Акт III

Сцена 1

Под муссоном вспышек красная дорожка у ступеней Альберт-холла сияла техниколором пятидесятых.

Из Церкви меня отвезли в отель и упекли в номер, но до самого вечера я мог думать только о том, чтобы отыскать Эмбер и вместе попытаться понять, возможно ли, что я встречался с Райей. Со слов ее дяди, девочка была мною одержима и думала, что я стану ее наставником. Пыталась со мной увидеться, рассказывала всем, что ей это удалось, а я ничего об этом не знал. Теперь это касалось не только Джонатана. Одна из студенток пострадала и чуть не стала инвалидом; виновница самовольно бросила лечение и пропала, и теперь кто-то — может, даже сама Райя — намекает на то, что в ее исчезновении замешаны я и мой наставник. Но что хуже всего, ее однокурсники знают про «Гамлета». Даже если они не догадываются, что на самом деле произошло, информация об ожоге Линдси может просочиться в прессу, а там недалеко и до того, чтобы какой-нибудь пытливый журналист копнул события той ночи чуть глубже. Плакал наш «Оскар», карьера и свобода, как сказала Несс. Я должен найти Райю. Найти живой и невредимой. Но Эмбер перебрала все варианты — базы пропавших без вести, полицию, больницы — и не смогла ее найти.

За час до выхода в номер ворвалась Несс. Из Церкви она уехала на другой машине, и — возможно, потому что от меня скрыли информацию о стипендии, — я не мог избавиться от ощущения, что она избегает смотреть мне в глаза.

— Что? — одними губами спросила она, настраивая связь с Делайлой, когда заметила мой взгляд.

Фотографии с мастер-класса уже разлетелись по соцсетям и были приняты очень хорошо. На одной я стоял рядом с Линдси и делал в воздухе магические пассы. На другой студенты жадно внимали мне, словно апостолы — Христу; еще было видео с отрывком моего выступления, где я говорю, что мы создаем ложь ради правды. Людям понравилось, что в день церемонии BAFTA я решил отдать долг альма-матер, вместо того чтобы релаксировать с маской из водорослей на лице. И хотя Делайла сочла нужным напомнить, что Карл Диллейн есть Карл Диллейн и нам стоит рассчитывать на почетное второе место, после созвона Несс буквально порхала по номеру и с торжествующим видом ворошила вазочки с макадамией. Похоже, возвращение в Церковь, в Зал № 1 ничуть не пошатнуло ее бое­вого духа. Раздельное мышление всегда было ее сильной стороной, и как бы мне ни хотелось обсудить впечатления от визита, мне никак не удавалось вскрыть сундучок, в котором она запрятала увиденное.

Она стояла позади меня на красной дорожке в сдержанном платье от любимого иранского дизайнера. На мне был классический черный смокинг. Отсутствие акцентов — само по себе лучший акцент, сказал мне джентльмен из «Том Форд».

Суровая дама с зачесанными назад рыжими волосами организовала очередь, расточая улыбки нам, «звездам», и бросая на своих подчиненных такие ядовитые взгляды, словно их целью было уничтожить труд ее жизни. Приближаясь к пятачку, взятому под прицел фотографами, я заметил Эмми, мою коллегу по «Человеку из леса», которая вынырнула из толпы, как чертик из табакерки. Даже с короткой стрижкой и в золотом платье она все еще была моей Луанной — женщиной, которая вернула меня к жизни и одновременно стала моей погибелью. Глядя, с какой готовностью она общается с репортерами, я еще сильнее засомневался, что Эмми слилась с фотосессии для огромной передовицы в «Таймс» из-за «накладки в расписании».

Рыжая дама попыталась вытащить меня к Эмми; памятуя о Райе, я попытался отмахнуться: Эмми была красивой девушкой гораздо младше меня, и камеры могли превратно истолковать нашу близость. Но Несс пихала меня под руку, подталкивая вперед. Спотыкаясь, я прошел мимо очереди и под звуки щелкающих затворов потянулся обнять бывшую коллегу. Я привык, что Эмми вешается на меня, как любящая дочка на вернувшегося из командировки отца, обвивая шею своими подтянутыми йогой руками, но в этот раз она вежливо положила ладонь мне на плечо, после чего снова отвернулась к репортерам. Я через силу улыбнулся, получив подтверждение своим подозрениям: Эмми не приехала на съемку в Хампстед-Хит из-за комментария «мерабеллы».

Эмма перешла в зону интервью; подошла ассистентка, чтобы отвести меня к ней. Под вспышками камер я оглядывал толпу, выискивая Райю с фотографии: русые волосы в два хвоста, затравленный взгляд. Добравшись до Эмми, я услышал обрывок ее ответа:

— Меня привлекло в первую очередь то, как переворачивается с ног на голову традиционный нарратив, — говорила она. — Потому что, несмотря на трагическую судьбу, именно Луанна спасает Харрисона, а не наоборот.

Мое появление она встретила прищуренным взглядом, не поворачивая головы.

— А вот и герой дня! — воскликнул юный репортер, наивно полагая, что Эмми, наш фильм и режиссер, Брайс, номинированы тоже. В публичном пространстве мое имя стало синонимом фильма, победа в Каннах и нарратив «триумфального возвращения» стали точкой опоры для маркетинговой кампании, которая подняла «Человека из леса» с уровня независимой ленты в духе старой школы, которую крутят в горстке артхаусных кинотеатров, до обласканного критиками хита. Разумеется, он все еще сделал в лучшем случае два процента от кассы очередного «Человека-паука». Я смотрел на репортеров, тычущих смартфонами в лица актеров, соизволивших обратить на них внимание, и почти не сомневался, что каждый заданный мне вопрос будет о Джонатане, о Райе — иначе и быть не могло. Возможно, кто-нибудь уже отыскал ее; возможно, эта девочка с затравленным взглядом стоит совсем рядом, готовая обличить меня перед всей мировой прессой. Но этот идиот спросил только: «Неужели решили принять душ в честь церемонии?» Мое решение не стирать одежду на протяжении съемок «Человека из леса» было любимой темой журналистов.

— И даже дважды, — отшутился я, чувствуя, как внутри защитным экраном поднимается презрение. Уверен, роль восторженных подхалимов не доставляет репортерам удовольствия, но в какой-то момент их хвалебные оды и наш искренний энтузиазм стали частью негласного соглашения, действующего на любой церемонии награждения. Рыжая женщина подвела нас с Эмми ко второму репортеру, потом к третьему. Опасных вопросов никто не задавал: всех интересовало, каково мне вернуться в Лондон, какой проект станет следующим, использую ли я свой метод для подготовки к роли советского шпика — тут мне удалось ввернуть шутку, предложенную спичрайтером Делайлы, про то, что весь ближайший год я планирую питаться исключительно борщом. Мы добрались до конца очереди, и рыжая женщина уже собиралась нас отпустить, но тут из толпы вынырнула Амия Доусон, журналистка «Таймс», которая брала у нас интервью во время фотосессии.

— Адам, Эмми! — окликнула она.

Я видел, как Эмми сделала движение, чтобы уйти, но в последний момент взяла себя в руки и повернулась к Амии.

— Волшебный вечер, — сказала Амия. — Эмми, вы с Адамом посещали одну театральную школу...

У меня перехватило горло; я лихорадочно зашарил глазами, разыскивая Несс.

— В годы учебы вы считали Адама образцом для подражания?

— Знаете, мы много говорили об Адаме, — сказала Эмми таким тоном, словно общалась с самым важным человеком на Земле. — Педагоги упоминали его как пример того, к чему нужно стремиться, образец безусловной веры в свое ремесло. — Эмми взглянула на меня с каким-то непонятным выражением. — Но с тех пор я многому на­училась. Каждый новый проект подсказывал мне, как стать еще лучше.

— Я и сам многому научился у Эмми, — добавил я, не совсем понимая, к чему она ведет. Если группе Линдси и Артура известно про «Гамлета», то Эмми и подавно. Она знала про случившееся и понимала, как оно перекликается с нашей картиной, но ни разу не поднимала эту тему. — У нее невероятное чутье, куда лучше, чем было у меня в ее возрасте.

В ту же секунду я понял, как покровительственно прозвучали мои слова. В лице Эмми не дрогнул ни один мускул. Я понял, что пора делать ноги. Начал пятиться, но Амия меня остановила.

— Тому, кто сегодня победит, откроются все дороги. Блиц-опрос! Представьте, что у вас есть возможность сыграть любую роль — историческое лицо, вымышленного персонажа, неважно. Кто это будет, Адам?

— А вот вы сами и ответили, — улыбнулся я, продолжая пятиться. — Первый человек, Адам. Непростая и интересная роль.

— Эмми, вы готовы стать Евой для Адама?

— Это лучше обсудить с моим агентом.

Амия с готовностью рассмеялась.

— Эмми, тот же вопрос! — крикнула она, когда Эмми уже отвернулась.

— Кого-нибудь из шекспировских персонажей. Так с ходу сложно ответить, но... что-нибудь, что сейчас у всех на слуху... типа «Меры за меру».

Она обернулась, посмотрела на меня и начала подниматься по лестнице.

Я потянулся схватить ее за руку, но вспышки камер живо вернули меня к реальности. Пришлось встать в очередь человек через восемь или девять от Эмми, каждую секунду ожидая, что она обернется и подмигнет, словно это какой-то розыгрыш.

Нас пригласили в вестибюль, где царила обычная для таких мероприятий тишина и скованность. Без подсказки никто не знает, куда ему идти и что делать, так что мы топтались в этом чистилище по щиколотку в густом облаке всеобщего нервного напряжения и каждый из нас делал вид, будто вовсе не заинтересован в победе.

Наконец меня проводили к столику, где режиссер и продюсеры приветствовали меня, как блудного сына. Все места за столом заполнились, но Эмми с нами не было. Я заметил ее в другом конце зала: расцеловав воздух вокруг актеров другого фильма, в котором снималась в прошлом году, она заняла место за их столиком. Фильм был студенческий, Эмми играла в нем одну из многих ролей наравне с другими, между тем номинировали ее за роль в «Человеке из леса» — вторую главную роль после моей. Я не мог понять, почему она меня избегает. Лучшие мои воспоминания о съемках были связаны с нашей совместной работой. Во время рекламных туров, в перерывах между интервью, в каждом городе мы держались как двое старинных друзей. Но в тот вечер мое присутствие, казалось, вызывало у нее отвращение.

Я поискал глазами Несс за дальними столиками; она должна знать, что сказала Эмми. Но тут свет погас, и меня усадили на место. Церемония началась.

После вручения первых премий мне удалось успокоиться и убедить себя, что странное поведение Эмми объясняется волнением перед мероприятием. За ее столиком собралась ослепительная молодежь, за моим — белые старперы не первой свежести. Будь у меня выбор, я бы тоже предпочел сидеть там.

Церемония вошла в колею, и спустя два часа, лишенный возможности развеять скуку выпивкой, как другие гости, я начал украдкой позевывать. Наконец подошла очередь «Лучшей главной роли», и на сцену поднялась Кейт Бланшетт. В ту же секунду я почувствовал, как на меня наводятся объективы камер. Кейт начала зачитывать список номинантов, немногим отличающийся от тех, что мне доводилось слышать уже раз семь или восемь, и я закрыл глаза. Ее звучный голос становился все более приглушенным и плоским, пока в наступившей тишине я не услышал собственное дыхание. Воздух опустел, все застыло.

Глухо тренькнула натянувшаяся веревка, и в ушах взорвались аплодисменты. Кто-то поставил меня на ноги, я растерянно обвел глазами зал Альберт-холла, отметив, что мой соперник, Карл Диллейн, вскочил и аплодирует громче всех, словно самый преданный поклонник. Я победил. Пробираясь к сцене, я увидел Эмми — та хлопала вместе со всеми, повернувшись ко мне спиной. Я поднялся по ступеням под гром аплодисментов; кое-кто прослезился, словно выдавал замуж единственное дитя. В дальней части зала я увидел Несс в компании каких-то коммерсантов. А в паре мест от нее — единственного человека в зале, который остался сидеть. Джонатан Дорс подпирал подбородок сложенными домиком указательными пальцами, не хлопал и не улыбался — короче, вел себя в точности как на любом студенческом спектакле. Поднимаясь на сцену, я чувствовал, как губы дрожат от радости. Мы звали его на все мероприятия, но наши приглашения оставались без ответа. Сегодня он сделал исключение.

У края сцены я остановился. Кейт шагнула навстречу; при виде ее укладки с эффектом влажных волос мне вспомнилась мокрая до нитки Линдси. Я подошел, забрал статуэтку. Кейт потянулась поцеловать меня в щеку, я посмотрел на ее плечо и увидел бугристые завитки ожога. Моргнул — и все исчезло.

У микрофона я замешкался; горло щекотали пузырики восторга.

— Меня тошнит.

Ванесса встрепенулась. Моя речь начиналась не так. Сотни обращенных на меня лиц ожидали чего-то грандиозного, а я мог заблевать статуэтку.

— Я бесконечно признателен за эту награду. Готов поспорить, последние пару месяцев вы по несколько часов в день сидели в золотых креслах и хлопали, чтобы подготовиться к сегодняшнему вечеру.

По залу прокатился смех.

— Я этот смокинг ношу четвертую неделю, а носки и того дольше. Не позволяйте мне сильно расслабляться на афтепати.

Я взглянул на Эмми — та широко улыбалась в море сияющих лиц, но особой радости в ее улыбке не было.

— А если серьезно, — я позволил родному северному выговору стать четче, — за годы карьеры случались ситуа­ции, которыми я не горжусь. Больше того, я повел себя очень некорректно во время съемок предыдущего фильма и искренне об этом сожалею. Я сожалею от всей души. Но что делает нас людьми? Я надеюсь, что это умение прощать — способность, которая заложена в каждом из нас с рождения, потому что, — я посмотрел прямо в объективы камер, — среди нас нет здоровых людей.

В зале повисла тишина: за этой фразой могло последовать что угодно.

— Это то, что нас всех объединяет. Думаю, в этом и заключается задача актера: нырнуть туда и вынырнуть с другой стороны, напомнить зрителю, что все испытания, все трагедии, которые разворачивались на наших глазах, — я взглянул на Джонатана, — были не зря. Возможно, нам никогда не исцелиться, но в наших силах полюбить свои увечья, потому что именно они определяют, кто мы есть.

В первом ряду прослезились. Чуть дальше кивал Киану. Джесс Честейн поцеловала пальцы мужу.

— Я хотел стать актером, потому что искал искупления. Сегодня вы показали, что оно возможно, и за это я благодарю вас от всего сердца.

Дальше я перешел к благодарностям. Продюсеры, Брайс, Эмми. Упомянул Ванессу. Время заканчивалось. Бритоголовый тип у края сцены улыбнулся, намекая, что пора закругляться. Я поглядел на Джонатана — тот сидел со скучающим видом, вытянув руки вдоль тела. Он не улыбался. Я сжал статуэтку крепче и почувствовал, как во мне закипает негодование. Он мог стать великим актером, режиссером или сценаристом, с его умом и дисциплинированностью он мог отлично зарабатывать в бизнесе или юриспруденции, жить в шикарных особняках, ездить на спорткарах, иметь любящую половинку, а может, и детей — у него могло быть все, что обычно нужно для счастья. Джонатан отказался от всего, чтобы помогать таким, как я, прокладывать путь к величию, создавать персонажей, которые выходят за рамки обыденного и живут в памяти людей. Но университет выкинул его из Консерватории, которой он посвятил жизнь, отрезал от студентов, заменивших ему семью. А теперь какой-то трусливый аноним пытается выставить его виновным в проблемах девушки, которую он пытался защитить. А мы — я и Несс — несмотря на все, что он для нас сделал, и пальцем не шевельнули, чтобы его защитить.

— Я стою здесь, — неожиданно для себя добавил я, — среди людей, которые заслуживают этой чести гораздо больше меня, и думаю о том, что все мы — продолжатели легендарного наследия; что все мы стоим на плечах атлантов, которые принесли великие жертвы. Этому меня научил мой педагог, Джонатан Дорс. Я работал над этой ролью вместе с ним и обязан ему результатом, который, надеюсь, будет вдохновлять следующее поколение актеров. Джонатан.

Я указал статуэткой в его сторону. Он повернул голову вправо, глубоко вздохнул. Пожалуйста, взмолился я, пусть он будет доволен.

Я благодарил свою команду и раньше, но Джонатана упомянул впервые. После речи меня под грохот аплодисментов повели за сцену, к журналистам и фотографам; я пожимал руки и потрясал статуэткой, а сам мог думать только об одном: теперь-то он точно доволен.

Я ожидал, что Несс будет в ярости, но мое выступление привело ее в восторг. Написанную ею речь я представил так, словно это была импровизация, а упоминание Джонатана она сочла благородным и скромным штрихом, который в сочетании с мастер-классом произвел эффект гениального пиар-хода. Нарративы фильма и рекламной кампании пересеклись в наилучший из возможных моментов. Делайла написала, что теперь я, без сомнений, главный претендент на «Оскар».

— Он ушел? — спросил я, когда Несс немного успокоилась.

— Сразу после твоей речи.

— Сказал что-нибудь?

— Он тобой гордится, Адам. Мы все гордимся.

Эмми в «Гросвенор»¹³ не приехала, но желающих со мной пообщаться оказалось столько, что беспокоиться об этом было некогда. Я пересказал Несс ее слова о «Мере за меру», но та только отмахнулась.

— Совпадение, — сказала она. — Эмми просто пыталась блеснуть интеллектом.

Еще Несс сообщила, что связалась с Бенни, чтобы узнать, не обидели ли мы чем-то его подопечную.

— Подросло поколение снежинок, — сказала Несс, но она не видела, как смотрела на меня Эмми у ступеней Альберт-холла.

После «Гросвенора» мы перебрались в «Чилтерн Файерхаус» на афтепати. Со всех сторон сыпались комплименты моей вдохновляющей речи. Пара человек поинтересовалась, не согласится ли Джонатан поработать с ними над следующими проектами. Я отвечал уклончиво и ревновал, словно Джонатан был моим секретным ингредиентом. К часу ночи я чувствовал себя так, будто пережил стихийное бедствие, и Несс организовала эвакуацию в отель.

Машина высадила нас у служебного входа, и мы через кухню добрались до номера. На пороге я повернулся к Несс. Она расправила пиджак, накинутый мне на плечи.

— Умница, — сказала она. — Ты превзошел мои ожидания.

Несс успела немного выпить, и ее кожа мягко сияла. Она потянулась к двери, и ее рука зацепила мою. Мы переглянулись, задержав взгляд друг на друге на секунду дольше обычного.

— Ты когда-нибудь об этом думала? — спросил я. — Если б мы в тот вечер просто поехали домой. Как сложилась бы жизнь?

По глазам я понял, что она на секунду вернулась в прошлое. Несс накрыла мою щеку ладонью.

— Наша с тобой жизнь? Да мы бы давно разбежались.

Я засмеялся, кивнул.

— Мы бы сейчас здесь не стояли. И... — она кивнула на статуэтку, которую я прижимал к себе, — и этого бы тоже не случилось.

Я отстранился, попятился с чувством ноющей пустоты внутри.

— Сегодня хорошая ночь, Адам. Хорошими ночами надо наслаждаться.

Она отвернулась и заскользила по коридору прочь.

В ту ночь голос вернулся. Слова «Как ты мог?» звучали снова и снова, как заевшая пластинка. Часа через три голос сменился жужжанием, которое выдернуло меня из сна. Взгляд скользнул к тумбочке, где лежал телефон — тот самый, из хижины, — но экран был черным. Я сел в постели. Воздух был какой-то потревоженный. Из-под двери просачивался свет. Я вскочил и выглянул в коридор, но ­снаружи никого не оказалось — только ряд таинственных дверей. Я вернулся в номер, включил свет и увидел на гладком покрывале с незанятой стороны кровати небольшое углубление, словно кто-то, собака или кошка, только что спал здесь, свернувшись клубочком.

Я проверил ванную, заглянул в шкафы и уже был близок к тому, чтобы начать снимать со стен картины, рассчитывая обнаружить не знаю что, но тут силы меня оставили, и я упал в кресло. Хотелось оказаться подальше от гостиничных номеров, голосов, Церкви. До отъезда у меня была запланирована встреча с Джонатаном: мы хотели обсудить предстоящую работу над «Ночным поездом в Ростов», но сорняки паранойи уже опутали меня куда крепче, чем того требовала роль.

Через полтора часа я спустился в ресторан, занял наш столик в углу и заказал кофе, фруктов и прочей снеди. Я знал, что, проснувшись, Несс первым делом явится ко мне в номер, чтобы соединить с какой-нибудь «Тудэй»¹⁴ или другой передачей, в эфире которой нашлось местечко для моих благодарностей. Не поймите меня неправильно: я и правда был благодарен. Признание в родной стране, которую я был вынужден покинуть, много для меня значило.

Эмбер я увидел первым: она металась по вестибюлю, что-то разыскивая. Я окликнул ее, и по реакции стало ясно, что предметом поисков был я.

— Ванесса хочет тебя видеть, — выдохнула она, прижимая к груди айпад с такой силой, словно пыталась обезвредить гранату.

— Что произошло?

— Думаю, лучше подождать Несс.

Я кивнул на столик. Не переставая теребить висящие на шее наушники, она оглянулась через плечо и села напротив. Фальшиво улыбнулась. Я понял, что случилась какая-то херня. Потянулся к ее айпаду. Эмбер постучала пальцем по пустой кофейной чашке, мысленно подгоняя Ванессу, и нехотя подтолкнула айпад ко мне.

ЛАУРЕАТ ПРЕМИИ BAFTA

ПЕРЕПИСЫВАЕТ СЦЕНАРИЙ:

ВСЁ РАДИ МЕТОДА

Невероятные обвинения потрясли интернет спустя всего несколько часов после того, как Адам Сили получил свою первую статуэтку BAFTA. Пользователь @мерабелла утверждает, что уроженец Лидса переписал сценарий «Человека из леса» — картины, удостоенной награды в трех номинациях, — чтобы усилить сходство с реальной трагедией, имевшей место в театральном училище, которое окончил ­актер.

«В ранней версии сценария, — пишет @мерабелла, — способ самоубийства был другим. Когда Адам Сили учился в Консерватории, в его группе повесился человек, и сценарий изменили, чтобы Сили мог вдохновляться чужой смертью. Как ты мог, Адам?»

У меня оборвалось сердце.

— Откуда это? Где это выложили?

— Несс сейчас подойдет.

— Эмбер, пожалуйста.

Она закусила губу, глянула на меня с жалостью.

— В комментариях к видео с твоей речью, на сайте BAFTA.

— Я в глаза не видел никакой другой версии.

Я отодвинулся вместе со стулом так, что приборы со звоном полетели на пол; официанты, как сурикаты, вытянули шеи.

В дверях ресторана появилась Ванесса; при виде меня она облегченно закатила глаза и, подскочив к столу, попросила Эмбер нас оставить. Когда та ушла, Несс села и налила себе кофе. Сложила руки на столе, согнув пальцы домиком. Шумно втянула воздух. Я понял, что история со сценарием — не фантазии желтой прессы.

— Почему ты мне не сказала?

— А ты думал, я приношу тебе исходный текст? Что я втягиваю тебя в каждую баталию о том, как работает сценарий? К тебе попадает окончательный, лучший из возможных вариантов, который я для тебя зубами выгрызаю.

— Это ты изменила концовку?

— Я внесла предложение.

— Когда?

— Когда что?

— Когда ты изменила концовку? Ты привезла мне сценарий через четыре или пять месяцев после «Декомпрессии». Когда ты изменила текст?

— Какое это имеет значение?

— Я был не в себе, Ванесса, — зашептал я, наклоняясь к ней через стол. — А ты привезла мне сценарий, в котором я вытаскиваю из петли и держу на руках труп самоубийцы.

Она поставила чашку на блюдечко.

— Я каждый день разговаривала с сотрудниками «Ганимеда», Адам. Мне рассказывали, что на сеансах групповой терапии ты сидишь как зомби, отказываешься от лекарств, от психотерапевта, которого я оплатила, и единственное, что ты произнес за все время, — что никогда больше не будешь играть.

— Ты же была там в ту ночь, ты видела, ты...

— Я не могла позволить тебе превратиться в призрака. — Она промокнула губы салфеткой. — Мы сомневались, что в исходном виде сценарий сумеет вывести тебя из этой... хандры. Я подозревала, что ты не захочешь упускать шанс применить в кино такой личный опыт.

Я накрыл лицо ладонями и начал смеяться. Ресторан постепенно заполнялся; постояльцы заказывали омлеты, поедали свой единственный за год грейпфрут.

— Мы уже опубликовали заявление: мол, над сценарием работала твоя команда вместе с продюсерами и дистрибьютором, а ты понятия не имел о расхождениях в версиях. Делайла все утро рассылает отписки желающим взять интервью, а мы продолжаем наблюдать за ситуацией.

Я взглянул на нее и подумал о голосе, прозвучавшем в Уосатче. Ни о каком совпадении речи быть не могло; не знаю как, но я слышал те слова в горах, а после слышал их снова и снова во сне, а теперь вот услышал от «мерабеллы». Стоило рассказать Несс о том, что случилось в хижине, но я видел, как она смотрит на меня после «Декомпрессии», как каждый месяц со словами «вдруг надумаешь» записывает к доктору Шанделлу, психиатру, с которым я виделся перед «Ганимедом», и понимал: если признаться, что мне звонили с того света, она окончательно укрепится в мысли, что у меня поехала крыша.

— Мне придется об этом говорить? — спросил я.

— Увиливать точно не стоит. Мы не обсуждали случившееся на последнем курсе из уважения к родным, и это чистая правда, а еще, возможно, стоит сказать, что именно на это ты намекал в своей речи, когда говорил про жертвы...

— Что? Нет!

— Все престижные СМИ Делайла держит под каблуком, а другие старперов из Академии не интересуют, так что за «Оскар» можно не переживать.

— А тот, другой?

— Другой что?

— Другой комментарий, про Райю. Что, если его свяжут с этим?

— Не сравнивай журналистскую этику «Голливудского репортера» с «Гардиан». Его сто лет как удалили по нашей просьбе.

— Но кто это делает? Кто такая эта «мерабелла»?

— Ее не существует. «Грэньюлар» вбухала кучу бабла в рекламу Диллейновой шарманки про геноцид армян; отрядили, наверное, стажера с ведерком дерьма, вот он ходит и разбрасывает, авось где-нибудь да налипнет.

— Но ведь это правда, Несс, ты действительно изменила сценарий, а это... Черт... — Попытки выстроить связную логическую цепочку вызывали головокружение. Я закинул в рот дольку красного апельсина. — Даже если это люди Диллейна, у них есть информатор. Кто-то рассказал им про Райю, про «Гамлета». Может, они уже всё знают и просто ждут удобного случая.

— Делайла уверяет, что, когда «Оскар» будет у нас в кармане, никто и не вспомнит про грязь, которой тебя поливали анонимы. Так что не теряй связи с реальностью и не высовывайся. Мы в этом не участвуем.

— Это должен быть человек, имеющий отношение к училищу...

Несс вздохнула.

— ...Но если так, откуда ему знать про сценарий? Даже я не знал, хотя участвовал в съемках.

— Адам, послушай... — Она успокаивающе подняла руку, кивком указала на официантов, снующих с подносами по залу, полному людей.

— Ты сказала «мы».

— Что?

— Когда ты говорила про изменения в сценарии, ты сказала «мы». — Я наклонился к ней, на тарелке звякнула вилка. — Кто «мы», Ванесса?

— Адам Сили, — процедила она сквозь зубы, словно отчитывала детсадовца, разбившего любимую елочную игрушку бабушки. — Вчера два миллиона человек видели тебя по телевизору. Мы находимся в общественном месте. Возьми себя в руки, пока не обосрался на глазах у всех.

Я почувствовал, как в дальнем конце ресторана кто-то встал из-за стола, чтобы нас сфотографировать.

Не сводя глаз с Ванессы, я взял нож и начал тыкать в бокал свекольного сока, наклоняя его над скатертью. По лицу Ванессы было видно, что еще немного, и сок окажется на ней. Она схватила бокал и отодвинула на дальний край стола.

— Джонатан, — сказала она. — Мы встречались с ним выпить кофе примерно через месяц после конфуза с «Декомпрессией».

— Ты встречалась с Джонатаном?

— Он сам со мной связался. Сказал, что беспокоится и что вы говорили ночью после драки с инструктором.

Поднявшись, я окинул взглядом зал, и к нам подскочил официант. Ванесса заказала еще кофе. Я вернулся на место.

— Ты убедила меня улететь на другой континент, только чтобы оказаться подальше от Джонатана.

— Он считал, что тебе просто нужен правильный проект. Я показала ему несколько сценариев, спросила совета — сам понимаешь, мне это далось нелегко, но я правда не знала, что делать. Я не ожидала, что ты изъявишь желание снова с ним работать.

Я вспомнил, как позвонил ему среди ночи, после того как Пауло вытащил меня из воды. Мы не общались несколько лет, но Джонатан молча слушал, пока я рассказывал, что решился на свой поступок, осознав, что фильм про дайверов может увидеть он. Я рассказал, что отец умер, а Джонатан всегда был самым близким мне человеком, и за последние годы, что мы не общались, я совершенно перестал понимать, кто я и зачем всем этим занимаюсь. И как бы я ни убеждал Несс и себя самого, на самом деле я отстегнул страховку, потому что всерьез хотел утопиться. Я сказал Джонатану, что больше не могу, что мне нужна помощь. Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Тебе не нужна помощь, Адам. У тебя есть цель, — сказал он. — Знаешь ли ты, как мало людей успевают осознать, ради чего живут?

Он повесил трубку, раздраженный тем, что я вывалил на него свои неврозы, и тем не менее этот разговор воодушевил меня больше любого друга или психотерапевта. Я должен радоваться: у меня есть цель. Но если Джонатан сам связался с Несс, которой так и не простил мой переезд в Штаты, должно быть, мое признание тронуло его сильнее, чем я думал.

— Это он предложил изменить сценарий?

Закусив губу, Ванесса помотала головой.

— Мы с ним это обсуждали. В другом варианте Луанна выпивала яд, как Джульетта. Но нет. Повешение было моей идеей.

— Почему ты мне не рассказала?

— Не знаю, Адам. Вы с Джонатаном — это такой фрейдистский компот... Работать твоим менеджером — все равно что идти по канату, натянутому над баком с акулами, которые страдают биполярным расстройством. Особенно в тот период.

— И что это значит?

— А то, что я понятия не имею, как ты отреагируешь, потому что не знаю, с кем общаюсь: с тобой, с кем-то из твоих персонажей или с какой-то дикой смесью из нескольких ролей — двух, трех, сколько зацепится за удочку. Я ничего не рассказываю, потому что так проще. Убиться можно. Эта история... От нее так просто не отмахнуться, врать не буду, но, если не подливать масла в огонь, рано или поздно она затухнет. Остается надеяться, что она докатится до Штатов сейчас, а к нашему возвращению завтра вечером про нее уже забудут. Сегодня постараемся не привлекать внимания. Посиди в номере. Я отправлю к тебе массажиста. Или тренера по пилатесу. Может, даже получится заказать обслуживание, чтоб тебе, ну, не знаю, блинчики креп-сюзетт прямо в номере напекли, как в восемьдесят седьмом, но только, умоляю тебя, не выходи из номера.

В номере меня не оставляли мысли о призраке. Все ученые и театральные историки из книг Нины, разбирая «Гамлета», считали своим долгом написать о нем. Учитывая современную амбивалентность отношения к Богу и загробной жизни, это та часть пьесы, которая оставляет режиссеру больше всего свободы прочтения. Порой призрака трактовали буквально, как материальное воплощение духа старого короля, который посещает сына и требует возмездия для убийцы. Но иногда его представляли как плод воображения Гамлета, порождение горя и черной меланхолии. И тогда текст призрака произносил сам Гамлет: дескать, он не желает признавать очевидное, правду о преступлении, совершенном дядей и матерью, а подсознание упрекает его за бездействие. А еще призрака представляли галлюцинацией, психотическим эпизодом, рожденным из абсолютного и бесповоротного помешательства Гамлета.

Вот только слова, которые я слышал той ночью в хижине, мертвый голос, произносящий «Как ты мог?», появились в сети. И не раз, что исключало возможность списать все на совпадение. Их видела Несс, видела Эмбер — видели все. Если только мое подсознание не выдумало все происходящее, если это не я комментирую видео с собственными выступлениями, это не может быть призрак. Это должен быть живой человек.

Спустя полтора часа такси доставило нас с Эмбер на Портобелло-роуд. Человек, который это делал, знал Консерваторию, знал, что произошло в последние недели репетиций «Гамлета», знал о сценарии «Человека из леса» больше, чем я сам. А изучив рассылки Консерватории, которые годами копились на древней электронной почте, я обнаружил, что в выпускном спектакле моя коллега по фильму должна была играть Изабеллу из «Мера за меру», но по неизвестным причинам этого не случилось. Мне нужно было поговорить с Эмми.

Сцена 2

Несмотря на то, что Патрик работал вместе с Джонатаном над моей ролью, в тот же день я продолжил репетиции в качестве Гамлета. Меня не заменили, но Джонатан заявил, что «гибкость состава пойдет спектаклю на пользу». Он и раньше предупреждал, что положение фигур на доске может измениться, но никому и в голову не приходило, что это коснется персонажа, которому принадлежит добрая половина реплик в пьесе, длящейся три с половиной часа.

На репетиции вставной пьесы прежние комплексы царапали меня, как кассетную ленту, заставляя путать слова. Хотелось, чтобы Джонатан раскритиковал меня за эти ошибки, но всю репетицию он не поднимал головы от текста и вполголоса обсуждал оформление сцены с помощницей режиссера, Раккой. С тем же успехом я мог зачитывать вслух телефонный справочник.

— Учи Лаэрта, Адам, — только и сказал он в конце репетиции, выходя из зала.

В тот день наши собирались в «Марафон» — кебабную и по совместительству ночной клуб напротив «Раундхауса»¹⁵, но я задержался у шкафчика: хотел дождаться, когда все уйдут, и поработать над монологами в зале, пока во мне еще осталось что-то от Гамлета. Нина вернулась за мной с улицы, от нее воняло сигаретами.

— Насчет вчерашнего, — сказала она, облокотившись на шкафчик в паре метров от меня.

— Что?

— На кладбище.

— А, это. Не бери в голову.

— «Не бери в голову»? Совсем уже? Ты меня обидел.

— В смысле извини. Я был в шоке.

Я озадаченно смотрел мимо нее, шестеренки в голове крутились, занятые одним-единственным вопросом: как меня угораздило заполучить в соперники актера, которого мне никогда не превзойти?

— Пошли с нами тусить. — Нина заглянула мне в лицо, пытаясь привлечь мое внимание.

— Не могу. Мне надо... — Я помахал зачитанным томиком «Гамлета».

— Даже не представляю, как тебе сейчас должно быть обидно. Но, возможно, тебе это пойдет на пользу.

— Что именно?

— Не играть Гамлета.

Я вытаращился на нее.

— В смысле из тебя получился бы потрясающий Гамлет. Сам знаешь, я твоя главная поклонница и всегда ею буду, но учитывая ситуацию с твоей мамой...

Ее щеки раскраснелись от холода, непослушные кудри лезли в глаза.

— Если ты даже со мной об этом не мог поговорить, стоит ли вскрывать эту рану ради роли в спектакле?

— Ради Гамлета.

— Ты уже начал меняться.

— Меняться?

— Не знаю, как объяснить... Ходишь пришибленный, как под прессом. Я боюсь, что ты нырнешь слишком глубоко. Потерять маму в таком возрасте, видеть, как она спивается...

— Давай не будем сейчас...

— Вот! О чем и речь. Несмотря на тяжелое детство, ты вырос замечательным человеком. Может быть, из-за того, что тебе пришлось преодолеть, мне и нравится быть с тобой. Но снова зарываться в этот кошмар... Ты даже не представляешь, как больно это будет. Люди от такого с ума сходят, меняются до неузнаваемости — навсегда. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой; я не понимаю, зачем тебе это. Так что в долгосрочной перспективе, возможно, это к лучшему.

— Поэтому ты не захотела играть Офелию?

— Что?

— Слишком боишься спускаться в темноту?

— Во мне нет темноты.

— Джонатан открыл перед тобой дверь, впервые за два с половиной года, а ты не сделала ничего. Как будто ты этого не хочешь.

— Может, и не хочу. Я уже разделась догола, что еще мне придется сделать? Ночевать в Гринвичском парке, собирать цветы и песенки петь, пока не тронусь умом? Когда Джонатану понравился мой этюд, я должна была радоваться, а вместо этого могла думать только об одном: чем это все закончится? — Она спрятала лицо в ладони. — Не хочу с тобой спорить. Эта грызня — это не ты, не мы. Это чертова Церковь. — Она протянула мне руку. — Давай уйдем отсюда.

Я посмотрел на ее протянутую руку, и внутри все сжалось. Может быть, она права и Гамлет того не стоит, может быть, судьба уберегла меня от спуска в пещеру внутри себя, из которой я бы уже не выбрался. Я взял Нину за руку и сжал ее. Она посмотрела на меня и удовлетворенно выдохнула, словно сдала невероятно сложный экзамен. Тяжелая входная дверь за ее спиной распахнулась, шарахнув по каменной стене.

— Нажремся как свиньи! — проревел Патрик; за его спиной маячило еще несколько человек. — Эй, звезда! — крикнул он через весь коридор. — Ты идешь с нами, это не обсуждается!

Он отцепил меня от Нины и, чуть не оторвав от пола, вытащил в холодный январский воздух навстречу толпе одногруппников, взбудораженных перспективой косяков в три листа и дешевой водки. Я оглянулся — Нина хохотала, глядя на меня в центре шумной компании, которую внезапно начала считать такой смешной, — и меня охватило мучительное ощущение, что я сдался, уступил, что она победила.

— Витаминчику? — Патрик плюхнулся на диван и сунул мне под нос ключ с щепоткой белого порошка. Последние час или два, что мы провели в квартире, я заправлялся пивом и гадал, когда откроют чипсы. — Давай, плейбой.

Дома меня разок угощали кокаином — мне не понравилось. Но это был Патрик, а я уже попрощался с Гамлетом, так что наклонился к ключу и вдохнул; ноздри обожгло так, что пришлось проверить, не пошла ли кровь.

— Жесть, это еще что такое?

— Кетамин.

— Ясно... Твое здоровье.

Патрик глянул на меня искоса, улыбнулся с намеком на жестокость. Пробовать кетамин мне еще не доводилось. Ванесса бы не одобрила, но ее с нами не было, а я, возможно, уже разжалован до Лаэрта, так что к черту. Патрик насыпал новую порцию — гораздо меньше моей — и вдохнул. Я закрыл один глаз; вещество начало посылать в мозг волны слабости.

— Тяжко, да? — сказал Патрик.

— А?

— Гамлет, монологи, вес истории. Хочется выплевывать слова, но так, чтобы каждое имело значение. Понимаешь, о чем я? — Он безмятежно пожал плечами, словно мы играли в двух разных спектаклях, а не соперничали за одну роль. — А текст! Черт ногу сломит, блин, до двух ночи приходится сидеть.

— Когда Джонатан попросил тебя выучить роль?

— Да еще в начале семестра.

Патрик залпом допил свой джин с тоником. Я растерялся. Квартиру Джонатана я покидал с чувством полного взаимопонимания, образ Гамлета начинал складываться. А он вынес из той недели осознание, что мне нужно подготовить замену.

— Я уже успел полюбить Лаэрта, — продолжал Патрик. — И агенты говорили, что роль мне подходит, но... В любом случае я в лютом предвкушении. Поставить настоящий спектакль с вами, раздолбаями, после всего, что мы пережили за эту пару лет... Это будет... будет... — Он стиснул зубы, выпучил глаза. Я подумал, не попросить ли отсыпать мне еще из пакетика. — Смекаешь, да? Просто... ар-р-р! — Он зарычал, как тигр. — Для нас обоих это охренительная возможность.

Он закинул руку мне на плечо. Я забрал себе пакетик, завидуя его великодушию. Диван начал покачиваться, как на волнах. Припорхала Анна К., уселась между нами.

— Чем это мы занимаемся? — спросила она. — Драка на ножах накануне примерки, победителю достается роль принца Датского! — Она покатилась со смеху от собственной шутки. — Джонатан обкончается.

Не прекращая смеяться, она прильнула к Патрику. По-моему, на первом курсе Патрик с ней спал, но отношения в группе развивались так стремительно, что я толком не мог уследить.

— Дорси нам голову морочит, — сказал Патрик. — Он бы не стал тратить на тебя восемь недель репетиций, если бы не планировал поставить на главную роль. — Он треснул меня ладонью по колену.

— Думаешь? — спросил я. Повертел в руках пакетик; чувствовал я себя здорово — настолько, что залез в пакетик ногтем и занюхнул еще немножко.

— Естественно. Я для него просто марионетка.

— Но роль все равно выучил? — уточнила Анна.

Схватив со спинки дивана фиолетовый шарф, она начала наматывать его мне на горло. Я огляделся в поисках Нины, увидел, что она в дальнем углу кухни наперегонки с Пацанами глушит сидр из банок, и на секундочку ею загордился.

— Пригодится на кастингах. — Патрик не без усилий поднялся с дивана и побрел на кухню. Анна схватила с журнального столика чью-то меховую шапку и напялила мне на голову. Диван засасывал меня все сильнее, количество одежды на мне росло, и я все больше укреплялся в мысли, что не смогу встать. Анна принесла камеру и, рыдая от смеха, сфотографировала меня.

— Как думаешь, он прав? — спросил я сквозь три слоя шарфов. — Что это буду я?

Она не услышала. Возможно, я забыл открыть рот. А может, и глаза. Но мне было хорошо. И я знал, что все будет хорошо.

Весь следующий день я варился в коктейле из кетамина, лагера и чувства вины. Роль Гамлета у меня не отняли, но Джонатан хотел, чтобы я ее заслужил. Когда я попытался сесть за текст, слова рассыпались, словно колония муравьев таскала их по бумаге. Может быть, мое участие в вечеринке порадовало Нину, да мне и самому приятно было снова ощутить себя частью двадцать восьмой группы, но единственным моим преимуществом перед Патриком была целеустремленность, отсутствие «сытости», как выразилась Несс, а я умудрился лишить себя и этого. Нина предложила заесть похмелье сытным завтраком — я отказался и вместо этого, настежь распахнув мансардное окно, курил одну сигарету за другой в надежде, что январский воздух приведет меня в чувство, но вместо этого только схлопотал обострение сухого кашля, который с Рождества так и не отпустил меня до конца. В ту ночь я спал под окном без одеяла. Не думаю, что стремился заболеть, но в то же время — уже не знаю, кто во мне говорил, Гамлет или Адам, — я чувствовал, что заслуживаю наказания.

— Сегодня дадим рог Патрику, — объявил Джонатан в понедельник утром. — Акт пятый, сцена вторая.

Единственная общая сцена Гамлета и Лаэрта.

Первую часть, с Обаном, Патрик отработал уверенно, очень быстро, он словно врос в сцену корнями и говорил с нехарактерной для себя торжественностью. Но фирменное Патриково обаяние неумолимо брало верх: он, как обычно, пытался влюбить в себя зал. В висках все еще стучало после выходных, и, пока Патрик все сильнее очаровывался собственной игрой, я поглядывал на Джонатана и искал в его глазах скуку, разочарование, возможно, гнев, но его лицо оставалось пустым. Тогда я повернулся к последним рядам, отыскал Нину и скорчил рожу на ­ужимки Патрика, ожидая увидеть, как она произносит одними губами: «Это точно», но взгляд Нины был прикован к ­сцене.

Близилось время моего выхода, но тут Джонатан поднялся; его застывшее лицо напоминало африканскую маску. Я чуть не подпрыгивал на стуле, улыбаясь от предвкушения, потому что в игре Патрика не было ни грамма правды. Но брови Джонатана поползли наверх, глаза наполнились совиным удивлением, нет, хуже — отрешенным вдохновением, какое можно увидеть на картинах с религио­зными сюжетами.

— Король Гамлет, — произнес он имя, которым нарек меня. — Такого я еще не видел. Король, каким он мог бы стать.

— Вы шутите? — громко сказал я. Все лица повернулись ко мне. — Он же снова заигрывает.

Джонатан с горящими глазами завел руки за голову.

— Ну не совсем, но... Это что получается, выпятил причиндалы — и сразу король?

— Оракул молвил свое слово.

— И вообще, эта сцена как под него написана. Посмотрим, как он справится с фрагментами, в которых у Гамлета едет крыша.

— Почти уверен, что у нас будет такая возможность, Адам.

— Да это просто херовая пародия!

Джонатан опустил лицо, скрывая улыбку.

— Ты знаешь текст, Лаэрт? — спросил он.

Я кивнул.

— Продолжим?

Моя истерика дала Патрику преимущество. Будь это боксерский ринг, он бы отправил меня в нокаут несколько раз еще до начала поединка. Он уже отработал хореографию для роли Гамлета — в отличие от меня, так что из соображений безопасности пришлось ее пропустить. Выгораживая меня, Патрик напомнил всем, что у меня было меньше времени на подготовку, чем сделал только хуже.

До конца недели меня отправили работать над сценами с Лаэртом самостоятельно. Меня мотало от праведного гнева до беспомощного смирения, напоминавшего о тех временах, когда я причислял себя к «плевелам». Тогда у меня, по крайней мере, была Нина, но в последнее время наши отношения стали натянутыми. Дома мы все еще смотрели кино, валяясь на ее кровати, слушали музыку — каждую неделю она покупала в ларьке с кассетами что-нибудь новенькое, — но с наступлением ночи над нами нависал дух целибата. Я имитировал приступ вдохновения, вызванный музыкой или чем-то еще, и использовал его как отмазку, чтобы сбежать наверх, где работал над сценарием или курил в окно.

В Церкви в те редкие минуты, когда я не закрывался в аудитории один или с Несс, чтобы порепетировать, мы изображали прежнюю дружбу, но в каждом нашем разговоре, будь то обсуждение «Гамлета», или обеденного меню, или даже обычно безопасное нытье по поводу Пацанов, которые опять слушают в раздевалке свое пацанское дерьмо, громче всего звучало то, что оставалось невысказанным. Нина все больше времени проводила в пабах с теми из однокурсников, кто был почти не занят в спектакле. Они заваливались в «Три угла» в два-три часа дня и сидели вплоть до девяти, когда я выходил из Церкви. Под действием алкоголя настороженность Нины ослабевала, и, хотя случались дни, когда она брала меня под руку и мы в уютном молчании шли от станции, гораздо чаще опьянение прорывало дамбу, сдерживающую ревность и обиду. Мы с Ванессой продолжали работать вместе и порой, выходя под вечер из студии, ловили на себе неприязненный взгляд Нины, улизнувшей из паба, чтобы тайком на нас посмотреть.

— Я всего лишь хочу сказать, что она два года тебя не замечала, — сказала как-то Нина, когда я зашел забрать ее из паба. В тот день мы с Несс работали над воображаемой сценой из детства Гамлета, в которой тот застает Гертруду и старого короля во время секса. — А теперь вы вдруг стали лучшими друзьями?

— Она мне помогает.

— Ну прямо мать Тереза.

Она сидела напротив, уткнувшись лбом в окно электрички.

Я прокашлялся.

— Ты сама ее попросила. Ты ведь не хотела больше со мной работать.

— Я слышала, как она на днях назвала тебя червем. Тебе такое нравится, что ли?

— Какое?

— Ну, садомазо.

Я вздохнул, отвернулся к окну. Пьяная, ревнивая Нина, подслушивающая под дверями студии, пытающаяся меня спровоцировать, — я ее не узнавал. Конечно, я понимал, что сам и породил эту циничную копию своими причудами, своей отстраненностью. Чем сильнее она тянулась ко мне, тем дальше я ее отталкивал.

— Гамлет участвует почти во всех ее сценах. У нее свой интерес.

— Неизвестно еще, будешь ли ты играть Гамлета, — сказала она. Я зажмурился. — Но она проводит с тобой кучу времени, гораздо больше, чем раньше.

Это была правда, но я списывал это на то, что у меня появилось больше времени для самостоятельной работы. Я выдохнул и весь как-то сдулся. Я так радовался аналитическому уму Несс и ее абсолютному пренебрежению к моим чувствам, что никогда не спрашивал о причинах такого великодушия. Мне было все равно.

— Ты считаешь ее сексуальной? — спросила Нина заплетающимся языком. Я посмотрел ей в глаза и понял, что не желаю убаюкивать ее неуверенность в себе. — Вижу, что да...

— Я не хочу продолжать этот разговор.

Я углубился в лежащий на коленях сценарий. Несс была красива. Высокая, с безупречной кожей и блестящими волосами, она держалась с таким достоинством, что казалось, гравитация действует на нее сильнее, чем на всех остальных. Я и раньше восхищался ею, но скорее как подросток — пинап-моделью с висящего на стене плаката, возбуждающей, но недоступной. Теперь же меня тянуло к ней по другой причине; я разыскивал ее в коридорах Церкви, как прежде разыскивал Нину, потому что Ванесса, казалось, искренне считала меня хорошим актером. В то время я уже не знал, разделяет ли кто-то это мнение.

Вот почему приставать к Несс неделей позже в Розовом саду и забрасывать ее вопросами об отце было ошибкой. На занятии по профессиональной подготовке в конце второго курса нам настрого запретили обсуждать между собой интерес со стороны агентов, но это не мешало нам околачиваться у ячеек для корреспонденции в надежде увидеть письмо на свое имя. Патрик уже получил несколько предложений благодаря одним только портретным снимкам, и Ванесса тоже, хотя и от небольших агентств. До объявления состава «Гамлета» Нина проверяла почту каждый день, но после, как я заметил, стала избегать той части коридора. Сам я туда почти не заглядывал, но с тех пор как Ванесса обмолвилась, что ее отец хочет со мной познакомиться, при виде письма в одной из ячеек сердце трепыхалось от мысли, что оно для меня. Каждый раз письмо предназначалось другим.

Однажды, разочарованный очередным конвертом для Патрика, я вышел покурить, наверное, сотый раз за день и услышал за углом голос Ванессы — она разговаривала по телефону. У Несс единственной из нас был сотовый: в девяносто седьмом мобильная связь была прерогативой успешных карьеристов и военных и технология еще казалась чудом. По серьезному тону я заключил, что она разговаривает с отцом, так что вышел из тени и помахал, чтобы привлечь ее внимание.

— Это твой отец? — одними губами спросил я.

Она прикрыла динамик ладонью.

— Я разговариваю, — сказала она.

— Это Аласдер? Можем встретиться, когда ему удобно.

— Чего?

— Ты сказала, что он хочет со мной познакомиться. — Я повысил голос в надежде, что он услышит. — Мне очень импонирует его подход к работе с молодыми актерами.

— Он хочет познакомиться с Гамлетом, — сказала она, раздувая ноздри. — Будь добр, катись отсюда.

На следующей неделе мне предстояло повторно выступить перед Джонатаном с упражнением на раскрытие персонажа. Он язвительно предложил Лаэрта — на случай, если нет других вариантов. Признаться, он как в воду глядел: за несколько часов до назначенного времени я, с клокочущей после бессонной ночи грудью, и близко не представлял, что буду делать. В голове звучали слова, сказанные им в первый день репетиций, о том, что он поможет мне добиться полного погружения, если я согласен нырнуть на глубину. Но где эта глубина? Куда мне нырять?

В то утро Джонатан решил устроить репетицию всем составом и позвал Варду поработать над призраком, которого играли несколько человек в безликих масках, на манер хора в греческих трагедиях. Как Гамлету, мне обычно разрешалось пропускать эти репетиции, но теперь я был частью расширенного состава, и мне следовало знать роль Патрика. Стекаясь в первую студию, двадцать восьмая группа оживленно обсуждала минувшие выходные. Виктор подкалывал Анну за то, что она с кем-то переспала, потому что это был не он; Джеймс восторгался новой пивнушкой, обязательной к посещению; Бен назвал Нину «животным» так, словно это был комплимент. Они ржали, некрасиво запрокинув головы, лыбились как идио­ты — развинченные, расхлябанные. Я поймал себя на том, что качаю головой и бормочу под нос, охваченный холодной яростью при виде их веселых самодовольных лиц. Нина взглянула на меня, вся дерганая с похмелья, отвернулась и, кажется, сглотнула слюну. В пабах Нина была своей в доску, улыбалась вместе с Пацанами, источая самодовольство, но утром за эту невоздержанность приходилось расплачиваться. Несколько недель назад я бы купил ей «Лукозейд»¹⁶, спросил, чем, собственно, вызвана такая потребность накачиваться алкоголем, или, вероятнее всего, просто поехал бы с ней и проследил, чтобы она не напивалась до потери пульса. Но я пытался извлечь из последнего года учебы максимум пользы, а она, похоже, была не прочь растранжирить это время впустую.

— Надеваем личность, — объявила Варда.

На ней был какой-то детский комбинезон, а в руках она держала коробку с полумасками из темного дерева. Мои однокурсники разобрали маски и рассредоточились по студии для разминки. Я забрал последнюю и, как от меня ожидалось, стал в нее всматриваться. Маски были лишены выражений, но чем пристальней я вглядывался, тем четче видел сдвинутые брови, раздутые в гневе ноздри, морщины на лбу. Я надел маску и встал рядом с Анной Т. Посмотрел в зеркало на своих однокурсников: дюжина пустых лиц, каждый вживается в свою роль; их спины я за два с половиной года изучил лучше собственной. Мясистая шея Виктора, тени рельефа на спине у Несс, руки Нины, когда-то мягкие, а теперь жилистые и сильные. Но Патрика, чей силуэт затмевал остальных с первого дня, среди нас не было.

Под руководством Варды мы приступили к отведениям бедра; в колонках играла «Андерворлд». Варда уперлась в пол ступнями и ладонями и начала тянуться, как кошка. Мы повторяли за ней, подтягивали ноги под грудь, дрожа от напряжения в мышцах. Я не мог сосредоточиться, то и дело поднимал голову, чтобы убедиться, что не пропустил Патрика. Но его не было среди нас, массовки, шестеренок, которые крутятся на заднем плане и бросают себя на алтарь его великолепия, потому что Патрик и Джонатан вместе работали над моей ролью.

Спустя десять минут, разгоряченные и вспотевшие под масками, мы разбились на две группы, чтобы поработать над движениями. Наша половина ждала своей очереди в углу. Подошла Нина, прислонилась к стене, подперев меня плечом.

— Патрик в выходные был с вами? — спросил я.

Она опустила глаза и обхватила себя руками.

— Все были. Жаль, что ты не пошел, мне тебя не хватало.

Я не мог отвести глаз от двери, отчаянно желая, чтобы Патрик вошел в студию и присоединился к массовке. Теперь массовкой был я.

— У Патрика есть... всё. А теперь он еще и Гамлет, — сказал я. — Эта роль ему досталась на блюдечке, как и следовало ожидать. Она ему, наверно, не особо даже нужна. Для таких, как он, это все игра. Спектакль, чтобы телочек кадрить.

— Знаешь, мы с ним это обсуждали в субботу. Настоящий разговор по душам. — Она нервно рассмеялась. Я не отрывал глаз от двери. — На самом деле он настроен очень серьезно.

— Трехдневный загул за пару недель до премьеры? Да уж, серьезней некуда.

— Отец думает, что он гей, потому что хочет быть актером, и считает его, мягко говоря, дармоедом. Братья у него невероятно успешные. Для всей семьи, кроме младшей сестры, он посмешище.

— Ты серьезно его сейчас защищаешь?

— Я просто хочу сказать, что ему гораздо проще было выбрать любую другую профессию. А подростком он... пережил кое-какие неприятные моменты.

— Значит, мне слишком опасно копаться в прошлом, а Патрику с его чудовищными испытаниями — ничего?

— Я такого не говорила.

— Ты хочешь, чтобы Гамлета играл он, не так ли?

Она посмотрела на меня как на ребенка, который отказывается делиться игрушками.

— Хочешь ведь?

— Честное слово, я не...

— Если ты не на моей стороне, Нина, зачем ты вообще нужна?

Она побелела. Оглянулась вокруг в поисках ответа на сложнейший вопрос, который никогда не решалась себе задать. Вопрос, который мне задали в детстве. В этот момент я понял, какую сцену должен показать Джонатану.

Позабыв о Нине, я растолкал занятых упражнениями одногруппников, выскочил из студии и зашагал по пустынному коридору в Зал № 1. На пороге остановился, зажмурился и начал заталкивать воспоминание в глотку, в грудную клетку, все глубже и глубже, до самого дна: наша ванная в Киппаксе. Я распахнул дверь, отдернул шторку.

— Мам? — позвал я.

Патрик и Джонатан обернулись, но я, не замечая их, прошел мимо и одним прыжком взлетел на сцену.

— Мам? Ты спишь?

Ноги наполнились детской легкостью, я подскочил к напольному кубу — только вместо куба это была ванна, в которой лежала моя мать.

Я отвел с ее лба мокрую прядь. Кожа была холодной. По рукам забегали мурашки. Мне было семь. Меня охватил первобытный ужас. Она умерла. Я в этом не сомневался.

— Мам? — Я взял ее за плечи. — Мама! Мама! — Я затряс ее изо всех своих детских сил. — Проснись, мамочка! — Я наклонился к ней в надежде услышать дыхание. Она была мертва. Глаза у меня закатились. Я нашел мать мертвой в ванне.

— Что? — прокаркала она.

Я отпрянул, стуча зубами от облегчения, мокрый насквозь, хотя вокруг не было ни капли воды. Мама хрипло засмеялась, и я вздрогнул. Почувствовал, как в другом мире, в реальном мире, Патрик шевельнулся, но Джонатан его остановил.

— Ты ударилась головой? — спросил я.

Она ощупала порез на лбу, уже запекшийся, не считая капельки свежей крови в центре, красной, как рубин.

— С лестницы скинулась.

— Зачем?

— А то ты не знаешь! — рявкнула она.

Я в ужасе вскочил. В зале стояла гробовая тишина, мои зрители не слышали ее, не видели, как она смотрит на меня, но для меня все было по-настоящему. Она походила на восковую куклу, обмякшую в давно остывшей воде. Это произошло за четыре или пять месяцев до ее смерти в больнице. Я ничего не понимал. Она закашлялась — звук тысяч сигарет — и попыталась встать. Я хотел ее обнять, но она оттолкнула меня.

— Почему у тебя суп в волосах, мам? От тебя воняет.

Она медленно повернулась ко мне. Холодный, как у ящерицы, взгляд.

— Новый рецепт, — сказала она, скривив губы в усмешке, и встряхнула смердящими волосами. — Подсмотрела у «Флойда на кухне»¹⁷.

Она пронзительно захохотала, потом закрыла глаза и устало откинула голову. Я схватил первое, что попало под руку, — это оказался лежащий на сцене свитер Патрика — и начал вычищать рвоту из ее волос, так же, как тринадцать лет назад. Услышал, как зал постепенно заполняется людьми.

— Раньше я была красивая, — невнятно пробормотала мама.

Я наклонился ниже; эту сцену я прокручивал в голове столько раз, что сработала мышечная память, но сейчас я контролировал каждое движение.

— Ты и сейчас красивая.

Я начал вытаскивать из прядей засохшие кусочки рвоты.

— Посмотри. — Она ухватилась за складки кожи на животе, за обвисшие груди. Я вытер рукавом глаза, стараясь остановить слезы. — Думаешь, твоему отцу хотелось видеть такое?

— Мама...

— Или слушать твои вопли? Ты орал и орал с первой секунды, как из меня вылез. — Она ухватилась за бортик ванны, встала. — Везде блевотина, поел — и тут же все обратно на меня, такие у меня были духи, с ароматом тухлого молока. Твой отец даже смотреть на меня не мог. И месяца не продержался — сбежал с первой, кто в его сторону глянул.

— Прости. Прости, мама.

— Кобели, все как один кобели. Да только как его в этом винить? По сравнению с этим! Ты из меня все высосал.

— Я не люблю, когда ты на меня кричишь.

— Ты на меня кричал постоянно.

Она начала вылезать из ванны. Я держал перед собой свитер, словно щит, по лицу текли слезы.

— Я не нарочно, — сказал я. — Я это не нарочно.

— Ты угробил мое тело. Угробил голову, и ради чего? — Она закашлялась. Мне хотелось обнять ее, но я боялся. — Зачем ты вообще нужен? Ты никто. И мамка твоя теперь тоже никто.

Я сложился пополам и начал скулить, из-под забытой маски лились слезы.

— Остановите его.

Голос Нины отчасти вернул меня в реальность. В зале царила суматоха, Ванесса что-то говорила, но я не хотел туда возвращаться. Я хотел остаться с мамой в крошечной ванной с дельфинами на стенах. Она задышала спокойнее, посмотрела на меня, ссутулившись, тощая, как вешалка. Я раскинул руки, мечтая, чтобы она обняла меня, позволила уткнуться лицом в ямку на шее, прижала к груди и поцеловала. Заморгал, соображая, как поднять ей настроение.

— Я ведь метил выше, в профессионалы, — произнес я, сощурившись, со своим псевдоамериканским акцентом «под Брандо».

На мгновение в ее глазах вспыхнула искорка света — она вспомнила наши уютные вечера перед телевизором.

— Я мог выбиться в люди...

Я перегнул палку, переиграл, превратил монолог Брандо в карикатуру.

— Пошел вон! — завизжала она, выпрыгивая из ванны. — Пошел вон, пошел отсюда, паршивец!

Поскальзываясь на воображаемом коврике, я выскочил из ванной. Некоторое время лежал неподвижно, в соплях и слезах, со съехавшей на макушку маской и рукой, свисающей с края сцены. Подняв глаза, я увидел, что вся двадцать восьмая группа, Джонатан, Патрик смотрят на меня в унизительном молчании. Ванесса стояла впереди всех с кривой улыбкой на лице. За ней — Нина; отвернувшись от сцены, она держалась за спинку стула. Она оглянулась на меня, заплаканная, покачала головой и выбежала из зала.

Лицо Джонатана было лишено всякого выражения. Он скользнул взглядом по Патрику, который стоял с потерянным видом — должно быть, впервые в жизни, — и снова повернулся ко мне. А потом — движение было почти неуловимым, но, когда за Ниной закрылись двери, он едва заметно поднял брови.