Акт V

Сцена 1

Когда я подошел к воротам школы, она сидела, свернувшись в клубок, как ежик, в «шестерке» нарисованных мелом классиков. Потом начала разворачиваться, выпрастывать руки, вытягивать упертый в ключицы подбородок и, наконец распрямившись с напряженным усилием балетного пор-де-бра, превратилась в безупречное подобие дерева. Открыв глаза, она осмотрела своих маленьких подопечных — лет семи, все на разных этапах роста, — которые стояли за ней кружком и, подражая наставнице, неумело, но старательно тянули руки. В глаза бросилась девочка с косичками, она двигалась увереннее других и сосредоточенно, одну за другой, разгибала фаланги пальцев. Нина тоже заметила ее и подошла.

— Клетки делятся на концах веточек, Эбигейл, — сказала Нина. — И за много лет деревья вырастают до небес.

Эбигейл начала выпрямляться — медленно, дрожа от усилия.

— Держись, — сказала ей Нина. — Не ломайся.

— Больно, — глухо простонала девочка.

— Дерево разрушает себя и вырастает заново, таков его путь. — Нина положила ладонь ей на бедро, помогая удержать равновесие.

— Не могу больше. — В голосе Эбигейл звучала мольба.

Остальные ученики, позабыв об упражнении, смотрели на них, завороженные суровостью момента.

— Вверх, не бросай, вверх, — сказала Нина.

Вокруг нее и девочки образовался пузырь. Шея Эбигейл напряглась, косички превратились в узловатые шрамы, пальцы-листочки зашелестели на ветерке.

— Тянись выше крон, — продолжала Нина. — Тебе нужно солнце. Это вопрос жизни и смерти, выживания, твоего предназначения.

Девочка закусила губу и встала на цыпочки. Она была невероятна.

— Умница, — сказала Нина.

Чары развеялись. Эбигейл вернулась на землю и уставилась на Нину как на ведьму.

— Почувствовала? — Нина опустилась перед ней на колени. — Как то, что ты сделала, повлияло на всех?

Эбигейл кивнула, глаза ее блуждали от осознания, что она умеет превращаться в дерево.

— Мисс, — позвал один из мальчиков, заметив меня в тени каштана за забором.

Нина повернулась, и наши глаза встретились. Кажется, она ничуть не удивилась.

— Мисс, позвать мистера Уокера?

— Не нужно, Ронит.

Она подошла к забору, и живот свело, как от голода. Ее стрижка стала короче, кудряшки подчеркивали сердцевидную форму лица. В голове замелькали тысячи моментов, что мы провели вместе.

— Привет, Адам, — сказала она. Ее голос был ниже, чем мне запомнилось, с хрипотцой. Гравий в сиропе.

— Мне понравилось твое дерево.

Я ожидал, что она разозлится, насторожится. Ожидал хоть какой-нибудь реакции.

— У меня после этого еще один урок, — сказала она. — На набережной есть три беседки, укрытия от ветра. Прямо по дороге, на повороте направо. Я подойду, как освобожусь.

На набережной я купил мороженого. Продавец узнал меня по «Кауарду». Сказал, что ему понравились эпизоды в Освенциме, а все остальное показалось неубедительным. Я ответил, что так считают многие, что людям не нравится, когда в классическом герое обнаруживаются изъяны. Потом я прогулялся по галечному пляжу Хита, небольшого городка к западу от Фолкстона. Ветер жалил, как укусы насекомых, так что скоро я устроился в ближайшем из трех укрытий и с трепещущим сердцем принялся ждать.

Я сказал Несс, что поеду. На ложь просто не осталось сил. Она попыталась убедить меня, что если «мерабелла» — это Нина, то это даже хорошо. Она не знает, что мы были в ту ночь в Церкви, так что встречаться с ней нет никакого смысла. Но почему-то я всегда считал, что Нине известно, что я был там в ночь смерти Патрика, все видел и ничего не сделал.

Несс вошла в Зал № 1 сразу после ухода Джонатана и увидела меня рядом с телом Патрика. Бросилась к сцене, но я, вслед за Джонатаном, сказал ей ни к чему не прикасаться.

— Я не знаю, — ответил я, когда она спросила, что произошло.

— Вы нашли его таким?

Я кивнул, не в силах выдавить из себя ложь, но зная, что не смогу объяснить правду. Она все стояла и смотрела на тело Патрика, а я не мог. Все ждал, что он откроет рот и спросит, почему я его не остановил, ведь мы оба понимали, что остановиться сам Патрик не мог, зная, что за упражнением наблюдает Джонатан, который всегда призывал нас нырнуть глубже. Несс начала плакать, размазывая подводку по лицу. Потом, заметив мой взгляд, вытерла слезы, поправила поплывший макияж салфеткой и постаралась успокоиться. Возможно, в тот момент она и решила для себя, что на эмоциях далеко не уедешь.

— Может, надо его снять? — спросил я.

Ванесса подняла голову, обдумывая мой вопрос.

— Давай-ка...

Она взяла меня под руку и повела прочь от сцены мимо свечей, оплывающих воском на неровности каменных плит, через вестибюль, в учительскую, где у окна, вглядываясь в непроглядную тьму Розового сада, стоял Джонатан.

Ванесса усадила меня на продавленный диван; я провалился в подушки. Она принялась мерить кабинет шагами, глаза бегали туда-сюда, словно надеялись найти решение на полках, среди документов. Думаю, в ту ночь я и превратился в зрителя во всем, кроме своего ремесла.

Несс хотела обратиться в полицию, вызвать скорую, поступить по совести ради родных Патрика. Думаю, Джонатан знал, что это игра, потому что все ее излияния оставлял без ответа, терпеливо дожидаясь, когда иссякнет этот поток соображений о том, как порядочным людям следует действовать в такой ситуации.

— Сядь с Адамом, пожалуйста, — сказал он, когда наступило затишье.

Она, словно только этого и ждала, с явным облегчением опустилась на диван, касаясь моей руки.

— Никто не ожидал, что такое случится, — сказал Джонатан. Он подошел к кухонному уголку, налил две кружки молока и, подогрев в микроволновке, поставил перед нами. — Давайте подумаем, — сказал он и вышел в коридор, оставив нас одних.

— Надо его снять, — сказал я, не двигаясь с места.

Ванесса потянулась за кружкой, отхлебнула теплого молока.

Пару минут спустя Джонатан вернулся.

— Письмо Патрика адресовано «матери», — сообщил он, стаскивая с рук кожаные перчатки.

Патрик писал, что больше не видит причин оставаться в этом мире. Ощущение, что он подвел отца, стало невыносимым. Он просил мать не оплакивать его, а верить, что ему больше не больно. Пересказав все это, Джонатан взглянул на меня. Мы оба знали, что писал не Патрик, а Гамлет, мы наблюдали за ним: его походка, язык тела, каждый жест — в них не было ничего от Патрика. Он играл роль. Но принимая во внимание, что рассказывала о его родителях Нина, это письмо снимало с нас все подозрения. Несс, видевшая нас рядом с телом, напротив, могла бы задаться самыми разными вопросами. Сколько времени прошло с момента смерти до нашего прихода? Она могла бы спросить про музыку, свечи, про то, почему сцена выглядела так, будто ее специально подготовили для упражнения, а не бросили неприбранной. Но она не стала.

Но больше всего я стыжусь другого. Я сидел на диване, утопая в тяжелых подушках, и мне хотелось говорить об одном: о том, как великолепно он играл в последние минуты жизни, и как мне хотелось бы увидеть Гамлета в исполнении этого человека, и что, если у меня еще появится шанс сыграть эту роль, я буду работать в сто раз усерднее, пойду еще дальше, чем прежде.

Джонатан сел напротив, потер веки пальцами, сложенными домиком.

— У нас есть возможность решить, хотим ли мы иметь к этому отношение, — сказал он. — Разумеется, меня беспокоит репутация школы, но сейчас это не главное. Будущее в ваших руках, и нельзя допустить, чтобы его у вас отняли.

Музыка в Зале № 1 остановилась, и наступила тишина. Но я все еще слышал поскрипывание. Дерево о дерево. Столбик балюстрады в пазу. Я посмотрел на Джонатана, на Ванессу — похоже, этот звук слышал я один.

Несс разглядывала черно-белые фотографии на стене у двери. Выпускники. Легенды. Гораздо моложе, чем знали их мы, но с решимостью, какую редко увидишь в студийных снимках актеров. Она перевела взгляд на меня, казалось, заглянула в самую душу, после чего встала.

— Я домой, — сказала она.

Джонатан закрыл глаза, опустил голову. Договор был заключен. Мне даже не пришлось ничего решать.

Джонатан поднялся, взял с вешалки шляпу, пальто, сумку. Сложил вместе ладони и указал на нас — раз, два. Несс открыла дверь учительской, я тоже встал, и мы вышли в коридор. Мерцание свечей, пробивающееся из-под дверей Зала № 1, манило меня, но Ванесса, уже шагающая к выходу, многозначительно кашлянула. Мы вместе вышли из Церкви и направились к дороге. Ванесса дала мне двадцатифунтовую банкноту и поймала себе такси. Проводив ее взглядом, я побрел на юг; через несколько минут рядом притормозило такси, и мне ничего не оставалось, как сесть в машину. Остаток ночи я лежал на матрасе в своем закутке на складе, и в ушах у меня стоял скрип дерева, навязчивый, как тиканье часов.

В воскресенье Ванесса позвала меня пообедать на набережной Саут-Банка. О смерти Патрика уже знала вся двадцать восьмая группа; кто-то предложил собраться на вечернюю заупокойную молитву, но Несс задушила инициативу в зародыше, объяснив это заботой о чувствах родных; сперва, сказала она, лучше выяснить подробности. Ни о какой близости между нами, разумеется, речи быть уже не могло, но, не считая этого, она вела себя как обычно. Я чувствовал себя хуже некуда.

— Выглядишь хуже некуда, — отметила Несс, когда я сел за стол. — Но это ничего, — сказала она и добавила, что, если кто-нибудь спросит, как я себя чувствую, разумнее будет сосредоточиться на том, отменят ли спектакль.

— Каким козлом надо быть, чтобы спрашивать о спектакле? — сказал я.

— Просто веди себя так же, как в последние несколько месяцев, — сказала она, складывая приборы на тарелке. — Не выходи из роли.

На следующий день в Церковь приехала полиция, но, как Ванесса и надеялась, допрашивать нас по отдельности никто не стал. Полицейские поговорили с учителями, и Джонатан сказал, что уходил последним, и это была чистая правда, а еще — что он понятия не имел, что Патрик все еще в здании. Он сказал, что чувствует ответственность за случившееся, ведь все ожидали, что главная роль достанется Патрику, а он выбрал другого.

Позже с нами разговаривала полицейская — Клоди, координатор по работе с гражданским населением. Клоди выразила соболезнования и сказала, что подобное не должно происходить с молодыми людьми вроде нас. Потом упомянула службу помощи, поинтересовалась у Агги, есть ли в Консерватории штатный психолог — его не было, — и сказала, что даст нам контакт в Национальной службе здравоохранения. И лишь под конец начала задавать вопросы.

— Кто-нибудь из вас подозревал, что Патрик может покончить с собой?

— Последние месяцы его было не узнать, — сказал Бен.

— Он стал очень неуверенным в себе, — добавил Обан.

— Я подозреваю, что у него были проблемы в семье, — сказала Ванесса.

Не верилось, как легко она это говорит.

— У него была девушка?

— Так, ничего серьезного, — сказал Виктор.

Не удержавшись, я бросил взгляд на Нину. Шел второй день с ее возвращения в Церковь. Она пыталась заговорить со мной днем раньше, перед занятием с Бемпе, который устроил нам целительный трехчасовой тренинг в балетном классе. Нина спросила, как я, но по глазам читалось, что между нами ничего уже не будет как прежде. Я опасался, что если заговорю с ней, то не удержусь и выложу все как на духу. Пожал плечами и не ответил. Она ушла, качая головой.

— Многие агенты проявляли к нему интерес, — сказала Анна К. — Но ни один не подписал с ним контракт.

— Ваш учитель сказал, что Патрик не получил желанную роль... — начала полицейская.

— Он думал, что будет играть Гамлета, — подтвердила Несс.

— Какие же вы юные. — Клоди скользнула по нам глазами, и ее взгляд остановился на Агги. — В вашем возрасте все кажется таким важным.

В конце недели семеро из нас поехали в Ирландию на похороны. Бен, Виктор, Анна К., Обан, Джеймс, Ванесса и я. Агги ездила тоже, хотя и отдельно от нас. Джонатан остался в Лондоне. Нас разместили в пристройке рядом с фамильным особняком. Отец Патрика был против, но его старший брат Киллиан настоял. Накануне похорон он вышел к нам с ящиком пива, пьяный в стельку, и продолжил пить в таком темпе, что любой из нас, последовав его примеру, через час спал бы беспробудным сном. Я не пил. Просто не мог. Киллиан оказался пониже Патрика, но шире в плечах, с мясистой шеей, какие бывают только у регбистов. Волосы у него были светлее, но за исключением этого и поломанного в нескольких местах носа, их легко было принять за близнецов. Остальные сгрудились вокруг него с соболезнованиями, а мне пришлось уйти. Где-то через полчаса он нашел меня с сигаретой за ­домом.

— Ты Гамлет, — сказал он, когда я назвал свое имя. — Пат про тебя упоминал.

Он заглянул мне в глаза, его гранитная челюсть напряг­лась. На секунду меня охватила уверенность: он знает, что произошло.

— Он говорил, что ты гений, — продолжил он. — Сочувствую, что тебе пришлось это пережить.

Он закинул руку мне на плечо, точь-в-точь как Патрик, и так же, как с Патриком, я почувствовал себя особенным. Это была пытка.

— Свалил подальше от старого хера. — Киллиан помахал початой бутылкой виски в сторону главного дома. — Он говорил, надо быть умственно неполноценным, чтобы скакать по сцене. Что это было неизбежно.

Мне хотелось завопить, что это неправда, что Патрик вовсе не собирался этого делать, что его можно было остановить. Я мог его остановить.

— Что с ним там сделали?

— В каком смысле?

— Пат себя любил. Больше, чем все, кого я знаю. С чего бы ему так поступать? Наверное, что-то случилось?

— Случилось актерство. С высоты сцены реакция зрителей, критика... воспринимаются особенно остро.

Он уставился на меня одним глазом — второй заплыл от выпивки.

— Пат говорил, что директриса обещала ему главную роль. Ты знал?

— Я не знал, — сказал я. Меня это не удивило.

— Братишка всегда делал вид, будто шкура у него железная, но, видимо, что-то... кто-то... все-таки нашел уязвимое место.

Он устремил взгляд на высаженные в ряд деревья, покачивающиеся на ветру. Присосался к горлышку бутылки и долго пил, не сводя с меня налитых кровью глаз.

— Почитаешь нам что-нибудь? — наконец сказал он. — Из вашего спектакля. На похоронах.

— А ваш отец...

— Пусть увидят, чего хотел Патрик, что это для него значило. Будь любезен, а?

Я кивнул с ощущением животного ужаса.

На следующий день меня жутко трясло — то ли от сигарет, которые я смолил одну за другой, то ли от обстоятельств. Всю дорогу в такси Ванесса держала меня за руку. Церквушка была маленькая, пропахшая ладаном, служба тянулась бесконечно, в основном на латыни. Спустя полтора часа священник пригласил меня выступить. Я подошел к алтарю, не представился, не стал выражать семье соболезнования. Просто начал читать «Быть или не быть». Получилось паршиво. Под тяжелыми взглядами убитых горем родных я все четче осознавал, что все мои оправдания — дескать, Патрик умер, занимаясь делом своей жизни, что в своем последнем упражнении он вознесся на недостижимую высоту, что его смерть была сродни мученичеству, — все это не более чем жалкие попытки закрыть глаза на то, как глупо он умер и как легко я мог это предотвратить.

Вокруг укрытия завывал ветер, и каждый виднеющийся вдали силуэт я принимал за Нину. Премьера «Гамлета» состоялась спустя месяц после смерти Патрика. Еще через несколько недель я получил главную роль в новом спектак­ле «Ройал-Корта»²¹, «Игольное ушко», так что ушел из Консерватории до выпуска двадцать восьмой группы. После этого мы с Ниной совсем перестали общаться. Аласдер и сменившая его через год Ванесса неустанно таскали меня по кастингам, и к концу показов в «Ройал-Корте» я уже подписал контракт на второстепенную роль в своем первом фильме, исторической драме. Потом был «Касагемас», ну а дальше шестеренки завертелись вовсю. Я знал, что должен сделать первый шаг к примирению с Ниной, что это бремя лежит на моих плечах: это я разрушил нашу дружбу и теперь не знал отбоя от предложений — но я не мог. Мне было слишком стыдно. Но я думал о ней постоянно, мечтал, чтобы она была рядом в эти первые годы, когда все было таким новым и удивительным. Мне хотелось разделить это время с ней. Наверное, мой головокружительный успех на фоне ее трудностей мог бы ее добить, а по тому, что я слышал от Несс, ей и правда пришлось нелегко.

После нашего расставания ее увлечение спиртным, усугубившееся на последнем курсе, переросло во всепоглощающую зависимость. Злоупотребление алкоголем в начале нового тысячелетия было в моде, а мало кто умел пить так, как горстка безработных актеров, так что, думаю, ее тогдашние партнеры и не подозревали, насколько все серьезно. Она выпустилась из Церкви без агента, следовательно, сидела без работы. В какой-то момент Ванесса, пытаясь помочь, устроила ей встречу с людьми, которые занимались подбором актеров для мыльных опер на «Ай-ти-ви», но Нина явилась на кастинг в таком виде, будто кутила ночь напролет. Думаю, она сделала это нарочно, этакое «идите на хер» Ванессе и мне. А может, к тому моменту она и правда уже потеряла контроль. Через некоторое время она перебралась на побережье и устроилась работать в школу, и это последнее, что я о ней слышал. Вышла ли она замуж, завела ли детей — я ничего не знал. Перестал расспрашивать Ванессу и потерял контакты бывших одногруппников — в основном сознательно.

Нина пришла закутанная в объемный пуховик, она была и не похожа на себя, и одновременно ничуть не изменилась. Я неуверенно шевельнулся, развел руки в подобии объятия, но она проскользнула мимо и села на скамейку. Я тоже сел, и мы стали смотреть на чаек, которые бешено хлопали крыльями в воздухе, только чтобы остаться на месте.

— Хорошо, что ты помылся, — сказала она.

— А?

— Соседка по квартире прислала интервью, целиком посвященное тому, что ты не мылся два месяца, когда готовился к последнему фильму, вот я и говорю: хорошо, что ты помылся перед встречей со мной.

— Не мылся и сбросил двадцать пять кило. Люди думают, что большего и не требуется.

— Тяжелая у тебя жизнь, Адам, — сказала она, и в ее голосе прорезались нотки горечи.

Между нами росла пустота. В щели укрытия на уровне глаз застряла бумажная обертка.

— Справедливости ради, на интервью от меня, наверное, ощутимо пованивало.

Нина демонстративно принюхалась.

— Все тот же «Линкс Африка»?

Я покосился на нее; хотелось засмеяться, но это было как-то неуместно.

— Тебе нравится преподавать?

— Я всего лишь помощница учителя.

— Ты бы стала отличным педагогом.

— Меня устраивает нынешняя должность. На жизнь хватает. И оставляет время на другие дела.

— Например?

— На то, что мне нужно, — сказала она. — Чтобы голова оставалась ясной.

— Звучит славно.

— Постоянная работа над собой.

Она посмотрела на меня, и, хотя лицо ее почти не изменилось, в ее глазах я увидел годы пьянства. Провалы в памяти, пробуждения в чужой постели, рвота, эйфория, отвращение к себе.

— Ты отлично выглядишь. Я слыхал, тебе нелегко пришлось.

Она сгорбилась, вздохнула.

— Никто не хотел меня брать. После того, что с нами случилось, после Патрика... — Она глубоко вздохнула, подавляя смятение, вызванное его именем. — Мне нужна была работа. Я мечтала об этом с детства, отучилась в театральном. И я правда пыталась. Делала все, чтобы попасть на прослушивания, хваталась за любую возможность. Но стоило мне зайти, услышать указания... После всего, что с нами произошло в тот последний год, для меня все это отдавало гнилью. И все-таки я пыталась, но никто не хотел меня брать. — Она повернулась ко мне с мрачной улыбкой. — Я тебя ненавидела.

— Вот как?

От яда в ее голосе у меня перехватило в груди. Я ехал сюда, чтобы обвинить Нину в том, что она порочит мое имя в сети, но, увидев ее на детской площадке, почувствовал себя идиотом. Однако теперь я видел, что она ничуть не похожа на девушку, которую я знал.

— Когда меня спрашивали про тебя, в пабе или еще где, я всегда говорила, что ты лицемер. Что твой хваленый метод — просто мечта эгоиста. Когда мы были вместе... — Она замолчала, помотала головой, не поднимая глаз. — Я была если не девушкой, то как минимум твоей лучшей подругой, а ты мучил меня, относился как к гребаному Гильденстерну, недостойному сапоги твои лизать...

— Я не...

— Мы ведь любили друг друга, скажешь, нет?

Я повернулся к ней — ни страха, ни сомнения в ее глазах. Она хотела знать ответ.

— Да, — сказал я. — Я любил тебя. Но Гамлету нельзя было любить.

— Само собой.

— Мне пришлось вырвать тебя из сердца. Эта боль была необходима. У меня не было выбора.

Она кивнула, улыбнулась устало.

— Вообще-то был. Но теперь ты получишь «Оскар», а я — пачку рождественских открыток с ошибками, так что, наверное, ты выбрал правильно.

Мы помолчали, одновременно вздохнули, глядя на бурные волны.

— Я очень долго не смотрела твоих фильмов. Лет десять назад начала.

— Что изменилось?

Она порылась в кармане куртки, достала телефон, проверила. Из-за облака выглянуло солнце, но иней между нами не растаял.

— Я тебе писала, когда тебя номинировали во второй раз, поздравить хотела. Не удержалась. Я знаю, что ты получил письмо.

Я подул в ладони. Руки были теплые, но я не хотел, чтобы Нина видела мое лицо. Я помнил это письмо. Наутро после объявления номинантов кто-то из ассистентов Несс принес мне на съемную квартиру стопку конвертов. В то время я жил с француженкой-музыкантшей Оливией, и она была со мной, когда я читал поздравления.

Денег Нина не пожалела: открытка с тиснением, серебристая окантовка. Послание было красивым и ясным. Такое не напишешь спьяну. Нина говорила, что гордится мной и что ей меня не хватает. В заключение она выразила надежду, что если я выиграю, то посвящу эту победу Патрику, пусть даже не стану упоминать его в речи.

Я настолько не ожидал увидеть его имя, настолько растерялся, не зная, как ответить, что, пока Оливия делала нам смузи на мини-кухне, затолкал открытку Нины под диванную подушку и оставил там, когда уехал на съемки следующего проекта, зная, что никогда не вернусь в ту квартиру.

— Нет? Ничего не скажешь? Снова?

— Я не знаю, что сказать.

— «Извини»?

— Извини.

— Это осознание — что ты не ответишь, никак не отреа­гируешь, хотя для меня это был очень непростой шаг, — оно стало моей дорогой в Дамаск. Я поняла, что ты вовсе не любовь всей моей жизни, не человек, который меня предал, не Господь Бог и даже не мой друг, а просто актер, с которым я когда-то общалась. Обида ушла, и в голове вдруг освободилось место для чего-то получше. На следующий день я пошла и посмотрела «Кауарда». Ты был невероятен — настолько, что я поняла: все, о чем я якобы мечтала, — это просто стремление подольше оставаться ребенком. Я любила не актерское ремесло, а людей, с которыми училась, дурачества, веселье. Я не хотела, чтобы оно стало работой, я хотела, чтобы оно всегда оставалось игрой. Так что я сдалась, переехала сюда — у меня в Фолкстоне живет старая школьная подружка, Нат. Нашла работу.

— Кажется, она тебе по душе.

— Очень. А еще по субботам и воскресеньям я преподаю в театральном кружке. Дети разные, от четырех до восемнадцати. Я занимаюсь этим не ради достижений, но несколько моих учеников поступили в театральные училища. Парочка неплохо устроилась. Одного парнишку, Бенуа, взяли в Консерваторию.

Она глянула на меня из-под полуприкрытых век.

— Он и сейчас там учится?

— Ушел в позапрошлом году.

Значит, он был на пару курсов старше Райи, но что мешало ему доложить бывшей учительнице о том, что произошло? Я обхватил себя руками и качнулся вперед. В поезде я много думал о том, зачем Нине очернять меня и Джонатана в сети. Проигнорированное письмо, обида из-за неудавшейся карьеры, печаль из-за самоубийства нового бойфренда — ничего из этого не казалось достаточной причиной. Но если она слышала, что случилось с Линдси, если ей рассказали о том, как Джонатан мало-помалу подталкивал Райю к срыву, если она видела мою речь, в которой я говорил, что обязан ему всем... Это многое меняло.

— То, как ты вела себя с этой девочкой, Эбигейл... Очень в духе Джонатана.

Нина смотрела на море. Я ожидал, что она как-то отреа­гирует, может, накричит на меня за такое сравнение. Если она зла настолько, чтобы развернуть против нас кампанию в интернете, разве она сможет сдержаться?

— Он вот тут. — Нина помассировала висок. — А как иначе? Я пользуюсь многими его принципами, просто так, как если бы их придумал человек.

— А он, по-твоему, не человек?

— Я не знаю. Такая одержимость идеей, готовность положить на алтарь всё, прекрасно зная, что эта любовь никогда не будет взаимной...

Нина снова проверила телефон, встала и помахала группе женщин, выходящих из припаркованных вдоль набережной машин. Сняла пуховик — под ним оказался купальник.

— Пойдем, — сказала она.

— Что?

— С тех пор как сюда переехала, еще ни дня не пропустила. Восемь лет. Даже десять твоих «Оскаров» не заставят меня прервать такую серию.

— Я не в обиде.

— Я предупредила девочек, что ты приедешь. Иди в трусах, у меня есть запасное полотенце. Джемпер у тебя, наверное, из шерсти единорога, согреешься быстро.

«Девочки» помахали мне, раздеваясь на пляже. Нина сняла штаны, спрятала в сумку и пошла к ним. Я играл для многотысячной публики в Вест-Энде, обнажался и изображал секс перед съемочной группой в несколько сотен человек, но почему-то раздеваться до трусов на побережье южного Кента оказалось ужасно неловко. Нина и ее подруги ждать не стали, так что, сопровождаемый безраздельным вниманием публики, я допрыгал по острой гальке до берега и зашел в воду. Окунулся, и холод вышиб из легких весь воздух. Когда я вынырнул, кожа горела, как исполосованная, в каждой поре звенели нервы, и у меня вырвался первобытный вопль. Нина залилась смехом и на секунду напомнила девушку, которую я любил.

После купания я угостил «Хитских русалок» — так называлась их группа в вотсапе — кофе и картошкой фри в кафе на набережной. Я сидел рядом с Ниной, и мы хохотали, слушая, как одна из «русалок» закопала в саду мужнино укулеле, чтобы тот перестал играть. Когда Нина улыбалась, вокруг глаз собирались морщинки, которых раньше не было, но я словно очутился за столом у Лив и Томми. Мне будто позволили на один день заглянуть в параллельный мир, где все мои фантазии из съемочных трейлеров, салонов бизнес-класса и парфюмированных номеров отелей стали реальностью; это было благословение и пытка. Но вот настало время возвращаться: мне нужно было успеть на поезд до Лондона, а оттуда вылететь в Лос-Анджелес, навстречу славе и оскароносному будущему, о котором я мечтал двадцать лет. Я не хотел уходить. Я хотел остаться с Ниной. Но она не просила меня остаться. Я поднялся, обнял на прощание «русалок», поцеловал румяные от холода щеки. Сказал Нине, что провожать меня не нужно, но она настояла.

— Спасибо, что составил нам компанию, — сказала она, когда мы шли по набережной.

— Было здорово.

— Джули — та, что одолжила тебе шапку, — называет себя синефилкой, она чуть не описалась от восторга, когда я сказала, что мы вместе учились. — Помолчав, она повернулась ко мне. — Я больше не держу на тебя зла, Адам.

— Хорошо.

— Но я польщена, что ты подумал на меня. Что это я рассказываю о тебе и Джонатане в интернете.

— Я не...

— Зачем бы еще тебе приезжать?

Некоторое время мы шли в молчании.

— Лет пятнадцать назад, наверное, могла бы. Но теперь стараюсь вообще не вспоминать о том этапе своей жизни.

— Я решил, что ты посмотрела «Человека из леса», увидела финал и... Мне всегда казалось, что ты винишь меня в смерти Патрика.

Нина натянула шапку пониже на влажные волосы, обхватила себя руками. Впереди показалась стоянка такси, где меня высадили; минивэн, подвозивший людей до станции, уже был на месте.

— В последний год ты превратился в окаменелость. Все человеческое ушло, осталась одна маниакальная вера. Я не смотрела «Человека из леса», не смогла себя заставить, но я знаю про ту сцену и, честно говоря... Ужасно такое говорить, конечно, но я не удивилась, что ты использовал смерть Патрика и даже изменил сценарий. Человек, которого мои родители приняли как родного, рядом с которым я спала, которого целовала, с которым мечтала потерять девственность, никогда бы так не поступил, но в тот год он тоже умер.

Дойдя до конца набережной, мы повернулись друг к другу; рядом чайки дрались за рожок от мороженого. Нина покачала головой; подбородок у нее дрожал, маска безмятежности разваливалась на глазах.

— Но я никогда тебя не винила, Адам, — сказала она, — потому что Патрик сделал это из-за меня.

— Что ты такое говоришь?

— Я его бросила.

— Да вы ведь даже не встречались. Я думал, вы просто переспали по пьяни.

— Мы ходили на свидания, и не раз. Патрик был настоящий джентльмен. Я ожидала напористости, думала, он попытается скорее затащить меня в постель, но он оказался очень деликатным.

За спиной отъехала в сторону дверь такси. Водитель в тесноватом на вид костюме обошел машину и, посмотрев на меня, вопросительно поднял брови. Нина надула губы, стараясь остановить слезы, замахала руками перед лицом. Я схватил ее руки в свои, и годы между нами растворились.

— Поверь, это не твоя вина, — сказал я, чувствуя, как правда о той ночи рвется наружу, обжигая горло.

— Все были свято уверены, что дело в «Гамлете». Но он был влюблен в меня, а может, знаешь, учитывая все происходящее, может, ему важно было, чтобы хоть где-то все шло как надо, а я взяла и...

Она переплела пальцы с моими, ухватилась за меня крепче.

— А тут еще вы с Ванессой, прямо у меня на глазах. Под конец я чувствовала себя такой беспомощной, и мне так надоело, что об меня ноги вытирают, и когда Патрик спросил, почему я не пошла с ним в паб, предложил ­уехать вместе, начать встречаться как положено, я сломалась. Я... я вела себя так жестоко. Это было в раздевалке, я столько раз прокручивала в голове эту сцену. Я взяла всю свою обиду на тебя и обрушила на него. Назвала Кеном, сказала, что весь смысл его существования — круто выглядеть в майке.

Она опустила глаза, и на секунду мне показалось, что ее сейчас стошнит.

— Я сказала, что все в жизни достается ему на тарелочке, что он так и не стал настоящей личностью. Я ведь на самом деле так даже не думала, просто от тебя нахваталась. А потом он умер.

— Ни... — Я сжал ее руки. Хотелось закричать, что она не виновата.

— Поэтому я не поехала на похороны. Не могла смотреть в глаза его родным. Семья просто рассыпалась. Через несколько лет узнала от Виктора. Они ведь католики, для них самоубийство — страшный позор. Отец Патрика запретил упоминать его имя. Как будто его никогда не существовало. Мать с сестрой уехали, старшие братья почти перестали с ними общаться.

— Я клянусь, посмотри на меня, Нина, я клянусь, что это не твоя вина.

Она попятилась, отгородилась от меня ладонью. Уходи, говорил этот жест. Ты приехал в этот тихий спокойный городок и потащил меня обратно, в те события, от которых я всю свою взрослую жизнь пыталась исцелиться. Она отвернулась и пошла прочь.

— Нина, — позвал я тихо, зная, что правда могла бы прижечь рану, которую я расковырял. Но она натянула капюшон и растворилась в серости моря.

Сцена 2

На пути в Лондон я чувствовал себя как герой фильма-катастрофы в трюме корабля: волны вины подбирались к шее, выхода не было, и хотелось одного: прекратить сопротивляться и обрести покой. Поезд остановился на крошечном полустанке, и я зачем-то вышел на платформу. Нина винила себя в смерти Патрика. Положила жизнь, пытаясь оправиться от событий выпускного года. Все это время она жила с разбитым сердцем, но хуже того — верила, что это из-за нее наш красивый талантливый друг покончил с собой. Если бы я тогда рассказал, что Патрик сделал это во время актерского упражнения, ничего бы этого не было: ни десятилетий ненависти к себе, ни удушающих снов, ни зависимости, для борьбы с которой Нине пришлось пересобрать себя заново. Но я снова промолчал. Она цеплялась за мои руки так, словно висела над пропастью, в ее глазах стояли слезы, а я снова промолчал. Наверное, это и заставило меня подойти к киоску напротив станции, купить бутылку водки, сесть на крае­шек тротуара и без дальнейших размышлений выпить почти до дна. После двадцати лет воздержания эффект был мгновенный, так что следующие несколько часов вспоминаются урывками, но в какой-то момент, гораздо позже, передо мной вдруг возникла Эмбер и затащила меня в здоровенный автомобиль. Я не понимал, как ей удалось меня отыскать, но потом сообразил, что меня выдала геолокация на телефоне.

Через некоторое время мы свернули на автомагистраль, но я едва мог сфокусироваться на проносящихся мимо машинах. Потом мы заехали на заправку. Эмбер сидела в наушниках, хотя музыки я расслышать не мог: из лежащего на коленях мини-дискового плеера время от времени доносились лишь звуки, напоминающие высокий смех. Я разглядывал ее, смотрел на непослушные прядки, как обычно падающие на глаза. Она посадила меня в машину так деликатно, без капли осуждения, так непохоже на Несс, словно я был больным ребенком, а не пьяным мужчиной средних лет. Эмбер была не сильно старше, чем мы, когда учились в Церкви, в ней чувствовался огромный потенциал и надежда, и вместо того чтобы строить жизнь своей мечты, она выбрала нянчиться со мной. Патрик умер, Нина напоминала живой труп, неизвестно, как сложилась бы жизнь Несс, если б не общий секрет, привязавший ее ко мне, а я сам, по словам Нины, тоже умер в тот год. То ли осознание, что я не заслуживаю заботы этой чудесной девушки, то ли нежелание становиться причиной очередной загубленной жизни немного меня отрезвило, и я повернулся к ней.

— Эмбер, — сказал я.

Она не услышала. Тогда я коснулся ее плеча. Она повернулась и с улыбкой сдвинула наушники на затылок.

— Как ты, Адам? — спросила она. — Нужно что-нибудь?

— Парень, который умер, когда я учился в Консерватории...

Глубоко вздохнув, Эмбер откинулась на сиденье, и я начал рассказывать. Машина мчалась по шоссе к Лондону, а я все говорил о времени, проведенном в Консерватории, от первого прослушивания и знакомства с Джонатаном до момента, когда я вышел из Церкви в ту ночь, оставив тело друга висеть над сценой, чтобы его нашел кто-нибудь другой. Я рассказал, как солгал, чтобы защитить себя и свою карьеру, зная, что мог бы избавить родных Патрика и Нину от стольких страданий.

Я закончил; Эмбер молча смотрела в подголовник водительского кресла. Тишина стала невыносимой.

— Я пьян, — сказал я, хотя рассказ о Патрике заставил меня порядком протрезветь. — Зря я все это вывалил. Как вернемся в Лос-Анджелес, помогу тебе устроиться куда-нибудь получше.

— Почему ты не остановил его, своего друга? — глухо спросила она.

Я не знал. Я только что признался, что стоял и смотрел, как умирает молодой парень, что лгал об этом, но не мог сказать Эмбер, что до сих пор не знаю, почему так поступил.

— Но если бы ты стоял там один, без Джонатана, — сказала она и повернулась ко мне, — ты бы его остановил, правда?

Я надавил на веки пальцами, глубоко вздохнул. Я должен был сказать да, воскликнуть, что, конечно, я бы его остановил. Но я не мог. Не то чтобы этот вопрос мучил меня годами, но я, бывало, спрашивал себя, ждал ли реакции Джонатана, и никак не мог определиться с ответом. А если все-таки ждал, разве это не хуже? Разве это не делает меня пустышкой, равнодушным прохожим? Когда я поделился с Эмбер трагической историей с участием персонажей, о которых она никогда не слыхала, она задала мне всего один вопрос, а я не мог на него ответить.

— Можно послушать? — спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Она нахмурилась, покачала головой.

— Музыку, что угодно. Я просто... У тебя есть?

Эмбер нажала на паузу, вытащила из плеера мини-диск и спрятала в карман, достала другой из переднего кармана сумки. Не глядя, протянула мне наушники, и я вдруг осознал, что впервые рассказал о событиях той ночи другому человеку. Человек, не имевший отношения к Консерватории, не слыхавший даже о двадцать восьмой группе, теперь знал, что сделали мы с Джонатаном. В момент признания мне казалось, что с плеч упала огромная тяжесть, но теперь осознание, что я натворил, заполнило голову, как горчичный газ.

Заиграли «Радиохед». Гребаные «Радиохед». Крутые ребята моего года, Патрик, Пацаны — все с ума сходили по этой группе. Мне всегда казалось, что это показуха. Страдания за компанию в исполнении людей, которые не знали, что это такое. Я закрыл глаза, отгораживаясь от пугающей холодности Эмбер, и попытался раствориться в музыке. Но запись была некачественная, а из-за вибрации оконного стекла помехи только усиливались. Мы наехали на яму, и в ушах тренькнула тканевая удавка. Песня закончилась, плеер щелкнул и запустил следующую.

Я вспомнил щелчок, который услышал в трубке той ночью в хижине, потрескивание на линии, такой же щелчок из снов. Я открыл глаза, и в пьяный разум медленно вплыло осознание. Голос на линии принадлежал не призраку. Но это был голос Патрика.

Я выпрямился на сиденье, потянулся к кнопке и опустил стекло, отделяющее нас от водителя.

— Нам надо в Сити, — сказал я.

Эмбер бросила на меня возмущенный взгляд, готовая к возражениям: у нас самолет, Несс ее уволит, она взяла с нас слово, что мы перестанем строить из себя Нэнси Дрю, — но ничего не сказала, только медленно моргнула и откинулась на спинку, стиснув зубы, а когда такси свернуло в сторону финансового района, отвернулась к мелькающему в окне пригороду.

— Адам Сили?! — выдохнула девушка на ресепшене. Фойе здания напоминало внутреннее устройство «Звезды смерти». — А вы тут зачем?

— К Киллиану Морану, — повторил я, хлопая отяжелевшими веками; за пределами относительной безопасности салона автомобиля бороться с сонливостью от выпитой водки оказалось куда сложнее.

— Черт, точно. Вы же только что сказали, ха-ха! — Она сконфуженно схватилась за телефон. — Минуточку.

Во время радиоэфира «мерабелла» говорила о друзьях и родных. Лет двенадцать назад в смитфилдском ресторане я случайно столкнулся с братом Патрика, Киллианом, — тем, который регбист. Мы не виделись с похорон, но, кажется, он искренне обрадовался моему успеху, после чего извиняющимся тоном признался, что работает в страховой компании. Ставить на то, что он до сих пор трудится на прежнем месте, было опрометчиво, но мне повезло.

— Мистер Моран на совещании, — сказала девушка. — Помощница ему передаст, когда он освободится.

— У меня вечером самолет в Лос-Анджелес. — Тяжело сглотнув, я изобразил голливудскую улыбку. — Может быть, вы попросите его спуститься?

— Я попробую.

Она кокетливо улыбнулась и снова взялась за телефон, а мне кивнула на пестрые пуфики в зоне ожидания. Я машинально оглянулся в поисках Эмбер и запоздало вспомнил, что она осталась в машине — проконтролировать, чтобы водитель не уехал без нас. Тяжело опустился на пуфик и начал массировать виски в попытке прогнать подступающую головную боль.

— Адам.

Киллиан стоял рядом. Не знаю, может, я вырубился, но мне показалось, что не прошло и пары секунд. Хотя мышцы заплыли жирком, а дорогой костюм сидел внатяжку, он до того был похож на Патрика, что мне пришлось отвернуться, чтобы взять себя в руки. Я встал, соображая, уместно ли будет его обнять или лучше просто пожать руку, но Киллиан даже не шевельнулся мне навстречу. Он медленно оглядел меня с головы до ног; я представил, каким всклокоченным выгляжу, и похолодел: чего доброго, Киллиан догадается, что я пил.

— Кофе? — предложил он, словно прочел мои мысли, и сел напротив, с трудом уместившись на маленьком пуфике.

— Спасибо.

Он сделал знак девушке на ресепшене и, коротко вздохнув, повернулся ко мне. Обычно встреча со мной вызывала у людей удовольствие, но Киллиан держался настороженно. Он читал, что пишут в интернете; возможно, видел «Человека из леса». Каково ему было смотреть, как человек, выступавший на похоронах его брата, срезает тело другого самоубийцы, держит его в объятиях так, как, наверное, хотелось бы самому Киллиану?

— Мне сказали, ты спешишь.

— Самолет через несколько часов.

— Что тебе нужно, Адам?

— Вся эта история, внимание журналистов... Я просто хотел узнать, как вы. Ты и твои близкие.

— Ты играешь человека, чей брат наложил на себя руки? Хочешь ко мне в голову залезть, в мозгах покопаться?

Я не узнавал в этом человеке Киллиана, который плакал у меня на плече на поминках, рассказывая, как все свободное время проводил в зале и на стадионе, как игнорировал звонки брата, пропускал его спектакли ради возможности играть за Ирландию. А исполнив мечту, понял, что она утратила всякий смысл. Что его брата больше нет, и смерть Патрика стала платой за несколько матчей в составе сборной, о которых никто не вспомнит. Нет, человек передо мной был полон злости; когда он наклонился ко мне, его так распирало от гнева, что костюм, казалось, натянулся еще сильнее.

— Я не хотел оскорбить память Патрика, — сказал я. — Это не я изменил сценарий.

— Тогда зачем пришел?

Я посмотрел в его бутылочно-зеленые, как у Патрика, глаза и услышал, как тренькнула веревка из театрального занавеса. Поверх его плеча я увидел, что с остекленного балкона свисает тело Патрика. Крепко зажмурился, пытаясь прогнать картинку из головы.

— Прости... прости... — пробормотал я бессвязно и, приоткрыв один глаз, убедился, что тело пропало. — Слушай, Киллиан... Есть немалая вероятность, что я получу «Оскар», — сказал я, стараясь говорить как можно небрежнее.

— Рад за тебя.

Он поправил манжеты рубашки, словно готовился к драке.

— Так вот, я подумал... — Я прокашлялся и постарался сосредоточиться на цели. — Ты не против, если я упомяну Патрика? Если выиграю.

— В речи?

Я кивнул. Подошла девушка с кофейником на подносе, дрожащей рукой налила нам по чашке, поставила на стек­лянный столик кувшинчик с молоком и, бросив на меня робкий взгляд, вернулась за стойку.

— Двадцать лет. — Киллиан накрыл лицо широкой ладонью. — Каждый божий день на протяжении половины жизни я старался не думать о Патрике.

— Я все думаю... Если бы он не сделал этого...

— Если бы не повесился, Адам, — поправил Киллиан сквозь стиснутые зубы. — Не надо эвфемизмов. Он повесился.

Я взял чашку и, хотя кофе был слишком горячий, выпил половину.

— Его смерть... Возможно, это она подстегивала меня так много работать. Думаю, настало время его вспомнить.

— Ты меня не слушаешь. Мы не хотим его вспоминать. Мы хотим забыть. Но не можем. Твоими старания­ми нас уже осаждают журналисты, пытаются выяснить, почему он это сделал, что мы думаем о вашем училище, кем он тебе приходился — другом, врагом или кем еще. Копошатся в иле, как гребаные олуши.

— Но ты об этом думал, правда? Винил Консерваторию?

— Консерваторию, отца, Рори, себя. Слил тысячи фунтов на психотерапию. Но Пата никто не заставлял. Никто. Это было его решение. И вот это вот... — Он неопределенно помахал передо мной рукой. — Уж не знаю, чего ты вдруг вспомнил про Патрика, что это за больной пиар-ход... Не надо. Если не ради меня, то ради моей матери, она... она этого не переживет.

Он вылил в свой кофе почти весь кувшинчик молока, зажал чашку в ладони и покосился в сторону выхода; он хотел, чтобы я ушел.

— Как она поживает?

Киллиан на секунду опустил глаза, вздохнул и выпрямился, осознав, что придется и дальше играть роль, навязанную местом работы.

— Па в прошлом году умер.

— Соболезную.

— Печень в решето. Мы всегда знали, что пьянство сведет его в могилу, но после смерти Патрика он совсем потерял меру.

— А мама как? У нее все в порядке?

Мать Патрика запомнилась мне доброй женщиной, от которой Патрик унаследовал свои искорки в глазах. Стройная, лицо в морщинках, нервная улыбка. Отец рядом с ней казался настоящим великаном.

— Они развелись через пару лет после смерти Патрика, но все-таки он отец ее детей. Не знаю, как она справ­ляется.

— Я не знал, что они разошлись.

— Не то чтобы у нее был выбор.

Отец запил, мать подала на развод, брат подался в страховые агенты, и все из-за того, что я сделал. Это была уже не рябь, а настоящее цунами. Я допил кофе, мечтая о чем-нибудь покрепче, в висках застучало.

— Ты бываешь дома? Навещаешь ее?

— Из всей семьи в Ирландии только Рори остался.

Озарение, посетившее меня в машине, — что «мерабеллой» может быть кто-то из братьев Патрика — теперь казалось очередной пьяной блажью, но Киллиан уже начал вставать, и терять мне было нечего.

— Он ничего не записывал на пленку?

— А?

— Вы с Патриком что-нибудь записывали? Ну, в детстве.

— Типа фильмов? Не помню, чтобы у нас была видео­камера.

— Может, на диктофон, типа голосовых записей?

Нахмурившись, Киллиан глубоко вздохнул и, похоже, задумался о чем-то своем.

Голос из хижины звучал не так, как обычно звучит голос человека, говорящего по телефону. За годы актерства я провел в студиях бесчисленное количество дней, перезаписывая реплики для фильмов, и наловчился слышать разницу между сырой записью, чистыми дорожками и телефонной связью. Мало того, что помехи были слишком уж сильные, но и сам голос звучал глухо, искаженно. А еще — щелчок, каждый раз обязательно щелчок. Даже во сне я слышал это механическое клацанье, вроде как от нажатия кнопки. Двадцать лет назад никто не носил в кармане смартфон, который мог фотографировать, снимать видео и записывать голосовые сообщения. У нас были видеокамеры, кассетные магнитофоны, диктофоны.

— Хочешь снова услышать его голос? — спросил Киллиан. — Это ведь для фильма, да?

Он со стуком поставил чашку и вскочил, чуть не опрокинув столик.

— Я не... Клянусь, я... я просто помню, как он рассказывал, что в детстве вы развлекались с диктофоном. Я тоже.

Я выдумывал на ходу, чувствуя по его реакции, что попал в точку — не мог не попасть, потому что иначе оставалось только признать, что я окончательно и бесповоротно спятил.

— И да, мне хотелось бы снова услышать его голос. Как вернулся в Лондон, столько воспоминаний накатило, и...

Я щелкнул последним рубильником и включил слезы. Заслонил лицо локтем и почувствовал, как Киллиан, запаниковав, обнял меня за плечи — то ли утешить хотел, то ли прикрыть от посторонних взглядов, чтобы я не позорил его перед коллегами.

— Извини, — выдохнул я, немного успокоившись.

Он снова сел, и между нами задышала тишина.

— Айфе, — наконец произнес он. — Патрик с Айфе записывали свои радиопередачи. Она их обожала. Нам с Рори это казалось позорищем.

— Кто это — Айфе?

— Наша младшая сестра.

Я растерянно взглянул на него. Сестра, поздний ребенок, мы почти ничего о ней не знали. Но Нина действительно об этом упоминала. Мать Патрика уехала из Ирландии вместе с дочерью.

— Я ее не видел. Когда мы приезжали.

— Отец не пустил ее на похороны. Ей тогда было семь, она буквально на коленях его умоляла, но нет, он сказал, что она слишком маленькая. Не позволил ей попрощаться. Думаю, поэтому они с матерью и разошлись. Старый хрыч запрещал нам говорить о Пате. Мама-то привыкла его слушаться, но Айфе не могла удержаться, вот они и уехали.

— Они были близки? Айфе и Патрик.

— Они были младшие, Айфе его боготворила.

Что-то привлекло его внимание у меня за спиной. Я оглянулся и увидел, как девушка с ресепшена, прижимая к уху трубку, делает ему страшные глаза. Киллиан отряхнул брюки и поднялся.

— Мы просто хотим пережить очередной день. Это всё, чего мы хотим.

Он протянул руку, но я не обратил внимания. Сестра его боготворила. Ответ был так близок, мне почти удалось его ухватить. Я посмотрел на балкон за спиной у Киллиана, но Патрика там не было. Тогда я попытался представить, как юный Патрик, его женская версия, стоит рядом со мной в Зале № 1 и смотрит в пустоту — туда, где должен быть ее брат. Девочка, жизнь которой, толком не начавшись, была разрушена трагедией. Я почти увидел ее.

Киллиан схватил мою руку и энергично пожал, словно для него важно было закончить разговор без обид. Была в его лице какая-то утомленность: усталый взгляд, направленные вниз уголки губ, которые показались мне знакомыми. Меня не оставляло ощущение, что эти губы я сегодня уже видел. Киллиан пожал мне плечо своей могучей лапой и быстро пошел обратно в офис, но у меня в голове лихорадочно метались мысли, разгоняя остатки пьяного тумана.

— Радиопередачи, — сказал я ему в спину. — Как они их записывали? На диктофон или...

На его грубоватом лице проступило замешательство.

— Нет, диктофона у нас не было. Но у Пата был этот, как его... — Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить название. — Их уже не выпускают. Такие, типа кассет...

— Мини-диски.

— Точно. — Он кивнул, развернулся и скрылся в коридоре.

Я вышел из здания и посмотрел на тонированные окна нашей машины, ожидающей со включенной аварийкой на двойной желтой линии.

Мини-диски. Эмбер. В голове ничего не укладывалось. Возможно ли, что Эмбер на самом деле Айфе? Младшая сестра Патрика? Глаза у нее зеленые, это верно, но не искристые, как у Патрика или Киллиана. Волосы рыжеватые, кожа... Да, в ней определенно течет кельтская кровь, но ведь она из Шотландии, ничто в акценте Эмбер не давало повода в этом усомниться. Патрик, входя в комнату, приковывал всеобщее внимание, но Эмбер была такой незаметной; мы с Несс часто вообще забывали, что она сидит с нами в машине. Но опущенные вниз уголки рта, которые я только что видел у Киллиана, — это однозначно были губы Эмбер. Она категорически отказалась сопровождать меня в офис, хотя это сэкономило бы нам время на пути в Хитроу. Я и предположить не мог, что Эмбер не хочет идти, потому что она сестра Киллиана. Эмбер знала всё. У нее был доступ к рабочим файлам Несс, ей было известно о сотрудничестве с Джонатаном, о сценарии, она была рядом каждую минуту...

Но возможно ли такое? Может, я все выдумал? Эмбер устроилась к Несс задолго до съемок «Человека из леса». Зачем бы ей проигрывать мне в трубку запись с голосом брата в ночь, когда я вытащил из петли тело Луанны? Может быть, это ее и спровоцировало? Она была там и видела, как я раз за разом, дубль за дублем снимаю с перекладины тело, напоминающее ей о брате. Что, если эти воспоминания заставили ее сломаться?

Но ведь до появления комментариев прошел почти год — почему она столько времени молчала? Если хотела навредить мне и Джонатану, отомстить за смерть брата, почему не рассказала обо всем сразу? Разве что... не знала сама? Я спустился по ступеням, подошел к машине и взялся за ручку, не решаясь открыть дверь. Неужели она? Девушка, с которой я столько раз летал на самолетах и ездил в такси; которая приносила мне воду и фруктовые салаты, всегда так неожиданно и так кстати; которая держала надо мной зонтик, чтобы не испортилась прическа. Ее молчаливое ненавязчивое присутствие стало настоящим утешением после съемок «Человека из леса». Неужели все это было притворством?

Я набрал в грудь воздуха и, зажмурившись, распахнул дверь, но, когда открыл глаза, Эмбер в машине не было. Вместо нее на сиденье лежал одинокий мини-диск; я подобрал его и прочел название на старой, пожелтевшей от времени наклейке: «Радиохед». Мини-диск принадлежал Патрику. Ее брату. Все сразу встало на места: и мигающая лампочка плеера, лежащего у нее на коленях, пока я рассказывал, что случилось с Патриком, и диск, который она так бережно спрятала в карман своей джинсовой куртки. Теперь она знала, что произошло с ее братом. Я сам ей рассказал, не упуская ни единой мучительной детали. Я рассказал, а она записала.

Сцена 3

Я чуть не опоздал на самолет. Ошеломленный открытием и все еще куда более пьяный, чем предполагал, я полчаса разыскивал Эмбер вокруг офиса Киллиана, думая, надеясь, что она просто от меня прячется. Но она действительно уехала. Всю дорогу до аэропорта я лазил по новостным сайтам на своем древнем смартфоне, предположив, что Эмбер выложила запись в интернет, как только уехала, но время шло, а разоблачения все не было; меня подхватили у входа в аэропорт, доставили к выходу на посадку и усадили в роскошное кресло бизнес-класса, но даже когда до взлета оставались считаные секунды, ничего так и не произошло. В животе копошилась саранча; я ждал, когда погаснет табло «Пристегните ремни», и чувствовал себя как сидящий у кабинета директора школьник, которому грозит исключение. Я знал, что должен рассказать обо всем Ванессе.

— Ты что, нажрался? — спросила она, вытаращив глаза, когда я опустился в пустое кресло рядом с ней. Потом всмотрелась в мое лицо и, должно быть, увидела в глазах что-то катастрофическое, потому что весь ее гнев как рукой сняло. — Проклятье, что ты натворил?

Я рассказал.

— Твою мать. У нее ведь был ирландский паспорт, — вздохнула она, потирая лоб указательными пальцами. — У меня и копия есть в приложении к договору. И фамилия у нее Коллинз. Майкл Коллинз²². Ничего более ирландского и не придумаешь.

— Наверное, девичья фамилия матери.

— Как же я так обосралась, а? — Она задрала голову, уставилась на вентиляцию в потолке, затем повернулась ко мне, качая головой. — Прости, Адам.

— За что ты...

— Это же я ее наняла. На груди, считай, пригрела.

— Как думаешь, — пробормотал я, — как думаешь, она все это планировала изначально, когда устраивалась на работу?

Несс только отмахнулась — какая, дескать, разница. Оглянулась на полупустой салон, словно надеялась, что решение найдется на одном из незанятых кресел. Посмотрела на свою ногу, начала двигать по ней невидимые фигуры, будто разыгрывала шахматную партию.

— Что она будет делать? — спросила Несс.

Я собирался поделиться соображениями, но она встала и пошла к бортпроводникам. Спросила что-то, указывая на свой телефон, — должно быть, попросила воспользоваться бортовым. Когда ей отказали, она указала на меня. Одна из стюардесс узнала меня и повернулась к начальнице. Посовещавшись, они все-таки пустили Несс к себе за шторку, и я невольно вспомнил сцену, в которой Гамлет убивает Полония через занавеску.

Я сидел парализованный и беспомощный. Знал, что должен быть благодарен Несс за то, что она снова пришла на выручку, но от мысли, что они с Делайлой натравят свою стаю летучих обезьян на совсем еще юную Эмбер, на Айфе, испытывал только смятение. Она потеряла брата, своего героя, еще ребенком, видела, как эта трагедия разрушила ее семью и оставила на ней несмываемый отпечаток, когда она не успела даже сформировать хоть какое-то представление о себе и мире.

Я попытался выстроить логику ее поступков. Эмбер включила мне голос Патрика в последнюю ночь съемок «Человека из леса», потом вытащила меня из ванны и ничего не предпринимала почти год. До круглого стола, когда «мерабелла» впервые подала голос, намекнув на скандал с участием Джонатана, которого я только что во всеуслышание превозносил. А потом, после церемонии BAFTA, снова — когда рассказала всем, что мы изменили сценарий, чтобы усилить сходство со смертью ее брата, и еще раз призвала его призрак, его голос: «Как ты мог?» — который я услышал сквозь сон. Услышал или выдумал? Я вспомнил примятое покрывало, ощущение, что кто-то был в номере за секунды до моего пробуждения. Выходит, она включила запись, пока я спал? Но что она задумала? Теперь у нее есть признание. Что она намерена с ним делать? Чего добивается?

Стюардесса понесла кому-то из пассажиров виски, и я подумал, не попросить ли семь-восемь бутылочек водки, которые можно спрятать в карман, но сдержался. Что бы ни ждало меня в аэропорту Лос-Анджелеса, пусть даже новости о том, что моя карьера разрушена, упиться до чертиков — не выход. Вместо этого я включил телевизор в спинке переднего кресла. Кино, мое спасение. Я полистал каталог, добрался до раздела с классикой и нашел его — Брандо. «Мятеж на „Баунти“». Меня всегда завораживало его преображение из упрямого и агрессивного героя «Трамвая „Желание“» в щеголеватого британского лейтенанта, но теперь все, что он делал, казалось наигранным и нелепым. Я начал ненавидеть его за те убеждения, что он мне привил, за пример, который он подал. Когда я уже собирался выключить кино, подошла стюардесса с двумя белыми таблетками на серебряном подносе. Несс к тому времени уже вернулась и засела за ноутбук; она оглянулась со своего места и кивнула: таблетки были от нее. Я проглотил их не запивая и заснул с мыслями о разгневанных эгоистах в треуголках.

За время полета ничего не изменилось; новостей не было, хотя мне все равно чудилось, что, несмотря на затишье, в залах аэропорта, как на главной улице какого-нибудь вестерна, разлита угроза.

— Не хотела говорить, пока мы не прилетели, на случай если это дерьмище все-таки нашло путь к вентилятору, но, устраиваясь в агентство, Эмбер подписывала жесткий договор о неразглашении, не оставляющий ни единой лазейки. Стандартная практика. И если она свяжется с журналистами, выложит что-нибудь в сеть, обнародует сведения, которые можно расценить как конфиденциальные, — скажем, запись разговора с моим клиентом, — этой засранке крышка. В плане денег, репутации — короче, во всех отношениях. Делайла предупредила всех редакторов на Восточном и Западном побережье, что нам угрожает обиженная сотрудница, упомянула договор о неразглашении, судебное разбирательство и все такое. В Великобритании наша команда сможет добиться судебного запрета, стоит кому-то заявить, что он что-то знает. Я отправила Эмбер, или как там ее, коротенькое и в целом вежливое письмо, в котором все это ей напоминаю.

Она медленно вздохнула и выдохнула с почти довольным видом.

— Может быть, ей все равно, — сказал я.

— Позволь с тобой не согласиться.

— У нее умер брат. И, по ее мнению, в этом виноваты я и Джонатан. А история Райи и роль Джонатана лишний раз убеждает ее в собственной правоте.

— Мы просто ушли, — сказала она. — Если даже предположить, что Эмбер с ее-то мозгами решит вести себя как идиотка и до конца жизни таскаться по судам за разглашение конфиденциальной информации, мы скажем, что ты был очень молод. Студент театрального, нервная система расшатана мелодрамой, кофеином и дешевым джином. Мы были напуганы, даже Джонатан — ну, Джонатан, может, и нет, но так безопаснее. С моральной точки зрения сомнительно, спору нет, но мы всего лишь ушли.

Я вздохнул. Она все еще не знала правды, той голой правды, которую я выложил Эмбер. Но время шло, за окном мелькали пальмы, калифорнийское солнце пыталось пробиться через тонированное стекло, а я все никак не мог подобрать слова.

До вручения «Оскаров» оставалось десять дней, и, хотя, по мнению Ванессы, насчет Эмбер можно было не беспокоиться, я каждую минуту ждал разоблачения. Ходил как во сне в тумане джетлага, окруженный вспышками и людьми с микрофонами, спрашивающими, что я надену на церемонию. Улыбался, пожимал руки, скромно принимал восторги по поводу моего таланта, ремесла, мастерства, а в голове все время, как хомяк в колесе, крутились мысли о том, что Эмбер собирается рассказать миру. Куда бы я ни взглянул, в любой толпе, в любой массовке на съемках, в потоке пешеходов за окном автомобиля, я видел обращенное ко мне лицо Эмбер. Слегка опущенные уголки губ, которых я не замечал до встречи с Киллианом, зеленые глаза, хотя в моем воображении они превратились в сверкающие недобрым блеском изумрудные глаза Патрика. Но всякий раз это оказывалась игра воображения. Несс не оставляла попыток связаться с Эмбер, но та как сквозь землю провалилась. От Эмбер, Айфе и «мерабеллы» остался лишь призрак. Я знал, что это не конец. Что призраки, у которых остались незавершенные дела, возвращаются.

Но церемония неумолимо приближалась, и я до того вжился в роль благодарного ветерана индустрии, которого таскают со встречи на встречу, со званого обеда на съемки, что в круговерти бутилированной воды, фруктовых нарезок и террариумов с овощными салатами ощущение зависшего над головой меча ослабло, а ревущее пламя давней мечты об «Оскаре» вспыхнуло с новой силой. «Оскар». Олимп, Вальхалла, неоспоримый символ величия. Я был фаворитом. Все заинтересованные лица были мною довольны. Ванесса ежеминутно трогала меня за локоть.

В день церемонии в нашем комплексе апартаментов было не протолкнуться от посетителей. Какая-то женщина в медицинском халате проторчала в холле два часа, прежде чем я сообразил, что она стоит там на случай, если мне понадобится массаж. Я отправил ее восвояси с парой фруктовых корзин. Попытался отказаться и от услуг парикмахера, но последнее слово осталось за Несс. Меня коротко подстригли, разросшейся бороде придали четкую форму. «Гризли снаружи, добряк в душе», — услышал я, когда Несс раздавала инструкции. Я старался не путаться под ногами, но меня постоянно находили, делали что-то с ноздрями, примеряли то часы, то костюмы, в какой-то момент нацепили на меня широкий кушак, но его в итоге забраковали, опасаясь обвинений в культурной апроприации. Мне хотелось оказаться где угодно, только бы подальше от этих людей и их неумеренного энтузиазма. Я почти ожидал увидеть на кухонном острове ящики энергетиков и дорожки кокаина. Мне недоставало отрезвляющего присутствия Эмбер, ее зрелости и устаревшего стиля — личности, застывшей в прошлом после смерти брата.

После полудня я сбежал от мнений, пропитавших здание, к бассейну и, пока какой-то тип что-то делал с моими ступнями, заметил Несс: она стояла у дальней стены, уткнувшись в телефон, беззаботный триумф в ее глазах сменился каким-то новым выражением. Вскоре она скрылась в доме, и до самого прибытия машины меня не оставляло ощущение, что она меня избегает. Пожелания удачи по видеосвязи от режиссера, Брайса, я высидел в одиночестве; один встретился со всей командой «Человека из леса»; долго разговаривал с Делайлой — во время звонка она не упустила возможности ненавязчиво напомнить мне о безупречной истории «Оскаров» у нее на счету. Эмми не звонила и даже не собиралась посетить церемонию: она была занята на съемках фильма-катастрофы в Чили.

В Западный Голливуд мы с Несс поехали вместе. Когда она принялась чистить мой бархатный пиджак от пыли кусочком малярной ленты, я заметил, что у нее дрожат пальцы.

— Все нормально? — спросил я.

Она вскинула голову, захлопала глазами.

— Чтобы ты знал, Делайла попросила своих людей из охраны присутствовать сегодня на церемонии.

— Что случилось?

— Ничего. Просто на всякий случай. Эмбер может... Короче, не исключено, что она захочет высказаться пуб­лично... а народу сегодня будет много.

— И ты говоришь это теперь? Ты ведь божилась, что лишила ее аккредитации, предупредила всех в Академии. Ее просто не впустят.

— Вот именно. Именно. Но... если ты ее все-таки увидишь или кто-нибудь обмолвится, что видел ее, скажи мне сразу. Я на связи с Линдоном, начальником службы, которая отвечает за охрану церемонии. Они ее мигом выведут под белы рученьки.

Ее шутливая интонация меня не обманула.

— Просто слишком уж много на кону, — продолжила она. — Но тебе нельзя нервничать. Ты встретился с массажисткой?

— Отправил ее домой.

— Ну и дебил.

— Мне не нужен массаж.

Ванесса скептически вскинула брови, откинулась на спинку и снова отгородилась от меня телефоном. Она была права: на кону слишком многое. Чем очевиднее были мои шансы на победу, тем больше ей поступало сценариев и сообщений от режиссеров, которые прежде и не взглянули бы в мою сторону. «Эппл» и «Дисней» хотели видеть меня в предстоящих проектах, «Марвел» предлагала устроить встречу по поводу артхаусной истории становления какого-то суперзлодея — не то чтобы подобные роли меня привлекали, но такой шанс, как-никак, выпадает раз в жизни. Никакие номинации не могли избавить меня от клейма белой вороны, но статуэтка — дело другое. Слишком долго я рассматривал «Оскар» как финальную точку и теперь с трудом сдерживал восторг от мысли, что это может быть только началом, гарантией долгой и плодотворной деятельности, хотя всего год назад казалось, что моя карьера разбилась о скалы общественного мнения. Но если запись Эмбер будет обнародована, беспокоиться придется не о скалах, а о том, как бы меня не подняли на вилы.

Когда машина притормозила в хвосте вереницы автомобилей, ожидающих возможности высадить пассажиров у входа в театр «Долби», Несс наклонилась ко мне, неожиданно чмокнула в щеку и выскочила с той стороны, которую не осаждала пресса. На церемонию мне предстоя­ло явиться в одиночестве. Пиар-команда уже продумала мой образ на ближайшие годы, и присутствие менеджера в концепцию не вписывалось. Я больше не впечатлительный юноша, которого ведет за руку куратор или учитель, а взрослый мужчина. У меня нет ни жены, ни девушки, ни матери, которая могла бы меня сопровождать. Я получу свой «Оскар» так, как того заслуживаю: один.

Машина остановилась, кто-то открыл дверь, и тысячи вспышек завопили: «Начали!» — потому что, стоило мне опустить ногу на тротуар, как все мысли об Эмбер и аудиозаписи вылетели из головы. Я вернулся к роли главного претендента на «Оскар», махал толпе, триумфально вскидывал в воздух кулак, складывал ладони в жесте благодарности. Но на этот раз пошел еще дальше, подпустил в образ самодовольной безучастности старого Голливуда, какой прежде никогда не носил на публике. Репортеры съели всё жадно, как голодные ребятишки. Я дефилировал по красной дорожке — некогда обездоленный принц перед долгожданной коронацией. С неподдельным интересом выслушивал вопросы журналистов и сыпал трюизмами о магии, наследии, «плечах гигантов» — короче говоря, вносил свой вклад в ежегодное сотрясание воздуха, на котором и держится голливудская машина. Я шутил, и шутил остроумно. Женщины поглядывали на меня с новым интересом, мужчины толкались ради возможности пожать мне руку, знакомые и незнакомые знаменитости хлопали меня по плечам и как бы ненароком брали за локоть.

Карл Диллейн обнял меня на выходе из фотозоны, и затворы камер защелкали с удвоенной силой. Мы знали друг друга десять лет — в мою первую церемонию он тоже был номинирован на «Оскар», хотя и не победил, — но впервые за десять лет я был удостоен его фирменных объятий коренного арканзасца. Я словно перешел Рубикон, меня как будто подхватили с улицы и втянули во внутренний круг индустрии. Принятие. Все это немного пугало.

— Вот честно, Адам, — сказал он, приобняв меня за пояс, когда мы вместе заходили в здание театра. — У меня всегда были сомнения по поводу метода. Как будто мы, актеры, его выдумали, чтобы убедить весь мир, что не просто переодеваемся и пародируем разные акценты, а занимаемся серьезным делом. Может быть, мы и себя пытаемся в этом убедить.

Он на секунду отпустил меня, чтобы пожать чью-то протянутую руку, и тут же обнял снова, по-отечески похлопав по спине.

— Взять хоть актерскую игру. «Бешеный бык», «Моя левая нога»²³ — трансформация, конечно, впечатляет, но когда не чувствуешь души актера, когда он становится своим персонажем, это... ну даже не знаю... всегда меня немного отталкивало.

Со всех ярусов на нас смотрели сияющие лица. На балконе я заметил девушку с золотисто-каштановыми волосами. На секунду показалось, что это Эмбер, но волосы у девушки были гораздо короче.

— Я посмотрел твои старые фильмы — «Кауарда», «Касагемаса». Очень продуманная игра, но вот тут, — он постучал по груди свободной рукой, — не отзывается. А в этой картине... Я словно увидел тебя.

— Затворника, живущего в чаще леса?

— На церемонии Британской академии ты сказал: «Среди нас нет здоровых людей». Мы учимся скрывать свою тьму, но ты нашел способ поделиться ею с миром. — Он остановился, отступил на шаг. — Это меня задело за живое, крепко так задело, а для чего еще нужно кино?

Он взял мои руки в свои. Меня замутило от мысли, что его проняло, лишь когда он увидел крупицу того, как я поступил с Патриком. Он продолжал держать меня за руки под прицелом смартфонов, спешащих запечатлеть этот момент Сотворения Адама прямиком с фрески Микеланджело, когда во внутреннем кармане моего смокинга завибрировал телефон. Эмбер. Должно быть, Несс звонит сообщить, что Эмбер все-таки здесь. Я поблагодарил Карла за добрые слова, назвал его легендой, и он растворился в потоке людей, спешащих в зрительный зал.

Я оглянулся в поисках Несс, ожидая, что она уже проталкивается ко мне сквозь толпу, но ее нигде не было. Отделившись от потока, я встал в уголке и достал телефон.

Несс переслала мне письмо от Линдси Окори. Ловя на себе испытующие взгляды, я пробежал текст глазами и почувствовал, как от лица отлила кровь.

Райя пыталась покончить с собой. Прятала таблетки, а теперь приняла их все разом. Ее нашли только утром, когда промывать желудок было уже поздно. Теперь она была в коме — в стабильном состоянии, но в коме. Линдси связалась с больницей, и ей рассказали, что накануне Райя умоляла отпустить ее на прослушивание Офелии для постановки Церкви актеров²⁴. Режиссер, Джордж Брайант, был давним другом Джонатана. Райя уже бывала на прослушиваниях, возможно, Джонатан даже виделся с ней, навещал ее, убедил попробовать свои силы. Детали не имели значения. Райя пыталась покончить с собой.

Несс я заметил в дальнем углу коридора, ведущего в зал, в компании Делайлы и седоголовых старцев из Академии. Поймал ее взгляд — она подняла брови, кивнула: все хорошо? Я сверился с экраном. Исходное письмо от Линдси было получено в три, как раз когда Несс посерела, читая что-то в телефоне. Она не могла, не стала бы пересылать мне письмо за несколько минут до начала церемонии. Задрав голову, я поглядел на балкон, где несколькими минутами ранее мне померещилась Эмбер, но там уже никого не было. У нее были все пароли Несс, доступ к клиентской базе агентства. В компьютерах Ванесса не разбиралась, и даже если она поменяла пароли, когда мы узнали про Эмбер, та легко могла угадать новые простым перебором. Письмо наверняка переслала она. Но зачем? Что это — угроза?

Я помахал Несс. Извинившись, она покинула своих собеседников и подошла ко мне.

— Все в порядке? — спросила она, заметив мой злой взгляд.

Я протянул ей телефон. Она пробежала по экрану глазами и зажмурилась, прежде чем вернуть телефон мне. Оглядевшись, приметила комнатку, отгороженную латунными столбиками с красной лентой, кивнула. Сдвинув столбики, она зашла внутрь; ее пальцы уже порхали по экрану.

— Эта сука залезла в мою почту, — пробормотала она, когда я вошел за ней следом в техническое помещение со столом, парой стульев и сотней труб. — Как тут, блин, поменять... — Она вскинула голову, беспомощно сунула мне телефон, а сама неловко примостилась на краешек стола: платье было такое облегающее, что сидеть нормально она не могла. — Закрой дверь, пожалуйста.

Я захлопнул дверь так, что кисточки на ее тореадорском жакете затрепетали.

— Ты не собиралась мне рассказывать?

— Очнись, Адам, мы в шаге от цели, — прорычала она. — В Лондоне мы пережили сраный дождь из ядовитых лягушек. Так давай просто... — Она замахала руками, нагоняя воображаемый ураган, и с глубоким выдохом оттолкнула поток воздуха от себя, после чего снова уткнулась в телефон.

— Она наглоталась лекарств!

— Можем отправить ей открытку завтра утром.

— Сука! — заревел я в потолок, как раненый зверь.

Спрыгнув со стола, Несс спрятала телефон в сумочку и схватила меня за руку.

— Мы поможем Райе. Так будет правильно. Организуем фонд, запустим какую-нибудь кампанию, посвященную психическому здоровью. Я согласна, ситуация жуткая. Но давай не... — Она кивнула в сторону холла; голоса звучали все глуше по мере того, как толпа перемещалась в зал. — Мы можем изменить ситуацию, но не сейчас, а чуть позже. Подождет пару дней, никуда не денется, — закончила она со смешком.

Ей смешно. Я схватил ее за запястья.

— Патрик повесился у меня на глазах, — отчеканил я, глядя ей в лицо, каждое слово — гвоздь в крышку гроба.

Несс растерянно заморгала, а может, это светодиодная лента замигала, как свечи в Зале № 1. Доносящееся из холла приглашение пройти в зал заглушил хор из «Реквиема» Форе. Лицо Несс исказила гримаса ужаса; она пыталась сделать вид, что не расслышала, но я видел, что ее мысли уже обратились к событиям той ночи, что она снова заглянула из коридора в открытую дверь Зала № 1 и увидела меня рядом с висящим телом нашего друга.

— Все происходило у нас с Джонатаном на глазах. Это было упражнение, Гамлет писал прощальное письмо матери, прежде чем повеситься. А мы смотрели.

Ее лицо, отражавшее попеременно то шок, то отвращение, разгладилось осознанием, где мы находимся и почему стоим сейчас в подсобке самого известного концертного зала в мире.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Это было не самоубийство, Несс, Патрик не хотел умирать. Для него это было упражнение, возможность произвести впечатление на Джонатана и вернуть себе роль Гамлета.

— Но ты его не толкал, Адам. Он... он сделал это сам. Он сам решил.

— Ты же знаешь: когда на тебя смотрит Джонатан, ты ничего не решаешь. Ты не думаешь, у тебя просто нет своей воли. А он его не остановил, не прервал упражнение, не запретил прыгать со стула, обмотав шею занавесом.

Она опустила глаза на свои ярко-оранжевые ногти.

— Даже если и так...

— Я стоял рядом и смотрел.

— Ты оказался не в том месте и не в то время.

— Да ты вообще слышишь, что говоришь? — прорычал я, впиваясь ногтями себе в щеки. Я и сам не понимал, что это — представление для Несс или неподдельные эмоции.

Она схватила меня за руки, сжала вместе.

— Соберись, Адам, черт тебя побери! — рубанула она так, что чуть не откромсала мне запястья. — Ты в шаге от «Оскара». Все, о чем мы мечтали, вот-вот исполнится. Я понимаю твою бурю эмоций...

— Я должен был его остановить.

Я начал плакать, она схватила меня за щеку и смахнула слезу большим пальцем.

— Это было двадцать лет назад. А сейчас ты кому этим поможешь?

Я вырвался и пошел к двери. В коридоре становилось все тише, гости занимали места.

— А что до Райи — девочка больна, это совершенно иная ситуация. Ты не имеешь к этому никакого отношения.

Я улыбнулся невероятной ловкости, с которой она исключила роль Джонатана, наше соучастие из той картины, которая сложилась в голове у Райи, не оставляя той выбора.

— Когда она выздоровеет, я сведу ее с нужными людьми, помогу встать на ноги.

Я опустил глаза в пол.

— Я хотел, чтобы ты знала правду.

— А то, что ты рассказал Эмбер и она записала... Это была... правда?

Я кивнул.

— Ясно, — выдавила она. — Я поняла. Найду Линдона и... э-э...

Она развернулась боком, на секунду потерявшись в пространстве, над ее верхней губой блестела капля пота. Я подумывал сказать, что, возможно, видел Эмбер. Девушка на балконе была ее возраста и похожего сложения; что до волос — она могла и подстричься. Но тут в дверь постучали. Мы переглянулись. Дверь приоткрылась, и в подсобку заглянула Делайла — волосы собраны в элегантный пучок, лицо чуть отекшее после визита к косметологу.

— Вот вы где! — защебетала она с наигранной веселостью. — Церемонию открытия пропускать нельзя, для пряток в чулане еще будет время. Готовы?

Мы натянули на лица улыбки. Несс повернулась ко мне, стряхнула невидимую пыль со смокинга и подтолкнула к двери.

— Маленький сюрприз напоследок, — сказала Делайла, когда мы проходили мимо нее.

У двери в подсобку, опираясь на трость, стоял Джонатан, одетый в строгий костюм. Несс уставилась на Делайлу.

— Не хотела говорить заранее, — пустилась объяснять Делайла, — мы и сами особо не рассчитывали, потому что до последнего не знали, сможет ли Джонатан присутствовать, правда, Джонатан? — Она чуть повысила голос, словно он туговат на ухо. — Но вы успели.

Я смотрел на него во все глаза. Он и впрямь как-то резко постарел, под глазами залегли глубокие тени, лицо испещрено морщинами — кажется, у единственного из всех присутствующих. В нем чувствовалась хрупкость, он слишком сильно опирался на трость, и кожа у него была пепельно-серая, словно долгий перелет высосал из него всю кровь.

— Здравствуйте, Джонатан, спасибо, что пришли, — отрывисто сказала Несс. — Простите, но мы спешим.

— Секундочку, пусть мистер Мияги вас щелкнет для прессы.

Делайла подозвала фотографа, которого притащила с собой. Джонатан посмотрел на меня приподняв бровь, почти насмешливо. Я покосился на Несс, собираясь отказаться, сказать, что не буду с ним фотографироваться.

— Может, позже? — предложила Несс.

— Время еще есть, — сказала Делайла своим легендарным железным тоном.

— Честное слово, я не знала, — шепнула Несс, повернувшись ко мне. — Но...

Глубоко вздохнув, я подошел к Джонатану.

— Вы только поглядите, — сказал он. — Вырядился, как на парад.

Я прикусил язык, чтобы не реагировать на насмешку. Встал рядом, Делайла с деланой улыбкой подвела к нам фотографа. Ванесса осталась в стороне, глядя на нас двоих как на гранату с выдернутой чекой.

— Что, не обнимешь даже? — спросил он.

Я чувствовал, что пружина направленной на него злости готова распрямиться, но не понимал, знает ли Джонатан про Райю и смеется надо мной или просто веселится от путешествия в это гламурное Зазеркалье, которое всю жизнь презирал. Фотограф защелкал камерой. Делайла уговорила меня улыбнуться. Я улыбнулся. Конферансье объявил, что двери зала закрываются; Несс схватила меня за локоть и потащила за собой.

Оглянувшись, я увидел, что Джонатан в сопровождении Делайлы, которая поддерживает его под руку, чтобы, не дай бог, не упал, ковыляет следом с блеском в глазах. Делайла что-то сказала, он кивнул и улыбнулся. Едва ли не впервые я видел его таким. Он получал от происходящего настоящее удовольствие.

Меня посадили в третьем ряду. Я пожимал протянутые руки, уворачивался от хлопков по спине, обнимался с комиками, целовал европейские щеки и воздух вокруг щек американских, пробираясь к своему месту. Брайс, ­режиссер «Человека из леса», перемахнув через несколько кресел, обнял меня в проходе и потащил к съемочной группе, где я последовательно перехлопал все подставленные ладони. «Лучший фильм» нам не светил; мы не исключали «Оригинальный сценарий» и надеялись на «Дизайн костюмов», но ставку делали в основном на меня: команда рассчитывала, что благодаря моей победе «Человек из леса» еще долго будет на слуху и в ближайшие несколько недель выйдет в повторный прокат в Штатах. Больше охват, больше внимания, больше зрителей, которые увидят, как я воспользовался смертью друга, не заботясь о чувствах его родных и близких, его маленькой сестры.

Я сел на место, продолжая пожимать руки, кивать звездам и с улыбкой пить их лесть, несмотря на привкус горечи во рту. Свет погас, похвалы стихли, и церемония началась. Во время открывающего номера я нашел в зале Джонатана — тот со стеклянным взглядом сидел в четырех рядах от меня. Потом я завертел головой в поисках Эмбер, ожидая, что в каком-нибудь темном углу сверкнут бутылочно-зеленые глаза Патрика, готовые обрушить на меня всю тяжесть небесной тверди. Ведущий церемонии взял слово, над нашим рядом вспыхнул свет, камеры повернулись ко мне. Пришлось натянуть беззаботную улыбку в ответ на шутку о том, что источником следующей пандемии станут мои джоки со съемок «Человека из леса».

Стоило начаться основной части церемонии, я выбрался из зала и направился прямиком в бар. Я почти не сомневался, что увижу Эмбер, наблюдающую за мной с балкона, но ее там не оказалось. Мне вдруг пришло в голову, что она могла переслать письмо о Райе в качестве прощального жеста. Эмбер знала, на что способны Делайла и Несс, как опасно им угрожать; несомненно, перспективы всю жизнь таскаться по судам должно быть достаточно, чтобы она отказалась от мысли о публичных обвинениях. Она позаботилась, чтобы я осознал всю глубину вины своего обожаемого Джонатана, сыгравшего ключевую роль в попытке самоубийства Райи и гибели ее брата, — осознал не когда-нибудь, а в минуту триумфа, когда мне предстояло подняться на сцену и надеть лавровый венок; этого должно быть достаточно, чтобы утолить ее жажду мести. Я был в безопасности, но в глубине души сожалел об этом, потому что всякий раз, когда думал об Эмбер, в голове звучал ее голос — едва ли не последние слова, которые она произнесла, прежде чем исчезла из моей жизни. Ее вопрос преследовал меня почти с той же навязчивостью, что и голос Патрика. Почти тот же вопрос. «Почему ты его не остановил?» Как ты мог?

Из дальнего угла бара хорошо было видно волны скучающих гостей, которые выплескивались из зала за новой порцией шампанского и авторского попкорна на каждой рекламной паузе; вдруг я заметил, как из дверей, отмахнувшись от сопровождающего из свиты Делайлы, вышел Джонатан. Он бросил взгляд на мужскую уборную, нахмурился при виде осаждающей вход компании молодых, подтянутых актеров «Марвел», громко смеющихся над собственными шутками. Покосился на туалет для инвалидов в дальней части холла, но там уже собралась толпа менеджеров, заботливо занявших очередь для своих ­клиентов. Я поставил свою газировку с засахаренной вишней и подошел к нему.

— Пойдемте наверх, — сказал я. — Во время церемонии в гримерных никого нет.

Вид у него был смущенный; нам никогда раньше не приходилось обсуждать вопросы физиологии. Он в последний раз оглядел холл и, должно быть, осознал, что выбора нет.

— Спасибо, Адам, — сказал он.

Я поднялся по лестнице, не делая попыток сбавить темп из уважения к его возрасту, и стал ждать наверху; к концу подъема он начал слегка задыхаться.

— Сюда. — Я открыл дверь гримерной, о которой помнил с предыдущей церемонии. — В конце помещения.

Джонатан проковылял мимо меня. Несмотря на фирменный красный бархат и позолоченные статуэтки вдоль стен, длинное помещение радовало глаз своей утилитарностью и ничуть не походило на комнату отдыха этажом выше, спроектированную для разворотов архитектурных журналов. А еще там было пусто. Я глянул на экран с трансляцией церемонии — до объявления лучшего актера оставалось около часа. Я стиснул ручку двери; костяшки пальцев побелели, вены выпирали так, будто я голодал всю жизнь. Я представил Райю — обтянутый кожей скелет, катетер с питательной смесью; вспомнил, как Нину тошнило в туалетах пабов красным вином; как выпучились у Патрика глаза из-за передавленной занавесом шеи. Запер дверь изнутри и уселся в одно из кресел, расставленных перед гримерными зеркалами.

— Я хотел бы тебя поблагодарить.

Из-за перегородки, отделяющей гримерную от туалетов и душей, появился Джонатан, на ходу вытирая руки черным полотенцем. Казалось, он ничуть не удивился, обнаружив меня перед зеркалом посреди пустой комнаты.

— За добрые слова на вручении BAFTA. Для актера все эти премии могут обернуться настоящим ядом. То, что ты ничего не выиграл, когда был моложе, пошло тебе на пользу.

Я выдернул бумажную салфетку из коробки на гримерном столике и, утерев пот со лба, скомкал в кулаке.

— Но слышать слова благодарности из твоих уст оказалось... замечательно. — Улыбка в его глазах вызывала такую оторопь, что я невольно отвернулся. — Все равно что мороженое: вредно, конечно, но для детей и стариков можно сделать исключение.

— Сценарий, — сказал я. — Это ведь вы предложили изменить сценарий?

Брови Джонатана поползли на лоб; он положил полотенце на столик, подошел и оперся на спинку соседнего кресла. Несс утверждала, что это была ее идея, но после всего, что рассказала Эмми о своей роли в «Мера за меру», после того как Райя, поработав с Джонатаном, начала размахивать ножом перед незнакомцами в Саутенде, я уже не сомневался, что, даже если в конечном счете предложение прозвучало от Несс, идею в ее голове посеял не кто иной, как Джонатан.

— Вы знали, что я хотел работать с вами над фильмом? Поэтому так поступили? Когда Консерватория вас ­отвергла, вы решили разворошить прошлое, чтобы заставить меня вернуть вас из чистилища?

— Хм, — сказал он и, опустившись в кресло, ладонью разгладил складки на лбу, ничуть не удивленный тем, что я выбрал этот вечер для выяснения отношений. — Очень немногие способны, подобно шахматистам, продумывать развитие событий на несколько ходов вперед в надежде, что все сложится наилучшим для них образом. И хотя жизнь чертовски жестока в своей непредсказуемости, люди — большинство людей — меняются редко. На протяжении жизни их мотивы, как правило, остаются неизменными.

— Хотите сказать, что сделали это ради искусства?

— И ради фильма тоже, но по большей части — ради твоей работы, твоего роста. Ты был в абсансе, застрял в сумасшедшем доме, остановился в развитии. Отчаяние, которое ты испытал на съемках картины про дайверов, родилось из осознания, что вся твоя жизнь, твой метод, все тобою пережитое никому не нужно. Ради твоих зрителей я должен был показать тебе, что ты ошибаешься.

— Это не мой метод.

— Сам по себе метод не имеет значения. Важна верность идее, понимание, что наша индивидуальность блекнет по сравнению с тем, что мы можем дать людям. Греческие актеры не были знаменитостями, никого не волновало их душевное состояние. Они понимали, что приносят своим зрителям катарсис и что нет цели более великой. Инстинк­тивно ты всегда это чувствовал. Я не мог допустить, чтобы мир этого лишился.

— Мы ведь разговаривали в тот день, когда меня вытащили из воды. И вы все равно захотели, чтобы я вернулся туда, к Патрику. Я мог умереть.

— Или создать условия для алхимической метаморфозы. Икар, Адам. Бессмертие всегда торжествует над существованием.

Я часто задышал, глядя на него в зеркало. С какой небрежностью он говорит, как мало стоит моя жизнь! Или дело в том, что мне до сих пор хочется с ним согласиться? Я встал, с грохотом отодвинув кресло, и Джонатан поморщился от резкого звука.

Я прислонился к столу у дальней стены, на котором стояло четыре огромных букета. За одной из ваз кто-то припрятал упаковку болеутоляющего. Я начал смеяться от пришедшей в голову мысли.

— Это все из-за психотерапии. Вы испугались, что я пойду к мозгоправу. Поэтому встретились с Ванессой и заявили, что нужно как-то вернуть меня в строй.

Царапая тростью пол, Джонатан развернулся в кресле полубоком.

— Эмми Рид пошла к психотерапевту, и вы сбросили ее со счетов.

— Эмми Рид не творец. Творец понимает, что не может исцелиться, что увечья необходимы, чтобы двигаться вперед. А все эти разговоры... Снова и снова тебе талдычат, что ты достаточно хорош и должен принимать себя таким, какой ты есть, но все мы в глубине души понимаем, что это самообман. О, тебе бы понравилось общаться с психотерапевтом — телом и душой отдаться исцелению, избавиться от того самого, что отличает тебя от других.

Кто-то из участников церемонии забыл на столе бейдж. Судя по фотографии, он принадлежал элегантной ­женщине за пятьдесят, которая показалась мне смутно знакомой.

— Райя пыталась покончить с собой, — сказал я.

Я повернулся — Джонатан сидел опустив голову.

— Вы слышали, что я сказал? Райя, с которой вы работали, которой велели игнорировать предписания врача, наглоталась таблеток, пыталась умереть. Джонатан!

Я сорвал голос, отчаянно желая добиться от него хоть какой-то реакции. Схватил забытый на столе пропуск, натянул вокруг шеи фирменный ремешок Академии, как гарроту. Зрители на экранах разразились аплодисментами под конец чьей-то речи.

— Я рад, что ей не удалось, — произнес он, не поднимая глаз. — Райя хорошая актриса, а после всего пережитого могла бы стать выдающейся. Надеюсь, эта возможность еще не потеряна.

— Она чуть не умерла. А Патрик умер, пытаясь доказать вам, что он «выдающийся».

Я швырнул пропуск обратно на стол.

— У него могло получиться.

— Что?

— Стать великим актером. Признаться, я никогда не видел в нем особой перспективы. Но в ту ночь... он был великолепен.

Я смотрел на него в ужасе, в отвращении от того, что он это произнес, от того, что я его понял. Я всегда считал себя хорошим человеком, который посвятил жизнь актерскому мастерству, чтобы искупить вину перед другом, и только теперь осознал, что все-таки стал чудовищем, которым меня хотел сделать Джонатан.

— Вы должны были его остановить.

Он развернулся ко мне, глубоко вздохнул и посмотрел прямо в глаза.

— Как и ты.

— Я был молод.

— Ты был достаточно взрослым.

— Вы были его учителем.

— А ты — его другом.

— Почему вы его не остановили?

Я подскочил к креслу, навис над Джонатаном. Он смотрел сквозь меня куда-то в потолок, словно мои переживания были ниже его достоинства.

— По той же причине, что и ты. — Он опустил голову, посмотрел на меня исподлобья. — Хотел узнать, сделает он это или не сделает.

Его слова медленно оседали в голове, дышать становилось все труднее. Я озирался по сторонам, не в силах посмотреть ему в глаза, зная, что он прав. Конечно, он был прав. Дело было не в соперничестве и не в Нине. Я не вмешался, потому что хотел увидеть, как кто-то приносит высшую жертву ради искусства.

Джонатан с усилием поднялся, стукнув тростью по ножке кресла, его мышцы дрожали от напряжения.

— Я бы сделал этот выбор снова, — сказал он. — Ради того, кем ты стал, ради тех миллионов жизней, которых ты коснулся и коснешься в будущем.

Я думал про Патрика и его семью. Про Нину, годами винившую себя в его смерти. Про Райю, Линдси, Эмми, даже про того паренька, Артура, и всех его одногруппников. Думал про себя в детстве, как вместе с мамой смотрел на Марлона Брандо и беззаветно влюблялся в идею, в иллюзию. Потом — как маленькая Нина выступала с музыкальными номерами в спортивных залах, а Лив и Томми не могли отвести глаз, а потом — как девочка на детской площадке у меня на глазах превратилась в дерево, обнаружив в себе силу, о которой даже не подозревала. Джонатан был абсолютно прав — и абсолютно во всем ошибался.

Его рука легла мне на плечо. Не помню, чтобы он когда-нибудь ко мне прикасался, но не могу сказать, что это было неприятно. Подойдя к двери, он обнаружил, что та заперта, и повернул замок.

— У Бертольта Брехта при всех его пространных рассуждениях о сути театра была любимая фраза, очень простая, которой он проверял все, что делает, — сказал Джонатан, прежде чем открыть дверь. — «Пудинг познается во время еды».

Я глядел на него, ожидая, что он повернется, посмотрит на меня, но Джонатан не сводил глаз с висящих на крючке халатов.

— Прошлое — это прошлое. Смотри туда, где ты сейчас.

Он открыл дверь и вышел.

Я встал и дошел до туалетных кабинок, где меня чуть не стошнило от мысли, что я позволил человеку умереть ради удовлетворения собственного извращенного любопытства. В глаза бросилась вешалка для одежды — ряд пустых плечиков и три толстых кожаных ремня с краю. Я снял один из них, подергал, проверяя на прочность. Напротив туалетов были две душевые кабинки с задернутыми шторками. Я заглянул в одну, увидел, что лейка крепится на металлические скобы, вкрученные в белую плитку, и с силой дернул, проверяя, выдержит ли штанга. Потом закинул ремень на плечи и потянул за душ обеими руками, налегая всем весом. Штанга прогнулась по центру, но выдержала.

Соображая, я посмотрел на концы ремня, лежащие поверх лацканов пиджака, как развязанный галстук. Я где-то читал, что можно повеситься, затянув ремень на дверной ручке и наклонившись вперед. Обмотал шею ремнем и попытался зацепить его вокруг штанги. Длины ремня не хватало. Некоторое время я возился с пряжкой, пытаясь ее застегнуть, но вдруг услышал, как в гримерной открылась дверь.

Я вернулся в главную комнату и увидел Эмбер. Короткая стрижка, дешевое сиреневое платье на бретельках. Она испуганно посмотрела на меня; ее взгляд скользнул к пропуску, который я вертел в руках, когда стоял у стола. Я вспомнил, что видел владелицу на балконе — она разговаривала с девушкой, похожей на Эмбер, пока я общался с Карлом Диллейном. Должно быть, Эмбер заметила, что на той нет бейджа, и пошла его искать. Я быстро подошел к столу, схватил пропуск и намотал ремешок на запястье.

— Адам.

Я помотал головой, достал телефон и, отыскав номер Ванессы, приготовился вызвать Линдона и его сторожевых псов, чтобы те выставили Эмбер из театра.

— Мне просто хотелось быть ближе к Пату. Я не планировала этого нарочно. Когда я пришла устраиваться в агентство, я просто хотела быть ближе к нему.

Мой палец завис над кнопкой вызова. Часто моргая, Эмбер закрыла за собой дверь и шагнула вперед.

— «Я всем вам знаю цену, но пока потворщик первый вашим безобразьям. Мне в этом солнце подает пример...»²⁵

Монолог, с которым Патрик выступал в первую неделю учебы, принц Хэл. Я помню, как смотрел на него и думал: если это и есть стандарт, которого от меня ожидают, мне никогда его не достичь.

— Перед поступлением он репетировал эту речь сотни раз; мне было всего пять, но я до сих пор помню, как мы прятались в кладовке, подальше от папиных комментариев. Он был для меня солнцем, Адам. А когда умер, мир погрузился во тьму на много-много лет.

В ее эдинбургском говоре четко слышались ирландские нотки. Я не мог поверить, что не замечал их раньше.

— До шестнадцати лет я даже не знала, как он умер. Мы переехали в Шотландию, но даже тогда папа запрещал маме рассказывать. Можешь себе представить?

Я не мог.

— Я поступила в университет, пробовала играть — Пат с детства привил мне любовь к театру, — но актрисы из меня не вышло. Я понятия не имела, чем хочу заниматься после учебы, так что, когда приехала сюда, увидела, что в агентстве Несс открыта вакансия, и узнала, что она твой менеджер, мне показалось, что это знак.

— Ты знала, что мы вместе учились?

— Еще подростком я посмотрела «Кауарда». Ты играл человека, которого все считали героем, а на деле полного изъянов, уязвимого... Для меня Патрик был именно таким. Мама рассказала, что вы с Патом учились в одной группе. Я откликнулась на вакансию, ни на что особо не надеясь, но меня взяли. Клянусь, я хотела признаться. Ждала удачного момента где-нибудь в Каннах, представляла, как расскажу вам обоим, попивая шампанское на бульваре Круазет в лучах заходящего солнца, знаешь, между делом так, чтобы не выставить себя безумной сталкершей.

— Лучше, чем на вручении «Оскаров».

— А еще мне правда нравилась эта работа, и я не хотела ее терять. Я увидела, как серьезно ты относишься к своему ремеслу, как много думаешь о зрителях, и почувствовала, что Пат вел бы себя так же. А Несс всегда меня вдохновляла. Ей, конечно, палец в рот не клади, и характер не сахар, но меня поражало, с какой самоотверженностью она защищает твои интересы. Я чувствовала, что наконец-то нашла свое место.

— Зачем ты пришла? — спросил я.

Дисплей телефона погас, пока она говорила. Церемония продолжалась, а мы стояли здесь, скованные этой неловкой встречей. Пора было возвращаться в зал, звонить Ванессе, но почему-то я не двигался с места.

— Изначально не собиралась. Но ты продолжал его защищать.

— Джонатана.

— На съемках «Человека из леса» я видела, каким ты возвращался с ваших совместных репетиций: будто после кровавой бойни. Меня начало посещать жуткое чувство. Мама говорила, что Киллиан винил во всем Консерваторию, и я знала, что Джонатан был у вас режиссером. Тот последний дубль развеял все сомнения. Я не слышала, что он тебе сказал, но когда увидела запись... меня будто ножом пырнули. В ту ночь, когда я включила тебе его голос, что-то во мне сломалось. В универе я увлекалась драматургией, ну и вбила себе в голову, что, если устроить тебе встречу с призраком Банко, этакую гамлетовскую мышеловку, тебе придется признать, что ты сделал с Патом. Но когда я нашла тебя в ванне, чуть ли не... — Эмбер осеклась, в ее глазах стояли воспоминания о той ночи. — Я ведь понятия не имела, что случилось с Патриком. В общем, я решила, что должна его отпустить и жить дальше. Но спустя несколько месяцев ты сказал, что обязан Джонатану всем. Я была уверена, что все ограничится одной публикацией. Конечно, я не рассчитывала, что ты публично от него отречешься, от тебя требовалось просто перестать с ним общаться. Но вместо этого вы сомкнули ряды и пошли еще дальше, даже когда мы узнали про Линдси. Ты превозносил его на вручении BAFTA, будто божество. Я залезла в почту Несс, увидела, что финал фильма изменили, чтобы придать сходство с Патом, и... — Она вздохнула и, покачав головой, устремила на меня глаза, до того похожие на Патриковы. — Я была так уверена, когда выяснились подробности, когда мы узнали, что произошло между Линдси и Райей, — я была абсолютно уверена, что ты одумаешься и выступишь с заявлением. А потом поняла, что слишком поверила в персонажей, которых ты играл. В травмированных людей, которые в конце концов находят в себе силы быть героями. Твой фирменный образ. Я все ждала, когда это случится.

— Почему ты ничего не сказала? — спросил я, продолжая держать телефон наготове. В свободной руке я крутил бейдж. — Если бы я знал, что ты сестра Патрика... Почему ты мне просто не сказала?

— «А кто тебе поверит, Изабелла?» Это Анджело ей говорит, в «Мера за меру». Слово никому не известной девушки против слова знаменитого актера, его прославленного учителя, самого грозного менеджера в Голливуде со стопками договоров о неразглашении и армией юристов?

Телефон у меня в руке завибрировал, на дисплее высветилось имя Несс. Меня не было уже долго. Я глянул на один из плазменных экранов — камера скользила над зрительным залом, и я почти ожидал увидеть в проходе Несс, которая машет руками и требует, чтобы я ответил на звонок. Покосившись на каминную полку, заставленную корзинками с миниатюрными тюбиками крема в виде «Оскаров», гелями для душа и лосьонами, я решил не отвечать.

Эмбер подошла ближе, оперлась на стол. Я почти ждал, что она заберет у меня телефон.

— Я тебя не прощаю, Адам, — сказала она. — Ты должен был остановить Пата.

У меня задрожал подбородок; я вспомнил слова Джонатана — что я хотел узнать, отважится ли он, — и с новой силой ужаснулся своему поступку.

— Но ты сказал, что захотел признаться после встречи с Ниной. Почувствовал, что должен рассказать мне.

Я подумал о Нине, о жизни, которую мы могли бы построить заново, если б я не оставил Патрика в ту ночь в Консерватории, о том, как ее горящие после купания глаза потухли от мысли, что она виновна в его смерти. Пальцы сами собой разжались, и пропуск повис на ремешке.

— Возможно, ты считаешь, что цель твоей жизни, карьеры — загладить вину за случившееся той ночью, но растворяться в персонажах, в вымышленных мирах — это не искупление. Линдси, Райя, Патрик. Сколько их таких?

Телефон завибрировал снова. Ванесса. В коридоре зазвучали голоса.

До «Лучшей мужской роли» оставалось четыре, от силы пять номинаций, Ванесса наверняка уже снарядила поисковый отряд. Эмбер взялась за ремешок от пропуска. Его владелица входила в число режиссеров Академии. С этим бейджем Эмбер сможет пройти куда угодно.

Я ответил на звонок.

— Я наверху, в первой гримерной от лестницы, — сказал я Несс, прерывая автоматную очередь ругательств.

Эмбер затаила дыхание и, распахнув глаза, еще крепче стиснула пропуск.

— Я уже спускаюсь.

Я выпустил ремешок из рук и вышел из гримерной. Спустился на первый этаж, перепрыгивая через ступеньки, забежал в зал под затухающие аплодисменты, обращенные к очередному победителю, и двери закрылись у меня за спиной.

Ассистентка Несс торопливо проводила меня на место, совсем как Эмбер всего несколько недель назад. Карл Диллейн поднял бровь, заинтригованный моим длительным отсутствием. Несс перехватила мой взгляд и с демонстративным облегчением сдула с лица челку. Протискиваясь на место, я покосился на Джонатана. Он вопросительно распахнул глаза. Я ответил бесстрастным, ничего не выражающим взглядом, какой сотни раз видел у него.

Я сел и уставился прямо перед собой — не моргая и ничего не видя. Когда Брендан Фрейзер поднялся на сцену, чтобы объявить лучшую актрису, и я понял, что следующая номинация моя, меня начало потряхивать, как от страха. Я шарил глазами по сцене, ожидая увидеть где-нибудь у кулис Эмбер, понятия не имея, что меня ожидает и чего я сам хочу. Когда победительнице, ветеранке Лидии Брэй, помогли подняться за наградой, я почувствовал, что камера фокусируется на моем лице, готовая транслировать реакцию: настал мой черед.

Когда старушка Лидия начала спускаться со сцены, я почувствовал, как меня бросает в жар, и задышал так часто, что пришлось вцепиться в подлокотники. Телефон оттягивал карман — время еще есть, я еще успею предупредить Ванессу, вызвать охрану.

Мишель Йео, лауреатка прошлого года, поднялась на сцену и после короткого приветствия начала зачитывать список номинантов. Когда она почти добралась до моего имени, я заметил, как в толпе одетых в черное техников в глубине сцены мелькнуло что-то сиреневое.

Мишель добралась до конца списка, от конверта в ее руке, казалось, исходило радиоактивное свечение. На огромном экране замелькали отрывки из наших фильмов, и, когда очередь дошла до моего — до момента, когда я вижу тело Луанны, — я обернулся на Джонатана. Стиснув зубы, изобразил уверенную улыбку. Сердце билось вдвое, втрое быстрее обыкновенного. Джонатан растерянно сдвинул брови: впервые в жизни ему не удавалось залезть ко мне в голову. Я снова повернулся к сцене, закрыл глаза.

— Награду за лучшую мужскую роль получает...

Я услышал, как рвется конверт: треск ткани, натянувшейся на балюстраде. Мишель повозилась с листком, выдержала паузу.

— Адам Сили.

Ударные волны аплодисментов и поздравлений прокатились по залу, эпицентр пришелся на соседние кресла. Чужие руки тянулись со всех сторон, ерошили мне волосы и хлопали по плечам, но я продолжал сидеть, сложив ладони на коленях. Я не двигался с места. В поле зрения вплыла пара дружелюбных лиц — кто-то предложил помощь, должно быть, решив, что меня парализовало от волнения, — но я остался сидеть.

Из кармана сцены, сжимая что-то в руке, появилась Эмбер. Люди в черных костюмах заступили ей дорогу, ведущий и все важные шишки сбоку от сцены смотрели на меня. Я поднялся на ноги, и по залу прокатилась волна облегчения. Но я не двинулся с места — просто жестом попросил мужчин в костюмах пропустить Эмбер. Потом повернулся и нашел среди гостей Несс — та сидела в конце зала и смотрела на меня, сжимая губы в холодной, бессильной ярости.

Эмбер подошла к микрофону. Мишель растерянно улыбнулась публике и камерам и, пожав плечами, протянула мою статуэтку Эмбер, но та не взяла, отказалась. Вместо этого она вскинула руку, и я увидел, что она держит маленький красный диск с моим признанием. Зал гудел как улей, так что я развернулся и прижал палец к губам, призывая всех к тишине. Это сработало.

— Мой брат, Патрик Моран, — начала Эмбер, — учился в Консерватории драматического искусства вместе с Адамом Сили. Он не дожил до выпуска.

Я развернулся и побрел к выходу, пока Эмбер тараторила у меня за спиной, стремясь рассказать миру как можно больше за те сорок пять секунд, которые потребовались, чтобы увести ее со сцены. Проходя мимо Джонатана, я даже не взглянул в его сторону, а когда оказался в обжигающем свете вестибюля, взмолился, чтобы Нина в этот вечер сидела в своем маленьком домике у моря и смотрела трансляцию по телевизору.

Сцена 4

Я ожидал, что Несс приедет следом за мной; добравшись до дома, я сразу отослал машину обратно. Я не знал, как она себя поведет. Обругает, кинется мне на грудь с рыданиями, пырнет в горло стилусом от айпада? Но она не приехала — просто прислала сообщение, в котором обещала поговорить со мной утром.

Запись Эмбер передала одной из британских газет. Давить на редакцию через суд было бессмысленно: скандал такого масштаба, несомненно, считался общественно значимым, что лишало силы любые судебные запреты. Как это соотносится с договорами о неразглашении, я не знал, но сомневался, что Несс или Делайла захотят еще больше пятнать свою подмоченную репутацию, гоняясь за сестрой Патрика. Признание, сделанное в машине на шоссе М20, разлетелось по всему интернету. На записи я звучал гораздо пьянее, чем мне тогда казалось. Мою историю обсуждали больше, чем церемонию вручения «Оскаров». В Академии я стал персоной нон грата, и все обсуждения предстоящих проектов стремительно заглохли.

На следующий день наши с Ванессой пути разошлись.

Когда она приехала, я плавал в бассейне — намотал, наверное, кругов пятьдесят, не зная, куда еще себя приложить. Несс привезла мне целое ведро нарезанного манго и пару стаканов со смузи, которые стояли теперь нетронутые, подогреваясь на калифорнийском солнце.

— Я должна попытаться спасти агентство, — сказала она, когда я, замотавшись в полотенце, сел напротив нее на плетеном диване.

Это было неизбежно, я не оставил ей выбора, и все же мысль отправиться в свободное плавание вызывала опустошение, словно смерть близкого человека.

— Обнимемся? — спросил я, когда мы пару минут помолчали, не зная, что сказать друг другу.

— С радостью.

Впервые со смерти Патрика я услышал, как у нее дрогнул голос. Я пересел поближе, и какое-то время мы сидели в обнимку, слушая рокот заходящих на посадку самолетов, а расставшись, улыбнулись друг другу, как старые друзья.

— Ты ходячий кошмар, — сказала она.

— Твой кошмар. Был, по крайней мере.

— Ты всегда будешь моим кошмаром, — сказала она.

Вскоре она ушла.

Вслед за шумихой несколько бывших студентов Консерватории выступили со своими историями о Джонатане Дорсе. Кое-кто встал на его защиту, но таких было меньшинство. Несмотря на то что он больше не работал в Консерватории, скандал подарил университету предлог завершить долгую бюрократическую пытку жестокой казнью и закрыть училище насовсем.

Один парень, бросивший учебу четырьмя годами ранее, рассказал, что после работы с Джонатаном пристрастился к селфхарму. Его семья, при деньгах и с хорошими юристами, подняла столько шума, что в отношении Джонатана и училища начали уголовное расследование. Свидетелями выступили четырнадцать человек. Райи и Линдси среди них не было; зато по иронии судьбы был Артур. Я видел его в рекламе, где он выныривает из ванны с кофейными зернами, так что не думаю, что от его показаний было много пользы.

Через несколько лет дело заглохло, но к тому времени Джонатану был нанесен непоправимый ущерб. Репутация, труд его жизни и все убеждения оказались растоптаны; любому, кто его знал, было очевидно, что такое наказание для него куда хуже тюрьмы.

Я переехал в прибрежный городок у мыса Дандженесс. Незадолго до того я спонтанно посетил эти края. Местные пейзажи, пустынные, как площадка после съемок, напоминали то ли Луну, то ли Дикий Запад. Я наткнулся на старый вагон поезда, переоборудованный под жилье, и в тот же день предложил владельцу его выкупить. Без карьеры ничто больше не держало меня ни в Лондоне, ни в Лос-Анджелесе — да вообще где угодно.

На самом деле поездка была не спонтанной. Изначально я ехал в расположенный неподалеку Хит. Отказавшись от «Оскара», я с чего-то убедил себя, что Нина со мной свяжется — возможно, не сразу, но я надеялся, что вскрывшаяся правда нас сблизит. Спустя несколько месяцев молчания, на протяжении которых я убеждал себя, что все вот-вот изменится, я арендовал автомобиль и поехал к ней сам. Просидел в укрытии от ветра четыре часа, дожидаясь «Хитских русалок». Наконец они собрались на пляже, и, глядя, как они с радостными визгами окунаются в ледяную воду, я вспомнил, какими мы все были в начале учебы: счастливая ватага, объединенная общей целью — стать великими актерами. Я вернулся в машину и двадцать минут ехал вдоль побережья, пока не оказался там, где живу теперь.

Первые несколько месяцев я надеялся, что мы встретимся случайно, прогуливаясь по берегу, но находиться среди людей, когда весь мир знал, что я сделал, было невыносимо. Я никогда не ездил в город, не ходил в кафе и не сидел в местных пабах, так что никакой встречи не случилось. Мне не хотелось снова нарушать течение ее жизни; постепенно я научился довольствоваться тем, что она рядом. Я много плавал в море, гулял, читал все, что попадало под руку, за исключением пьес, — короче говоря, жил своей маленькой жизнью; без лжи, с которой мне приходилось существовать раньше, в голове стало спокойнее.

Однажды позвонила Ванесса и сказала, что Джонатану осталось недолго. Закончив разговор, я без отлагательств отправился на станцию и спустя пару часов стоял на пороге его квартиры.

— Вы Адам? — уточнила патронажная медсестра, открывшая мне дверь.

— Он знал, что я приеду?

— Нет-нет. — Она засмеялась. Это была рослая женщина лет пятидесяти с небольшим; широкая искренняя улыбка, хоть сейчас в резюме. — Я вас в кино видела. Заходите.

Прелыми листьями в квартире больше не пахло, от запаха сигаретного дыма остался только намек.

— Он немного сонный, — сказала медсестра, кивая на кухню.

Я прошел туда и увидел, что ни кастрюль со сковородками, ни комнатных растений, которые мне запомнились, больше нет. Диван, на котором я когда-то спал, теперь был развернут в сторону его любимого сада, порядком запущенного.

Я подошел к дивану, и от вида Джонатана, который полулежал, опираясь на подушки и смотрел в небо, у меня перехватило дыхание. Он весь высох, кожа обтянула кости, глаза сузились до пары оливковых косточек, вдавленных в череп. Но когда он повернул голову и посмотрел на меня, я увидел знакомый взгляд, все так же способный превратить в камень. Джонатан с усилием поднял руку, приглашая сесть. Я придвинул к дивану банкетку, сел. Машинально взял его за руку. Его пальцы напоминали хворост. Я хотел ненавидеть его, но почему-то не получалось.

— Адам, — сказал он; его голос, прежде гулкий, словно колокол, превратился в сиплый шепот. — Я...

Он закашлялся, пошамкал сухими губами.

Оглядевшись, я заметил детский поильник с водой и поднес к его губам.

Джонатан отпил и кивнул, чтобы я убрал поильник.

— Ты всегда был хорош. — Он повернулся, хрипло вздохнул. — Но в тот день, на прослушиваниях, когда ты говорил о матери... Я увидел, что ты не хочешь быть счастливым. Ты считал, что не заслуживаешь счастья. То же самое Инграм говорил обо мне. Он всегда говорил, что потому меня и выбрал. — Он закашлялся, смежил веки. — Ты должен был стать великим, Адам. Так было суждено. Что будет с тобой, что будет со мной — все это не имело значения.

— И с Патриком?

— Да, — сказал он, на этот раз громче. — Да.

Его рука обвисла. Холодная, безжизненная рука.

— Ты должен был стать великим.

— Неужели?

Не открывая глаз, он медленно пожал плечами, и я засмеялся. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась с каждым вздохом, верхние ребра дыбились, как когда-то сложенные домиком пальцы.

— Тебя будут помнить, — прошептал он.

— Нет, не будут.

Он приоткрыл один глаз, повернул голову, чтобы лучше слышать.

— Никто из тех, чье мнение имеет значение, не будет нас помнить.

На его челюстях, обтянутых бумажной кожей, заиграли желваки.

— После смерти я стану горсткой памятных постов, которые проживут в интернете сутки. Лет через пятьдесят от меня останется два, от силы три фильма, которые смотрят студенты в институтах кинематографии, начинающие актеры и синефилы, которые на первом свидании читают своей паре лекции о кино.

Он попытался отнять руку, но я держал крепко.

— А от вас и того не останется. Вы убили Консерваторию, обесценили труд Инграма, и теперь, даже если какой актер и будет пользоваться вашим методом, он ни за что не рискнет в этом признаться.

Он перестал вырывать руку, и я бережно сложил его ладони на груди. Дыхание было неровным, воздух вырывался со свистом. На пороге кухни тут же нарисовалась медсестра и выразительно кивнула на дверь, намекая, что мне пора. В глазах Джонатана читался такой ужас, что мне захотелось его обнять, но я сдержался.

— А последний акт, — продолжил я, — конец всей этой странной, сложной пьесы — второе детство, полузабытье: без глаз, без чувств, без вкуса... — Я склонился к нему, так что из-за спинки дивана могло показаться, что я целую его в лоб, и прошептал в самое ухо: — Без всего²⁶.

Три месяца спустя состоялась гражданская панихида. Несс поехала со мной.

— Отпустить тебя одного было бы преступной халатностью, — заявила она, когда я сказал, что меня не нужно сопровождать.

Мероприятие состоялось в Церкви — к тому времени какой-то турецкий филантроп выкупил здание и превратил в художественную галерею. Зал № 1 преобразился до неузнаваемости. Стены и колонны перекрасили в белый, сцену демонтировали, балкон тоже. На их месте был сплошной белый холст. Мы сели в заднем ряду. Гроба не было. Согласно последней воле Джонатана, его кремировали на следующий день после смерти.

Хотя народу собралось больше, чем я ожидал, человек тридцать или сорок, все они были так или иначе связаны с театром; ни родственников, ни друзей среди них не было. Агги выступила с речью. Их с Джонатаном никогда не связывали дружеские отношения, но, похоже, она взяла на себя всю организацию. Позже я узнал, что Джонатан завещал свои владения, свою квартирку в Хампстеде Консерватории. Поскольку та больше не работала, Агги направила деньги в фонд имени Инграма Дандера. Меня просили стать попечителем, но я предложил вместо себя Эмми Рид. Она использует эти деньги, чтобы внедрить в учебный план трех крупных театральных школ занятия с психологом.

Потом сотрудница ритуального агентства долго говорила о достижениях Джонатана, об Инграме и наследии «великого Станиславского». Зачитала список выдающихся выпускников Консерватории — людей, о которых мы говорили как о святых. Упомянула и мое имя. Сидящие впереди завертели головами, чтобы посмотреть на меня; одни с неприкрытой ненавистью за то, как я поступил с их наставником, другие с жалостью, третьи с любопытством.

Омар Фокс-Дэниелс прочел фрагмент из «Цимбелина» — прочел с большим мастерством, однако никто не прослезился. Эти люди стольким были обязаны Джонатану, но никто из них по нему не плакал. Как сказала Нина в тот день на побережье, любовь к идее не бывает взаимной.

В коридоре, где мы когда-то переодевались в балетные бандажи, поставили столик с теплым белым вином. Я хотел уйти, но Ванесса предложила задержаться еще немного. Зачем, я понял, когда в Церковь бойко, как шафер на свадьбе, вошел Бенни, агент Эмми. Завидев нас, он в одну секунду оказался рядом и стиснул Несс в объятиях; стало ясно, что его-то мы и ждали. Несс сказала, что оставит нас, чтобы мы могли «познакомиться поближе».

— Ты актер, Адам. — Она поцеловала меня в небритую щеку. — Ты больше ничего не умеешь.

Она вышла с видом человека, который знает, что никогда сюда не вернется. Бенни взял два бокала вина и затащил меня в бывшую студию Варды, где, несмотря на свеженький ремонт, все еще попахивало грязными носками.

Бенни хотел стать моим агентом и на обещания не скупился. У него уже было предложение на второй сезон популярного телесериала — шанс напомнить миру, на что я способен. Сериал я не смотрел, но встречал хвалебные отзывы; действие происходило в интернате для трудных подростков — шоу про хороших людей, которые пытаются выжить в невозможных обстоятельствах. Отчаянно захотелось снова держать в руках сценарий, стоять на ярко освещенной площадке в окружении людей, занятых общим делом, чувствовать, как мир замыкается на тебе, когда ты в моменте с другим актером.

— Вам-то это зачем? — спросил я. — Это Несс надоумила?

— Ты вызываешь у людей эмоции, Адам. Нам нужны эмоции.

— А я не слишком токсичный?

— Люди любят истории об искуплении. Ты сейчас в невероятно выгодной позиции.

Я кивнул. Смогу ли я вернуться к этому образу мыслей, вновь создавать правду в мире, где нет ничего настоящего? Взгляд упал на угол, где я ударился бедром в тот вечер, когда Джонатан вошел в студию и изменил мою жизнь.

— Не могу.

— Почему?

— Не могу, и все.

Бенни опустил глаза на упругие половицы.

— Это не тот ответ, которого я ожидал.

Он залпом допил вино, протянул мне второй бокал — я сжал теплое стекло пальцами, но пить не стал. Бенни поднял в воздух палец, словно его осенило.

— А как тебе такая идейка: я прощупал пару производственных компаний, которые не прочь приобрести права на экранизацию твоей истории с кульминацией на церемонии вручения «Оскаров»...

— Исключено, — засмеялся я.

— Ты мог бы играть себя.

— Снимаю шляпу перед вашей дерзостью, но нет.

Кивнув, Бенни пожал мне руку.

— Я попробую взять тебя измором.

— Только через мой труп.

Взвесив эту мысль, он похлопал меня по плечу, пообещал как-нибудь вытащить на обед и оставил «наедине с горем». Перед уходом из студии меня посетила мысль почитать что-нибудь из «Гамлета», но я поморщился от ее претенциозности и вышел.

Я спустился с крыльца и вышел за ворота Церкви. На другой стороне улицы, кутаясь в оранжевое пальто, стояла Эмбер. Я перешел дорогу и остановился рядом с ней.

— Как-то это неправильно, — сказал я спустя несколько секунд молчания.

— Что именно?

Из-за угла показалось черное такси. Я шагнул на дорогу, махнул водителю. Эмбер выглядела хорошо, веснушки оттенял золотистый загар. Я открыл ей дверь такси, она забралась внутрь.

— Согласись, так гораздо лучше, — сказал я, устраиваясь напротив и закрывая дверь.

— Куда едем? — спросил водитель.

— Где ты живешь?

— В Лиссабоне.

— До Лиссабона, боюсь, не повезет.

— Жаль. Тогда Саутбэнк, пожалуйста.

Машина тронулась с места. Эмбер, обернувшись, проводила взглядом удаляющиеся колонны Церкви.

— Далеко забралась от дома.

— Я здесь по делам.

— Каким?

— Учусь в магистратуре. Хочу получить докторскую степень.

— И в какой сфере?

— Нейробиология. Мне помогает доктор, которую мы встретили в Эссексе.

Машина сбавила скорость, и мы пересекли мост, ведущий к Камден-Хай-стрит. Эмбер рассказала, что они с матерью переехали в Лиссабон через несколько недель после вручения «Оскаров». Журналисты нашли их в Эдинбурге и не давали проходу, так что они решили, что обеим будет лучше начать с чистого листа где-нибудь в теплом климате.

— Зачем приехала в Церковь? — спросил я, когда мы проезжали бывшие заводы Кингс-Кросс. — Удостовериться, что он умер?

— На тебя хотела посмотреть. Убедиться, что все нормально.

— И?

— Тебе пора подстричься. Снова оброс, как дикарь.

Я ощупал непослушные вихры на виске.

— А еще, — сказала она, — я хочу тебя просканировать.

— Просканировать?

— Мы делаем снимки мозга актеров, когда они в роли, когда играют Шекспира, после сложных съемок. Пытаемся понять, что происходит вот тут. — Она наставила палец мне на лоб. — Я хотела просканировать тебя.

— Я больше не снимаюсь.

— Твою ж... Только не говори, что отказал Бенни!

— Что?

— Ты хоть представляешь, сколько усилий потребовалось, чтобы все устроить? У меня ведь больше нет черной книжечки Несс. Связаться с Эмми Рид из Португалии было все равно что шифр «Энигмы» взломать.

— Что, прости?

Она улыбнулась.

— Но почему?

— Я фанатка. — Она отвернулась к окну. — И Пат тоже был твоим фанатом. Я бы хотела, чтобы ты остановил его в ту ночь, но он сделал это сам, а ты был просто мальчишкой. Он сам шагнул со стула.

— Он был потрясающий. Когда я смотрел на него... Короче, его невозможно было не любить.

— Любить его было легко. Мир потерял удивительного актера, и я не хочу, чтобы он потерял еще одного.

Я протянул ей ладонь. Продолжая смотреть в окно, она взяла меня за руку.

— Я не могу, — сказал я. — Не могу играть.

— Тебе не надо каяться. Никто тебя не винит. Я так точно.

— Спасибо. Правда, спасибо. Но я не могу вернуться. А теперь этого и не нужно.

Она оглянулась на меня.

— Но мозг-то можно отсканировать? — улыбнулась она.

— Поговори с моими агентами.

Она отпустила мою руку. Мы расхохотались, я вытер выступившие слезы. У Ватерлоо мы остановились, чтобы высадить Эмбер. У нее были куплены билеты на спектакль в «Олд Вик».

С тех пор прошло немногим меньше года. Я сидел в своем вагончике и смотрел в окно на бесконечный галечный берег. Стояла поздняя осень, по камешкам под окном накрапывал дождик. За нитями облаков над морем садилось солнце — этот пейзаж не наскучил мне даже теперь, спустя четыре года.

Я бросил взгляд на кактусы, высаженные вокруг старой лодки, которую я не без помощи соседей приволок в сад, и забеспокоился: не сгниют ли от сырости? С лодкой я возился уже несколько месяцев. Сперва соскоблил старую краску, обнажив древесину; что делать дальше, я не знал. Выходить на ней в море было нельзя. Тогда я решил устроить в ней клумбу — заставить горшками с цветущими многолетниками. Поддерживать жизнь в единственной на всю Британию пустыне было делом заведомо проигрышным, но я научился смотреть на это философски. Мне больше не хотелось иметь дела с бессмертием.

Вдалеке раздался какой-то звук. Я выключил музыку, отставил кружку с чаем. Тихий металлический скрип старого велосипеда; через несколько секунд он прекратился. Я прошел в другой конец вагончика и прислушался.

Шорох гальки, шаги. Владельцы большинства окрестных домов использовали их в качестве летнего жилья или сдавали в сезон отпусков туристам, и в это время года ­людей в округе было немного. Шаги приблизились к дому, и я вышел в коридор, чтобы встретить гостя. Скрипнул деревянный настил у двери, который я положил поверх гальки. В щель почтового ящика что-то ударилось. Свернутая в трубочку газета с глухим стуком упала на пол и развернулась.

Местная пресса. На передовице — фотография обшарпанного здания «Манвилл Синема» и улыбающиеся лица на фоне вывески в стиле ар-деко, освещенной впервые за тридцать лет. Я присел на корточки и развернул газету — статья была посвящена открытию старого кинотеатра с двумя залами в Даймчёрче. Кто-то обвел зеленой шариковой ручкой абзац, где говорилось о бывшем номинанте на «Оскар» и местном жителе Адаме Сили, который внес «значительный вклад» в открытие кинотеатра. Я не хотел, чтобы мое имя упоминалось в материале, но организаторы убедили меня, что это пойдет проекту на пользу.

Той же ручкой на полях было нацарапано: «Местный житель! Долго ты собирался молчать?» И номер мобильного телефона.

Я выглянул в сумрак за окном, но там никого не было. Зажмурился, сжался от мысли, что она была здесь. Бросил газету на пол и повернулся, не зная, куда себя деть.

Снаружи скрипнул настил. Я схватился за ручку, распахнул дверь и увидел ее. Мокрые кудри, лицо сердечком, освещенное лампочками в прихожей, словно на съемочной площадке: Нина.