очевидно была нездорова, встретиться со мной на Лондонском кинофестивале в тот период, когда я бежал от фанатов как от чумы, зная, каким ударом обернется для нее эта встреча, так ли маловероятно, что это он под личиной анонимного призрака заставляет меня сомневаться в себе и во всем на свете ради следующей роли? Может даже, это он звонил мне после съемок «Человека из леса». Я убедился, пока жил у него, в его почти сверхъестественном умении изображать чужие голоса. Непонятно только, зачем все это. Вряд ли он знал, каким будет мой следующий фильм, но, если они с Несс встречались у меня за спиной по поводу одного проекта, нельзя исключать, что он приложил руку и к следующему.

По возвращении в отель я приготовился подняться к Несс и рассказать о том, что мы узнали от Райи, но, проходя через вращающиеся двери вестибюля, увидел, как она выходит с другой стороны. При виде меня она так рассвирепела, что я задумался, не лучше ли будет остаться в междверье навсегда. Она остановилась на улице и дождалась, пока я выйду следом.

— До инфаркта меня довести хочешь? — Она сунула мне смартфон, развернулась и зашагала к дороге.

Я посмотрел на экран. Сайт «Дэйли Миррор». Серия фотографий: мы с Эмбер в темных очках и низко надвинутых шапках выходим из больницы в Базилдоне. Несколько снимков, на которых мы в страшном волнении что-то обсуждаем. Мы смахивали на преступников, решающих, куда спрятать тело. Крупным планом — фото таблички с названием психиатрического отделения. Имя Райи; ее снимок с учебного спектакля и подпись: «Безумие в Саутенде»; фото Церкви; скриншот с новостью, что Райя получила от меня стипендию размером в тысячу фунтов. Кадр из моей речи на церемонии награждения BAFTA; фотка десятилетней давности с суровым Джонатаном. Последнее изображение потрясло меня больше всего: это был скриншот с первым комментарием «мерабеллы» о пропавшей девушке — тот самый, который, по словам Ванессы, давно удалили. Глаза резало от света, слишком яркого для такого пасмурного дня; я заморгал и огляделся в поисках Ванессы. Впереди у тротуара тарахтело черное такси; дверь приглашающе распахнулась.

Я сел, и машина тронулась с места; Ванесса по громкой связи разговаривала с Делайлой. Делайла сыпала прежними фразами, уверяя нас, что все «тип-топ», но, очевидно, даже она была в ужасе от мысли, что я могу оставить на ее безупречной репутации позорное пятно. Вполне ожидаемо, что студия Карла Диллейна обратилась к черному пиару, сказала она, но вовсе не обязательно облегчать нашим конкурентам работу. Такси доставило нас в самое сердце Сохо, на Дин-стрит. Попрощавшись с Делайлой, Несс перелезла через меня, вышла из машины и скрылась в ресторане. За всю поездку мы не обменялись и словом, и меня не оставляло ощущение, что мы ехали в разных машинах.

Водитель прищурился на меня в зеркало заднего вида, так что я вылез из машины и пошел искать Несс. Девушка с наружностью модели провела меня через зал к закрытой кабинке и отодвинула шторку. Я с удивлением увидел Артура, нахального студента из Церкви: он сидел за столом и вертел в руках хлебную палочку с таким видом, словно весь этот ресторан, а то и несколько соседних, принадлежит ему.

— Артур хочет с нами поговорить. — В голосе Несс звучал ржавый металл.

Парень встал и пожал мне руку, словно закадычному приятелю. Я сел, и Несс налила нам газированной воды.

— Репортеры связались со студентами, — соизволила объяснить она.

— Никто ничего не рассказал, — добавил Артур. — Но...

Несс выпучила на меня глаза; за ее внешним безразличием метался ужас.

— Я подумал, что вам стоит знать... Я практически уверен, что Райя занималась с Джонатаном. Не хотел об этом рассказывать во время вашего приезда. Смахивало на предательство.

Мы не стали упоминать, что уже об этом знаем.

— Предательство по отношению к кому? — Я помимо воли заговорил голосом прокурора из «Американского гнева».

Артур криво улыбнулся — мол, а сами как думаете? — и окинул взглядом стол, делая вид, что собирается с духом перед следующими словами.

— И он работал с ней еще долго после ее ухода. Я решил, что вам стоит знать.

— Работал? В плане?

— Помогал с подготовкой к прослушиваниям.

— Каким прослушиваниям? — нахмурилась Несс.

— Где-то через месяц после ее ухода я решил ее навестить. Зов плоти, mea culpa. — Он виновато поднял руки, словно футболист в попытке избежать желтой карточки, и ухмыльнулся мне, рассчитывая на понимание. — Райя сказала, что сейчас живет у него, работает над разными персонажами. Он обещал договориться о прослушиваниях, помогал готовиться. Я еще подумал: что за дичь, но, по-моему, то, как она поступила с Линдси, убедило Джонатана, что у нее есть потенциал.

Лицо Несс ничего не выражало, но по тому, как она двинула свой стакан через покрытый скатертью стол, стало ясно, насколько опасно выглядит ситуация. Джонатан решил взять под крыло и обучать — надо полагать, безвозмездно — девушку с очевидной психической неустойчивостью. Он поддерживал ее навязчивую идею о прослушиваниях, реальных или воображаемых, возможно, убедил отказаться от лекарств, и в течение нескольких месяцев она все сильнее погружалась в безумие, пока не спятила настолько, чтобы раздавать цветочки незнакомцам на побережье.

Артур повертел в руках серебряный нож.

— Если это всплывет, — сказал он, — да еще и после вашей речи на церемонии, могут возникнуть проблемы. Есть такая вероятность.

Он говорил осторожно, но по тому, как нагло поглядывал на меня и Несс, было очевидно, на что он намекает.

— Спасибо, что предупредил, — сказала Несс. — Кто предупрежден, тот вооружен, хотя — вон, Адама спроси — у меня и так есть подземный арсенал, как у Шварценеггера в девяностые, только мой полон одолжений, угроз и прочих приблуд для веселой жизни, к которым я прибегаю, когда чувствую, что моим клиентам угрожают.

Артур надул губы и демонстративно шмыгнул, ничуть не смущенный ее реакцией.

— А еще я знаю, что у вас на курсе человек повесился. Если уж Райя спятила после общения с Джонатаном, может, он и в тот раз зашел слишком далеко? — Артур ковырнул скатерть зазубренным лезвием. Я едва сдержался, чтобы не отобрать у него нож. — Но мы с ребятами не хотим в это встревать. Мы хотим поставить спектакль, выпуститься, найти классных агентов... — он покосился на Ванессу, — пробиться в индустрию и заниматься тем, ради чего учились.

Подавив смешок, Ванесса накрыла мою ладонь своей.

— Нам пора, — сказала она. — Спасибо, что уделил нам время.

Она встала, сопровождаемая растерянным взглядом Артура, и кивнула мне, приглашая за собой. Прокашлявшись, Артур тоже поднялся — похоже, решил, что его тонкие намеки до нас не дошли. Несс взяла его за плечи, усадила обратно и наклонилась, так что их глаза оказались на одном уровне.

— Знаешь, что для меня самое важное в клиенте? Важнее таланта, внешности, важнее даже готовности вкалывать. Знать, что я могу ему доверять. Я все понимаю. Если совесть не позволяет тебе молчать о Джонатане, флаг тебе в руки. Вот только мир кино очень, очень тесен и ничего не забывает. А для актеров, — она сжала указательный и большой палец и поднесла вплотную к лицу Артура, — грань между успехом и забвением такая тонкая, что почти не разглядеть.

Она выпрямилась и положила руку мне на спину, подталкивая к выходу из ресторана.

— Если ты настолько голоден, Артур, скушай еще хлебную палочку.

Хотя мы во второй раз оставили Артура ни с чем, я чувствовал, что новости обескуражили Ванессу; до самого оте­ля мы ехали в тишине, не считая лихорадочного стука: Ванесса барабанила по экрану смартфона так, словно пыталась достучаться до центра Земли. Она не проронила ни слова, пока двери лифта не открылись на этаже, где располагался мой номер.

— Не буду даже говорить, что думаю о твоей встрече с этой девицей. Ты и сам знаешь, что это было верхом идиотизма. — Она покосилась на меня, и на ее губах промелькнула улыбка. Что бы она ни говорила, а тушение пожаров было ее любимой частью работы. Врожденное это было свойство или взращенное из необходимости иметь дело со мной, никто из нас не знал. — До «Оскара» две недели, — сказала она, шагая по коридору. — Игно­рировать эту историю нельзя, так что, если не хочешь, чтобы у меня мозг взорвался, как пакетик сока под колесом, будь добр, сиди в номере, отсыпайся и ничего больше не делай.

Она ушла к себе, а я сделал что велено: вернулся в номер, лег на кровать и попытался заснуть. Но мысли так громко кричали в голове, что спустя несколько часов я пришел в себя на полу перед открытым мини-баром. Какое-то время я смотрел на крошечные бутылочки. Я знал, что алкоголь превратил маму из ослепительной красавицы в трухлявую оболочку, но все равно тянулся к нему. Обычно она пила водку. Прозрачные бутылки с ярко-красными надписями. Я как-то тоже отхлебнул, думая, что это вода, мне было лет семь или около того; жидкость обожгла горло. Было странно, но не то чтобы противно. Даже после ее смерти я иногда пробовал у отца пиво, в двенадцать-тринадцать мог выпить несколько банок за раз, а иногда, улизнув ночью из дома, до блевоты напивался виски. Подростком я ударился во все тяжкие: пил с друзьями, потому что так делали все, но без удовольствия, зная, что обещание веселья, общения, эскапизма — не более чем иллюзия. В Консерватории алкоголь был необходимым злом, социальным клеем, анестезией от неврозов, на несколько часов заглушающей чувство соперничества. Но после того, что случилось в конце подготовки к «Гамлету» — в ту ночь я немного выпил, возможно, в этом все дело, — я на двадцать лет бросил пить.

И все-таки потянулся к маленькому холодильнику, достал четыре миниатюрные бутылочки водки и выставил рядком на столе. Открутил крышку на первой, принюхался, уловил нотки растворителя и ностальгии — запах гостиной нашей маленькой квартирки в Киппаксе. За­ткнул языком горлышко, перевернул бутылку донышком кверху и подержал несколько секунд, чувствуя жжение скорее в носу, чем во рту. Оставалось только убрать язык и проглотить содержимое одним глотком. Забвение представлялось невыносимо соблазнительным; учитывая, как давно я не брал капли в рот, достичь его будет нетрудно. И тогда все закончится. В зеркале блеснула статуэтка Британской академии, стоящая на каминной полке у меня за спиной. Я поставил бутылку на стол. Мы слишком ­близко.

Я снова лег. Вспомнил, что после перелета Эмбер отправляла мне записи каких-то медитаций с инструкциями. Полез за телефоном, выбрал наугад один трек, прижал к уху. Гонг, звон колокольчиков, мужской голос, предлагающий сделать вдох. Я зажмурился, стараясь раствориться в процессе. Перед глазами встал испуганный взгляд Райи, я представил, как она сидит в гостиной у Джонатана и разбирает Шекспира, чувствуя себя ни много ни мало помазанницей Божьей. Тогда я начал вслушиваться в статический шум, в шипение, сопровождающее слова инструктора, в потрескивание помех. Я заснул.

Рано утром меня разбудил громкий стук в дверь, но его тут же вытеснило осознание, что мне ничего не снилось: ни голоса, спрашивающего, как я мог так поступить, ничего. Игнорируя стук, я потянулся за телефоном, пролистал историю звонков. Призрак подавал голос только после общения с Джонатаном, после того как я восхищался им, защищал его — и в нападках «мерабеллы» прослеживалась та же закономерность.

Я начал вспоминать ночь после завершения съемок «Человека из леса». Никаких звонков не было, я знал это наверняка, специально проверял. Пролистал список вызовов и убедился, что в последние три недели мне никто не звонил. Я пытался найти рациональное объяснение. Несс была на площадке всю последнюю неделю, ей ни к чему было звонить, но возможно ли, чтобы она ни разу не пыталась со мной связаться в течение двух недель до того? Я помнил только, как, будучи Харрисоном, сидел с Луанной у костра, рубил дрова морозным утром, свежевал попавших в силки кроликов. Я не помню звонков, но значит ли это, что их не было? Я попытался услышать голос таким, каким он являлся мне во снах. Там было ­потрескивание, как в медитации, щелчок на линии. Перед словами всегда был щелчок. Почему мне снился этот щелчок, откуда он взялся? Он был и в хижине.

— Адам, — раздался из-за двери голос Эмбер. Он вернул меня в реальность, и я, выкатившись из постели, открыл ей дверь.

— Можно ли очистить историю звонков? — спросил я, тыча в лицо телефоном.

— Что?

Она вошла в номер, толкая перед собой вешалку с несколькими комплектами одежды.

— Можно ли как-то понять, ну, по истории звонков, что ее редактировали?

— Не знаю, у тебя какая-то древняя модель, но...

Она заметила на столе микробутылочки и озабоченно посмотрела на меня.

— Я не пил.

Одарив меня подозрительным взглядом, она одним движением смахнула бутылочки в корзину для мусора.

— Прими душ и одевайся, — сказала она. — Мы едем на «Би-би-си».

Когда я вышел из отеля, одетый в стиле кантри с нотками высокой моды, Несс уже ждала в машине. Оказалось, что с ней связался дядя Райи, Барри, и этот звонок подкинул ей идею, как объяснить миру визит в психушку. Я ожидал, что она будет нервничать, злиться, раздраженно стучать по клавиатуре на экране смартфона, но всю дорогу она просто смотрела в окошко на залитые утренним солнцем улицы.

Нас провели в гринрум с заветренной выпечкой на столе и, вручив по стаканчику кофе из автомата, попросили подождать буквально пару минут. Я уже бывал в этой студии — давал интервью Джеду Фрэнсису и Элли Карвер в выпуске о кино на «Радио 5 Лайф». Им же рассказывал о «Человеке из леса» буквально месяц назад. Очевидно, меня позвали не ради обсуждения ­фильма.

Ассистент проводил нас в студию. Джед и Элли заканчивали обзор какого-то мультфильма, который сочли «слишком затянутым»; заметив меня, Джед показал большой палец, а Элли свои сложила щепоткой и поцеловала. Репортеры с левым уклоном, считающие себя интеллектуалами, всегда меня любили. Я олицетворял для них чистоту, напоминал о том золотом времени, когда кино считалось высоким искусством для серьезных людей — читай «снобов».

— Вот это сюрприз! — воскликнул Джед, картинно вскинув брови. — Свежеиспеченный обладатель премии BAFTA, легенда кино Адам Сили. Ничего, что я тебя в легенды записал, Адам?

— Не стоило, — скромно засмеялся я, входя в образ самокритичного гостя.

— Адам заглянул к нам перед отъездом в Штаты, где его ждет церемония вручения «Оскаров», а в качестве приятного бонуса с нами сегодня бессменный менеджер Адама, Ванесса Санджив-Никсон, и мы надеемся, что она поделится с нами парой закулисных секретиков. Спасибо, что согласилась прийти, Ванесса.

— Обычно нас, кровососов, из гробов не выпускают. Я рада, что мне разрешили вылезти ради такого случая. — Она смотрела на меня выпучив глаза. Приятно было видеть, что она тоже нервничает.

— Давай сразу к важному, Адам, — вклинилась Элли. — Кто шьет тебе костюм для церемонии?

Я улыбнулся, якобы не догадываясь, что перед интервью Несс отвела ведущих в сторонку и с настойчивостью дознавателя ЦРУ попросила не углубляться в «сложные темы».

Несколько минут мы посвятили обсуждению церемонии BAFTA, состоявшему из парада плоских шуток Джеда про рыцарей-дам и еще одного самоироничного комментария от Ванессы о том, как агенты после церемонии потрошили пакеты с подарками своих подопечных в поисках айпадов. Потом меня спросили про «Ночной поезд в Ростов», и я, как было оговорено заранее, принялся хвалить сценарий.

— Ты не против поговорить о сценарии «Человека из леса»? — спросила Элли, в одну секунду посерьезнев.

— Конечно, почему нет.

— У нас фильм в прокате всего несколько недель, так что без спойлеров обсуждать сложно, но ходят слухи, что ты попросил изменить сценарий, чтобы придать ему сходство с событиями, которые произошли, когда ты учился в университете.

— В театральном училище, — поправила ее Несс. — За «университет» тебя на месте закопают. Но ты права, в черновой версии сценария финал был другим. Не вдаваясь в скучные подробности кинопроизводства, скажу просто: правки вносятся буквально на каждом этапе работы над сценарием. Действительно, в случае с концовкой «Человека из леса» это произошло довольно поздно и по нашей инициативе. Но я хочу подчеркнуть, что Адам никогда не видел другой версии. Он читал окончательный вариант, тот самый, который так потряс зрителей. Это я предложила провести параллель с... Черт, как же сложно без спойлеров! В общем, это я решила, что Адам сыграет еще лучше, если отразить в сценарии трудный период его жизни.

— В Консерватории драматического искусства.

— Именно, — кивнул я.

Элли посмотрела на Джеда. Джед посмотрел на Ванессу, и та едва заметно кивнула.

— В день вручения BAFTA ты провел мастер-класс для нынешних студентов Консерватории, — сказала Элли.

— Было здорово туда вернуться.

— Но еще больше внимания привлекло то, что ты навестил бывшую студентку в больнице.

— Нам сообщили, что девушка, которой я помогал с оплатой учебы, вынужденно покинула Консерваторию из-за проблем со здоровьем. — Я чувствовал, что Ванесса не сводит с меня глаз. — Я поговорил с ее однокурсниками, узнал, в какой семье она росла, и понял, что у нас с ней много общего. Может быть, во мне говорил Харрисон, который теперь уже часть ДНК, но я чувствовал, что обязан ей помочь. И... Гм... Прошу прощения... — Я замолчал, прокашлялся, нагнетая неопределенные эмоции. — Мы часто не решаемся действовать, упускаем шанс поступить правильно из опасений, что наш поступок может показаться некорректным. Наверное, мне не следовало ездить к ней в больницу, но я хотел связаться с ней, протянуть руку помощи. Я знал, что, как только вернусь в Лос-Анджелес, с головой окунусь в подготовку к «Оскару», и Райя будет забыта.

— Ты даже встречался с ее дядей! — сказал Джед и рассмеялся, как диджей из девяностых.

— Я заплатил за ее обучение. — Я подхватил его смех. — Я чувствовал ответственность за то, что у нее не сложилось с учебой.

Ванесса выглядела такой довольной, что, казалось, вот-вот похлопает меня по руке. Барри позвонил ей сообщить, что они намерены поделиться с прессой своей версией событий. Но когда Несс в ответ изложила нашу — что я заплатил за обучение его племянницы и, узнав о ее трудностях, приложил больше усилий, чтобы ей помочь, чем ее родственники, Барри растерял весь напор, а Несс осознала, что мой поступок прекрасно вписывается в «нарратив», придуманный для моей рекламной кампании: человек, который не может остаться в стороне.

Несс сделала продюсеру большие глаза; в студии знали, что вечером у нас самолет. Джед бойко переключился на другой фильм, который они с Элли уже обсуждали, и пустился в размышления, можно ли считать роль антропоморфного животного сложнейшей для актера, работающего по методу Станиславского, но тут я заметил, как по лицу Элли скользнула тень. Ее взгляд забегал от монитора к продюсеру.

— Один вопрос, Адам, — сказала она. — Есть ли у тебя внутренние границы? Что-то, чего ты никогда не будешь использовать в работе над ролью?

Прежде чем уйти в сферу искусства, Элли Карвер брала интервью у политиков, и, несмотря на доброжелательный тон, от меня не укрылся гладиаторский азарт в ее голосе.

— До начала работы над проектом я не знаю, как именно буду готовиться к роли, но... Что ты имеешь в виду?

— Некая Белла пишет в студию...

Мы с Несс продолжали невозмутимо смотреть на ведущих. В воздухе потрескивало электричество.

— Она спрашивает, не задумывались ли вы о чувствах друзей и родных са...

— Спойлеры! — перебил Джед.

— Жертвы тех событий.

— Как я уже сказала, — быстро вмешалась Несс, — Адам не читал другие версии сценария, так что...

— Но он согласился на роль. Думаю, нашей слушательнице интересно вот что: когда нечто подобное становится для тебя источником вдохновения, осознаешь ли ты, что эта трагедия случилась на самом деле, что где-то есть люди, которые скорбят, которым больно? Что ты ковыряешься в их ране, когда тебе это необходимо?

Я захлопал глазами, в голове зашумело. Хотел сказать, что разделяю их скорбь, их боль. Что думаю об этом каждый раз, когда слышу, как по полу волочат стул, что ноги у меня до сих пор становятся ватными от одного взгляда на балюстраду лестницы. Но я не мог.

— Потеря друга в таком возрасте... оставляет глубокий отпечаток.

— Но эта Белла... В письме она утверждает, что была очень близка с жертвой.

Ванесса быстро глянула на меня. Я чувствовал себя как дичь, которую загнали на открытое пространство и взяли в кольцо копий.

— Она пишет, что друзья и родные были раздавлены трагедией. Депрессия, алкоголизм.

Ванесса стиснула зубы. Элли поправила наушники и замерла в выжидательной позе.

— На протяжении жизни люди проходят через немыслимые испытания, — произнес я, не открывая глаз и не поднимая головы. — Переживают трагедии, которые случаются как гром среди ясного неба, без предупреждения и, что хуже всего, без объяснений. — Я поднял глаза на Элли. — Как мне видится, одна из функций историй, фильмов, сериалов — одна из причин нашего к ним интереса — заключается в попытке осмыслить эту непредсказуемую жестокость жизни, а еще, возможно, когда люди видят актера, который переживает все это у них на глазах, — пусть это не способно подготовить к подобному, но это хоть ненадолго освобождает от страха. И если моя задача — спуститься в ад, чтобы этого не пришлось делать вам, я должен выложиться на полную, использовать весь свой жизненный опыт. И, возможно, когда подобная трагедия произойдет в вашей жизни, справиться с болью, пережить эту травму будет чуточку легче. Я не знаю. Наверное, это самое громкое заявление, которые вы слышали в своей жизни, но, возможно, ради этого я и занимаюсь своим ремеслом.

Эту речь мог бы написать для меня Джонатан, до того она отражала его идеалы. Я не был уверен, что ответил на вопрос, не понимал, верю ли до сих пор сам в сказанное, но Элли откинулась на спинку кресла, а продюсер показал большой палец — дескать, идем дальше.

Белла оставалась на связи до окончания эфира. Интервью не анонсировали заранее, так что, должно быть, она нас слушала. Сотрудник студии проводил нас душными коридорами — по дороге ни я, ни Несс не проронили ни слова, — и мы вышли на площадь навстречу похмельному после дождя воздуху.

— Чувствую себя изнасилованной, — сказала Несс. — Ты хорошо держался.

Она вытянула руку, пытаясь поймать такси, но машина даже не притормозила; пришлось отпрыгнуть от дороги, чтобы увернуться от брызг.

— Команда Карла Диллейна тут ни при чем, — сказал я. — Это не студия. Ни одна студия не стала бы заниматься такой странной хренью.

Несс молча наблюдала за ползущими мимо машинами, из чего я заключил, что, как ни досадно ей это признавать, она со мной согласна.

— Друзья и родные, — сказал я. — Алкоголизм.

— Да.

Она продолжала смотреть перед собой со смутной тревогой.

Джонатан, Несс — обоим было что терять. Разоблачать меня не в их интересах. Райя нездорова, находится под присмотром врачей и вообще едва со мной знакома — чего она добьется, уничтожив мою карьеру?

— Больше некому, — сказал я. — Согласись.

Ванесса глубоко вдохнула, как на йоге, и в ее голосе зазвенела сталь:

— Даже не думай.

Сцена 4

— Адам? — удивилась Нина, обнаружив меня в гостиной в компании Лив, Томми и нескольких банок из-под лагера вечером того дня, когда упорхнула в закат под ручку с Патриком.

Увидев их вместе, я вернулся в Церковь и приступил к сцене, в которой Гамлет размышляет, убивать ли дядю, когда тот молится о прощении. Вечером, все еще полыхая от предательства Нины, я поехал прямиком в Бекслихит, к ее родителям.

Почувствовав, что дочь смущена моим присутствием, Лив и Томми удалились на кухню.

— В пабе была? — спросил я, хотя вид у нее был трезвый.

Нина опустилась в кресло напротив, рассеянная и огорченная — то ли моим появлением, то ли чем-то еще.

— В кино.

Она встала, подошла к камину и выключила электрообогреватель. Ей было слишком жарко, она не могла смотреть мне в глаза.

— Я хотела сказать...

— Что?

— Насчет твоей мамы.

Она пересела в другое кресло, наклонилась ко мне. От ее волос пахло цитрусом, но одновременно чем-то еще — им, это был его запах. Я представил, как она свернулась клубочком в объятиях Патрика, а он кормит ее попкорном, и в воздухе повисло напряжение.

— После того вечера... — Она запнулась, вспомнив, как мы расстались. — Несмотря ни на что, я твой друг, и это упражнение... — Слово «упражнение» она, не удержавшись, выплюнула с презрением. — Мне жаль, что тебе пришлось это пережить.

Я пожал плечами, улыбнулся.

— Не надо меня жалеть. Наоборот, мне повезло. Я могу использовать этот опыт.

Нина отодвинулась, недоуменно нахмурилась.

— Ни один ребенок не должен слышать такое от родной матери. Не делай вид, будто это нормально.

— Со мной все отлично. Лучше Патрика пожалей. — Я не мог на нее смотреть. Знал, что стоит взглянуть ей в глаза, и я не удержусь, вывалю все, что знаю, и ничего хорошего из этого не выйдет, потому что мне этого хотелось. Ревность, горечь, моя плебейская злость. Все это следовало удержать внутри до премьеры. — Ему, бедо­лаге, только и перепало, что приставания в школьные годы.

Она задумчиво поглядела на меня — не среагировала, не бросилась на защиту. Я уже догадался, что все началось на той субботней вечеринке, после которой вся двадцать восьмая группа прятала от меня глаза. Все знали. Но дело оказалось хуже, чем я думал. Она ходила с ним в кино. Не просто переспала по пьяни, как я надеялся, не просто уступила Патрику, который воспользовался ее состоянием. У них было настоящее свидание.

— Это не твоя вина, Адам. То, что тебе сказала мама. Ты ведь это понимаешь?

— Не особо.

— Так вот, ты не виноват.

Она шевельнула пальцами, словно хотела взять меня за руку, но вместо этого сложила руки на коленях.

— У нее вообще был рак?

— Ожирение печени. Я всегда думал, это отец его так называет, чтобы мне было понятнее, но фактически это оно и есть. Ожирение переросло в цирроз. И она умерла.

— Ты так холодно об этом говоришь.

— Не самая теплая тема для разговора.

— Я понимаю, почему ты скрыл от меня правду.

— Накрываю на стол! — крикнула Лив с кухни.

— Пива или вина? — спросил Томми.

— Вина, — крикнула Нина в ответ. — И Адаму побольше положите. Говорит, умирает от голода.

На ее губах играла легкая улыбка. Ванесса была права. Нина тянула меня за собой в болото обыденности. Позволяла верить, что мы с ней одни на целом свете, чтобы держать при себе, как спасательный круг. И даже теперь, когда нашла кого-то получше, настоящего мужчину, не может удержаться от попыток меня контролировать, ­откармливает, как людоедка из сказок, чтобы сорвать мою подготовку к «Гамлету».

— Я начал качаться, — сказал я, сверкнув глазами. — Заметно?

— Да ты ходячий скелет.

— Ты, наверное, беспокоишься.

— Ты выглядишь больным, все беспокоятся.

— Насколько сильно? Достаточно, чтобы пойти к учителям?

Я посмотрел ей в глаза. Она не дрогнула.

— Довольно сильно.

Значит, все-таки она. Это Нина говорила с Агги. Она на их стороне.

— Котлеты по-киевски, — объявила Лив, выглянув из кухни. — У меня всегда запас в морозилке. Моя палочка-выручалочка.

В ночи я, оступаясь на лестнице, спустился с чердака. Подумывал уйти до ужина, но не хотел огорчать родителей Нины, а их заразительная приветливость превратила прием пищи в факсимильную копию тех беззаботных вечеров, которые мы когда-то проводили вместе. Но выносить их гостеприимство, их веселье, то, как Нина играла роль радушной хозяйки, словно вовсе не связалась с человеком, который стал моим заклятым врагом, было все равно что совать обмороженную руку в теплую воду. Я выпил слишком много вина и поднялся из-за стола, когда Лив уже ушла спать, а Томми глазами показывал Нине, чтобы та проводила меня наверх.

Она отвела меня в старую комнату в мансарде, положила на край кровати полотенце и уже собиралась уйти, когда я взял ее за руку — то ли для проверки, то ли потому что хотел.

— Адам, не надо.

— Почему нет? — промямлил я обвиняющим тоном и приготовился услышать признание.

— Потому что ты разбил мне сердце, — сказала она, глядя мне в глаза.

Меня словно пырнули в живот осколком стекла. Нина потерла шею, задышала часто, стараясь не заплакать. Ее голова затряслась, она хотела, чтобы я сделал что-нибудь и одновременно — чтобы я ушел, не видел ее такой.

— Я люблю тебя, Нина. Я знаю, что ты теперь с Патриком, но я всегда тебя любил. — Вот что мне следовало сказать. Будь это кино, вид сломленной Нины, отчаянно желающей, чтобы я боролся за нее, непременно растопил бы лед в моих жилах. И все закончилось бы иначе. Но когда она повернулась к двери, вместо слов я издал какой-то невнятный звук и позволил ей уйти.

Я лег и тут же вырубился, но проснулся среди ночи с пересохшим горлом и заложенным носом, в который будто натолкали толченого чеснока. Мне приснилось, как Патрик трахает Нину; я нашарил старый блокнот и карандаш, чтобы все записать. Нефтяная вышка его тела, Нина обвивает руками его мускулистую спину, глаза закрыты, лицо искажено — чем, чем искажено, болью? Экстазом? Все это как нельзя лучше годилось для «Гамлета», но, записывая эти слова, я боролся с желанием воткнуть карандаш себе в глаз. Я пошел в ванную, несколько раз сплюнул в раковину, ожидая, что меня вырвет. Не знаю, кого я ненавидел больше — его, ее или себя; как бы там ни было, через пару минут я стоял перед дверью ее комнаты.

Перешагнув через скрипучую половицу, я вошел внутрь. Нина спала в обнимку с подушкой.

Я подошел к туалетному столику и начал рассматривать фотографии и открытки, заткнутые за раму зеркала. Среди них были наши с ней снимки. Фотографии группы. Несколько кадров со времен молодежного театра. Кое-что появилось уже после моего ухода. Тетрадный листок с цитатой из «Чайки», выведенной большими буквами аккуратным Нининым почерком: «Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно». Я посмотрел на нее, во сне напоминающую ангела, на свободную половину кровати. Я мог бы лечь рядом, закрыть своим телом от мира, как раньше. В этой цитате были все ее чувства, она все еще оставалась «плевелами», но теперь в одиночестве. Поступив в Консерваторию, Нина была всеобщей любимицей — увлеченной театром, страстной, жизнелюбивой. Хватило нескольких недель учебы, чтобы она начала верить, что этого мало, что она недостаточно хороша.

Я на цыпочках подошел к кровати и увидел, что ее веки подрагивают во сне. Она сжимала подушку; ей снилось, как он занимается с ней любовью, а не как я лежу рядом в одежде и глажу ее пальцы, словно гребаный евнух.

Я опустился на колени и ощутил на лице ее дыхание. Вино и апельсины. Вытащил у нее из рук подушку, выпрямился и, взявшись за края, туго натянул ткань. Какое-то время я смотрел, как колышется от ее дыхания упавшая на лицо прядка. Бросил подушку на пол, спустился на первый этаж и выскользнул из дома.

По принятой в Консерватории традиции в последнюю пятницу перед премьерой весь актерский состав участвовал в заключительном упражнении. Обычно оно происходило в форме званого вечера или праздника, что позволяло логично объяснить присутствие всех персонажей. Нравы тогда были свободнее, и в последние годы упражнение растягивалось на всю ночь и неизменно сопровождалось алкоголем, по слухам — наркотиками и почти всегда — сексом. Всю ночь мы не выходили из ролей, а кроме того, Джонатан придумал для каждого из нас цели, чтобы сохранить хоть какое-то подобие порядка. Раньше мероприятие было выездным, но после того как нескольких студенток выгнали из Риджентс-парка за голые танцы у костра (в тот год ставили «Суровое испытание»), учителя решили ограничить кутеж нигилистическими нейтральными водами Консерватории. С подачи Ванессы мы решили устроить праздник в честь коронации моего дяди Клавдия, спустя месяц после смерти отца Гамлета.

Всю неделю мы репетировали каждый день, но утром пятницы, на предпоследнем прогоне, Джонатан, ко всеобщему удивлению, поменял нас с Патриком ролями. На прогоне присутствовала Агги и еще трое взрослых: один в деловом костюме, двое других — чуть более помятые, явно из индустрии. Неделей раньше меня бы трясло от волнения, но неожиданная жестокость Нины и Патрика, выбравших этот момент, чтобы сойтись, задушила остатки тепла, которое я еще испытывал к миру, одним махом заменив все мои неврозы цельным гранитом. Даже будучи Лаэртом, я легко затмил бы Патрика в роли принца. Судя по всему, о предстоящем изменении он знал заранее, но все равно играл скомканно, с опорой на привычные ужимки, одновременно забегая вперед и не поспевая за темпом спектакля. Я торжествовал.

Ко второму, послеполуденному прогону меня восстановили в правах. Утренние шишки из индустрии ушли, но Агги осталась посмотреть. Я обращал все свои монологи к ней, а на фразе «Из людей меня не радует ни один; нет, также и ни одна» сел на край сцены и заглянул ей в лицо. Краем глаза я заметил, как Джонатан усмехнулся. Остальные сидели в зрительном зале, Патрик — в первом ряду, возможно, в надежде меня смутить или понять, каким образом, несмотря на все усилия, он потерял звание «звезды». Нина сидела в конце зала в наушниках и почти не открывала глаз. В конце, прежде чем отпустить нас готовиться к вечеринке, Джонатан обратился к нам с напутствием.

— Репетиционный период подошел к концу, — сказал он, потирая подбородок кончиками сложенных домиком пальцев, — но песочница остается открытой. Пьеса течет по вашим жилам, живет у вас в подсознании, и вы вольны экспериментировать, удивлять себя и нас. На следующей неделе нас ждет еще три или четыре прогона, и я хочу, чтобы вы знали... — Он посмотрел на меня, затем на Патрика. — Дверь все еще открыта и останется открытой. Изменения в составе возможны даже в период показов. Мы создаем произведение искусства, которое должно не только функционировать само по себе, но и менять зрителей. Оно изменит каждого из вас. Сегодняшнее упражнение — последний шанс заглянуть вглубь себя, преодолеть свои границы, показать мне, кто вы на самом деле.

Он сцепил сложенные вместе ладони и по очереди посмотрел на каждого из нас, не задерживаясь на мне или Патрике. Его взгляд остановился на витраже у нас за спиной, сквозь который на сцену струился поток света.

— «Ибо воистину приспеет время гадать: посмею? Разве я посмею? И убегать по лестнице быстрее, и не скрывать при этом, как лысею»²⁰.

Не отрывая глаз от солнца, он махнул своей помощнице Ракке, и та попросила нас вернуться к девяти.

Патрик, Нина и бо́льшая часть группы отправились в паб. Ванесса поехала домой. Я остался в зале и продолжил работать над текстом. Из сказанного Джонатаном я заключил, что Агги настойчиво продвигает идею как минимум поделить роль Гамлета между мною и Патриком, а этого я допустить не мог. Мне хотелось заполучить в агенты Аласдера, но еще больше мне хотелось стать первым Гамлетом Консерватории. Я ухватился за цитату из Элиота, которой Джонатан завершил свою речь, хотя в тот момент даже не знал, что это цитата, а просто воспринял его слова как напоминание: моя карьера только начиналась, однако мысли Джонатана уже обращались к наследию. Я мог бы стать его Гамлетом. Он выбрал меня — может даже, как считает Несс, поставил на мне свое тавро с той минуты, как увидел меня на прослушивании. Я должен был превзойти себя, превзойти всех. И потому, пока вся двадцать восьмая группа пьянствовала, я работал.

Вернулись они уже навеселе и, грохоча дверцами шкафчиков, принялись наряжаться к вечеринке. Джонатан тоже переоделся: теперь на нем был черное и мешковатое танцевальное трико из старых времен. Он устроился в глубине сцены со своей неизменной записной книжкой, как приз­рак театра. Патрик и Пацаны ввалились в зал первыми. Он пьяно мне подмигнул — похоже, его здорово развезло, что на нашей памяти случалось нечасто. Обан-Горацио подошел с двумя бокалами и справился о моем самочувствии. Очевидно, его заданием было позаботиться обо мне на коронации, и я с благодарностью отозвался на его братскую любовь.

Нина появилась в компании Анны Т. — к моему изумлению, оказалось, что в перерыве они были вовсе не в пабе, а в парикмахерской, и подстриглись в одном стиле: Нина сделала растрепанное каре, Анна — прямое.

Я бросился к ним и стиснул Анну в объятиях, как давнего друга, с которым нас разлучила судьба.

— Розенкранц, Гильденстерн! Хорошей ли была дорога из Виттенберга?

— Очень хорошей, мой добрый принц, — ответила Анна.

— Ваше возвращение — бальзам на мое разбитое сердце.

Я взял Нину за плечи, притянул к себе, но ее тело обмякло, точно кукольное, а отстранившись, я увидел ее пустые глаза. Бросил взгляд на Патрика, гадая, не он ли ее расстроил, сказал или сделал что-то не то, но Патрик был занят тем, что заливал джин в подставленные рты Пацанов.

Официально упражнение началось, когда под звук фанфар в зал вошли Ванесса и Грег, чудесный актер, игравший Клавдия. Несс надела дизайнерское коктейльное платье; позже выяснилось, что она позаимствовала его из офиса отца — это был один из многочисленных подарков для его клиенток. Платье было коралловое, фасон — нечто среднее между многоярусным тортом и клипом «Секс Пистолс». Возможно, потому, что платье напоминало свадебное, но, увидев в нем Ванессу, я застыл на месте и впервые представил, каково было бы его снять.

— Гамлет, — позвала она, отделившись от Грега.

Я пробился к Несс через толпу, поцеловал ей руку и обнял ее за талию, предъявляя свои права. Моей задачей было разлучить мать и дядю и, вдохновленный словами Джонатана, распаленный запоздалым влечением к Ванессе, которого я за все эти годы за собой не замечал, я был готов нарушить любые условности.

Мы сидели на кушетке и наблюдали за присутствующими, Несс держала мои руки в своих. Нина снова пила в компании Анны Т. и Джеймса и явно избегала Пацанов. Временами она как бы невзначай бросала взгляд в нашу сторону, не фокусируясь ни на чем конкретном. Я немного пообщался с Анной К., Обаном и вездесущим Джеймсом, но к Патрику не подходил, как и он ко мне. Потом меня на двадцать минут зажал в углу Али-Озрик — могу предположить, что это была попытка сблизиться. Когда удалось от него отвязаться, я обнаружил, что Несс и Патрика нигде не видно.

Я вышел в вестибюль навстречу холодному свету обычного мира, приходя в себя после пароварки, в которую превратился Зал № 1. Я выпил больше, чем следовало, и двигался немного заторможенно. Побежал по коридору, охваченный ужасом от мысли, что Патрик и Ванесса ушли вместе, образовав наконец тот звездный дуэт, который все ожидали увидеть с первого курса. Ванесса принадлежала мне; пылая от ревности, я заглядывал в кабинеты, ожидая увидеть их переплетенные тела. Он всегда этого хотел, и она это знала.

— Гамлет! — позвал кто-то из зала, так что я вышел на улицу покурить.

— Ты обещала, что он будет сегодня утром.

Сердитый голос Патрика доносился с крыльца. Я затаился у дверей.

— Он сказал, что, возможно, заглянет, — ответила Ванесса.

— Да он меня по ресторанам водил! Я отказал «Ай-ти-эм», «Грин энд Уэллс», Алану Уинтеру ради твоего отца. А теперь он меня кинуть решил? Без причины? Офигеть вообще!

Осторожно выглянув, я увидел Патрика, взъерошенного от пьяной ярости. Несс, скрестив руки на груди, курила сигарету из мундштука.

— Я всего лишь его дочь.

— А я, блин, будущая знаменитость!

— Ты пьян.

— Мы с тобой всегда были вместе, с самого начала. В каждом спектакле, в каждой сцене. Я думал, ты на моей стороне.

— Я тебе ничего не должна, Патрик.

Он схватил ее за пояс, притянул к себе.

— Матушка? — позвал я, выскакивая из своего укрытия.

Патрик выпустил Ванессу, и я встал между ними, вплотную к Патрику. Он нависал надо мной, в его глазах читалось желание меня ударить. Я уставился на него с самой безумной ухмылкой, на какую только был способен.

— «Матушка»? Сам-то понял, что несешь?

— Добрый Лаэрт, умерьте свой пыл, — произнесла Ванес­са глубоким голосом Гертруды. — Думайте о том, что можно сделать, а не о том, что уже сбылось.

Я повернулся к ней, забрал изо рта мундштук и, затянувшись, приобнял за плечи, не сводя глаз с Патрика. Тот в ярости отвернулся.

— Долбанутые, — пробормотал он и скрылся в дверях Церкви.

Спустя несколько часов трезвых среди нас не осталось. У Пацанов оказался при себе кокаин, и в душевые потянулся ручеек из желающих занюхнуть. Джонатан время от времени куда-то исчезал, но, несмотря на растущую анархию, мы ни на секунду не забывали, что он где-то рядом, наблюдает. Мы начали выходить из ролей, народ сбивался парочками — перепихнуться или пообщаться по душам. Хотя формально праздник был частью учебного процесса, в воздухе витало осознание, что это наша последняя ночь вместе. Представ миру не как студенты, но как актеры, мы перестанем быть коллективом. Мы знали, что дни до разлуки сочтены.

Я устал, напился и заскучал от бесконечных попыток острить, так что нашел диван и устроил голову на коленях у Ванессы, намереваясь вздремнуть. Мы молчали; она поглаживала меня по ежику волос. Жест был интимным до боли, особенно от осознания, что за нами наблюдают. Патрик, восседающий в дальней части зала в центре узла из пьяных парней, сверлил взглядом меня, Несс и Нину, которая, судя по всему, мечтала оказаться подальше отсюда.

Я поймал ее взгляд; она была какая-то потерянная, постаревшая лет на десять. Воспоминание во мне призывало встать с дивана, подхватить Нину на руки и унести из Церкви. Мы могли бы вернуться в прошлое, в тот момент, когда еще стояли снаружи, не зная о распределении ролей, могли вернуться к ней домой, собрать вещи и уехать туда, где тепло и никого не интересует, кто ты и чего добился, где никому нет дела до Станиславского и твою работу не сравнивают с «Таксистом» или «Генрихом V» Оливье. Стоящий на сцене Джонатан взглянул на меня неодобрительно, словно услышал мои сомнения. Поэтому я поднялся и сел, развернул лицо Ванессы к себе и на глазах у Нины поцеловал. Несс ответила и тут же отпрянула, изумленная скорее своей реакцией, чем моим поступком. Снова уложила мою голову к себе на колени. Мы много обсуждали фрейдистский компонент отношений Гертруды и Гамлета, делали упражнения, в которых я сидел на ней верхом на кровати или мы вместе изображали, как она купает меня в детстве, но ее ответ на поцелуй выбивался из роли. Возможно, в тот момент никто из нас уже не чувствовал границы между реальностью и спектаклем. Нина опустила глаза в пол и неторопливо вышла из зала. Она все равно хотела уйти, сказал я себе. Следом за ней вышел Патрик.

Немногим позже снаружи донесся страшный грохот. Выскочив в вестибюль, мы увидели, как Винсент и Бен под локти волокут Патрика к выходу, намереваясь отвезти домой. Неспособный сопротивляться, он вопил, чтобы его отпустили, рыдая в бессильной ярости. В раздевалке валялся снаряд, послуживший источником грохота: металлическая урна с огромной вмятиной на боку. Лаэрт, подумал я, анти-Гамлет, человек дела. Джонатану понравится.

Мы огляделись, предполагая, что он не захочет пропустить кульминационный момент этой вакханалии, но нашего учителя нигде не было видно. Уехать домой, никого не предупредив, было бы для него странно, но мы давно привыкли к его эксцентричности. Повеселившись по поводу урны, народ потихоньку начал переодеваться. Ночь подошла к концу.

Голова у меня была чугунная, как будто похмелье наступило раньше времени; в надежде побыть в тишине я отступил в неосвещенный коридор подальше от оживленного вестибюля. Там меня нашла Нина. Она плакала.

— Гильденстерн... — начал я.

— Не надо.

Я сглотнул, не зная, что сказать.

— Вы с ней теперь вместе? Ты поэтому...

— Это просто упражнение. Мы отыгрывали роли.

— Неважно, — сказала она голосом, похожим на дым от свечей, и обхватила себя руками. — У меня сейчас такое чувство. Хочется просто исчезнуть.

Я растерянно моргал, с трудом понимая, о чем она говорит. Из-за Патрика я больше не злился. Знал, что сам подтолкнул Нину к нему в объятия, превратил самое жизнерадостное существо в своей жизни в бледную тень, полную боли. Она подняла глаза, шагнула ко мне и протянула руки.

— Можешь просто... меня обнять?

Я спрятал руки за спиной, прижимаясь к стене.

— Пожалуйста. Ненадолго. Иначе я не знаю, что сделаю.

В глазах Нины стояло отчаяние, открывшее портал в ее душу. Я не мог заставить себя шагнуть ей навстречу и не мог ничего исправить.

За ее спиной, в вестибюле, распахнулись двери Зала № 1, и из облака сигаретного дыма появилась Ванесса. Нина оглянулась посмотреть, на кого я отвлекся, а когда снова повернулась ко мне, в ее глазах светилось прозрение.

— Это безнадежно, — сказала она. Улыбнулась жутко, со странным недоумением в глазах, и бросилась обратно в вестибюль.

Я дошел до конца коридора, но в вестибюле Нины уже не было. Ко мне приближалась Несс с бутылкой шампанского в руке — вальяжная, с прежней невозмутимостью, пошатнувшейся было после стычки с Патриком. Поверх ее плеча я увидел, что в учительской горит свет, но проверять, забыли его выключить или Джонатан все-таки не уехал, не решился.

— Давай сегодня останемся здесь, — сказал я, когда Несс подошла ближе.

— Зачем? — Она прислонилась к двери, выдохнула колечко дыма.

— Я не могу поехать домой.

— Я не собираюсь с тобой спать.

— А разве не хочешь?

— Это плохая идея.

Я забрал у нее бутылку, и наши пальцы переплелись. Ванесса оглянулась на уходящих однокурсников и едва заметно кивнула.

— Только не там, — сказала она, имея в виду Зал № 1. — Мне из-за этого Иисуса кошмары будут сниться.

— Какие сны приснятся в смертном сне?

— Вот теперь я точно не буду с тобой спать. — Она закатила глаза и прошла мимо меня.

В кабинете Джонатана я сдвинул вместе два дивана, пока Ванесса расстегивала крючки и искала манекен, чтобы повесить платье. Она осталась в одном телесном купальнике, совершенно не смущаясь своей наготы. Я раздеваться не стал.

Несс сдернула покрывало с составленных штабелем стуль­ев, легла на нашу импровизированную кровать и, докурив, накрылась. Я лег рядом.

Она взяла мое лицо в ладони и поцеловала, прижимаясь ко мне всем телом. Отстранилась.

— Спокойной ночи, — сказала она с игривой полуулыбкой, в которой читалось: да, но не сейчас.

— Спокойной ночи.

Я хотел взять ее за руку, но она перевернулась на другой бок. Тогда я достал из кармана пальто череп Дастина и стал смотреть на него, пока не провалился в сон.

— Гамлет.

Голос пробился ко мне сквозь сон. На пороге кабинета я увидел темный силуэт, но, когда проморгался, там уже никого не было. Я сел. Ванесса спала, обнимая диванную подушку. Где-то за окном по брусчатке застучали шаги. Я перевернулся на спину и, расслабившись, снова провалился в сон.

— Внимай мне.

Я повернулся к источнику голоса, но то был лишь ветер за окном. Цветы рододендрона колыхались в темноте, как актинии под водой. Я снова глянул на Ванессу; на подуш­ке у ее рта темнело пятнышко слюны — несовершенство, которое лишь делало ее совершеннее. Я встал, подошел к двери и двинулся по коридору навстречу тусклому свету. Шкафчики возвышались в темноте вестибюля, как монолиты, засов на входных дверях подрагивал. Свет пробивался из щели под дверями Зала № 1. Я подошел и толкнул створки.

В зале звучала музыка — хор из «Реквиема» Форе. Свет не горел, но кто-то зажег все свечи вдоль стен. В центральном проходе лицом к сцене стоял темный силуэт; по прямой как палка спине я узнал Джонатана.

На сцене кто-то сидел за столом и писал. Подойдя ближе, я увидел, что это Патрик; на нем был дублет, в котором он играл Гамлета. Он весь вспотел, волосы торчали во все стороны, но в каждом движении читалась такая сосредоточенность, что он вовсе не походил на пьяного. Я понял, что это упражнение. Очередное упражнение, чтобы убедить Джонатана отдать роль ему. Я должен был злиться, но вместо этого не мог отвести взгляд; былое соперничество рассеивалось в воздухе вместе со свечным дымом. Его окружали какие-то чары, время застыло, и отвернуться было невозможно.

Джонатан глубоко вздохнул, почувствовав мое приближение; его взгляд тоже был прикован к сцене. Патрик дописал, отодвинул стул, поднялся. Сложил листок, спрятал в конверт и уставился на него с таким напряжением, что предугадать его дальнейшие действия было невозможно. Я ждал чего угодно: что он сейчас порвет конверт, или схватит его и спрячет в карман, или подожжет, — но спустя секунду, которая показалась мне вечностью, Патрик попятился от стола, словно испугался написанного.

Я остановился наравне с Джонатаном, отделенный от него рядом скамей, и заметил, что с балюстрады балкона над сценой свисает черная тряпка. Патрик обеими руками ухватился за спинку стула и какое-то время не двигался с места. А когда пошевелился, в его руках был уже не дешевый пластиковый стул: физическое усилие превратило его в тяжелое дубовое кресло, которое Патрик поволок через сцену. Я не понимал, к чему это все, даже когда он поставил стул под черной тряпкой. Но когда он забрался на стул с ногами и продел руку через петлю — теперь я уже видел, что это не забытые кем-то хореографические лосины, а что-то, что он привязал сам, — до меня дошло. В горле встал ком, я взглянул на Джонатана. Он завороженно наблюдал за происходящим.

Патрик подергал удавку, проверяя на прочность. Пробормотал молитву — слов было не разобрать — и повернулся к нам с хладнокровием, за которым металась плохо скрытая уязвимость. Лишившись привычной бравады, самоуверенности, харизмы, он изменился почти до неузнаваемости.

Патрик сунул голову в петлю и опустил глаза. Я вздохнул, уверенный, что упражнение окончено, что сейчас он выйдет из роли и снова станет Патриком, снимет удавку и слезет со стула, готовый услышать вердикт. Но он все стоял, опустив голову, с лихорадочным огнем в глазах, а его руки продолжали затягивать узел. Даже не глядя на Джонатана, я чувствовал, что он зачарован. То было подлинное преображение, которого он добивался от каждого из нас и, наверное, от всех студентов, когда-либо посещавших училище.

Мне казалось, что Патрик простоял так несколько часов — с удавкой на шее, с блестящим от пота лицом, то открывая, то закрывая глаза, полные животного отчаяния. Но тут он вопросительно посмотрел на Джонатана, и за личиной его персонажа проступила тень прежнего, умоляющего Патрика. Я повернулся к Джонатану, ожидая, что он скажет что-нибудь и остановит упражнение; я знал, что для этого достаточно одного его слова: «да», «ладно», любого звука, чего угодно.

Патрик качнулся вперед, и стул завис на двух ножках. Сердце у меня оборвалось, как будто я рухнул с высоты. Патрик посмотрел на меня, умоляя о помощи. Не знаю, видел ли он меня в полумраке, но я ничего не сделал. Я не мог. Это было упражнение Патрика для Джонатана. Я был уверен, что он его остановит. Что Патрик снимет удавку и слезет со стула, а там, может, и впрямь получит роль. Но лицо Джонатана оставалось тем же пустым холстом, на котором мы в течение трех лет собственными изъянами рисовали свои надежды и страхи. Патрик снова перевел взгляд на Джонатана — тот приподнял брови и медленно, со значением, моргнул. Бешено вращая глазами, Патрик уставился поверх наших голов и шагнул со стула. Тело рухнуло вниз. Короткий стук мясницкого ножа, рассекающего кость.

Я продолжал смотреть. Мы с Джонатаном продолжали смотреть. Какая-то невидимая пощечина вернула меня в реальность. Я бросился вперед, но запутался в ногах; мысли опережали тело. Поднялся, спотыкаясь, побежал дальше, к сцене. Одним махом взлетел по ступеням и, оказавшись рядом с Патриком, протянул руки, сам не зная, что собираюсь сделать.

— Поздно, — услышал я неторопливый, звучный голос Джонатана.

Он был прав. У Патрика была сломана шея. Позже я узнал, что это называется «перелом палача». Мгновенная смерть.

— Не трогай его.

Я спрятал руки в карманы. Что-то промелькнуло во взгляде Джонатана, завертелись шестеренки. Я замахал руками, попытался что-то сказать.

— Он мертв, Адам. Если ты прикоснешься к нему, твоя жизнь уже не будет прежней.

Глаза у Патрика были выпучены, но в них не было жизни. В них не было ничего.

— Надо его снять, — сказал я, но не двинулся с места. Посмотрел на дверь, отчаянно желая, чтобы кто-нибудь пришел: полиция, Агги, кто угодно, только бы не оставаться наедине с Джонатаном. — Да ведь? Надо его оттуда снять.

— Я буду в учительской, — сказал Джонатан.

Он дошел до конца зала и открыл дверь. В тусклом свете я увидел, как из коридора, где мы ночевали, выплывает сонная Ванесса в бархатном халате поверх купальника. Заметив меня, она улыбнулась. Дверь за Джонатаном закрылась, потушив одну из свечей.