Акт II

Сцена 1

На следующее утро после комментария «мерабеллы» мы вылетели в Лондон. Несмотря на привилегию путешествовать как младенец — мне не приходилось беспокоиться о логистике, и рядом всегда был человек, который следил, не проголодался ли я, — в аэропорту Лос-Анджелеса меня ждало настоящее испытание. Я привык, что на меня глазеют в общественных местах, но теперь в каждом случайно брошенном взгляде чудилась угроза, и всякий раз, когда кто-то кивал на меня, привлекая внимание своих спутников, мне казалось, что об исчезновении студентки знает весь мир.

В салоне бизнес-класса я почувствовал себя защищеннее, но все равно не смог заснуть. В середине полета Эмбер проснулась и пересела ко мне.

— Посмотрим что-нибудь? — предложила она.

Я кивнул, и мы начали листать каталог на экране перед креслами. Остановились на фильме «В порту»: Эмбер призналась, что, к своему стыду, никогда не смотрела его до конца, так что мы синхронизировали экраны и запустили воспроизведение. Я в основном смотрел на Эмбер, подмечая, какое воздействие на нее оказывает игра Брандо, полная глубины, какую редко увидишь в реальной жизни. На монологе, который я готовил для Джонатана на первом курсе, она на секунду оторвалась от экрана, чтобы посмотреть на меня.

— Он получил за эту роль «Оскар», — сказала она, промакивая глаза крошечным бумажным платочком, когда на экране появились титры.

— Да.

— Он твой кумир?

Я кивнул.

— И поэтому ты тоже мечтаешь об «Оскаре»?

— Нет.

— А почему тогда? Ради признания?

— Говорят, нет ничего хуже, чем быть невидимым, но это не так. Возможно, если я наконец выиграю...

— Ты будешь существовать.

— Знаю, глупо.

Эмбер помолчала.

— Он отказался от второй статуэтки, — сказал я. — За «Крестного отца».

— Ага, знаю. Из-за того, как Голливуд изображает коренные народы Америки.

— В голове не укладывается.

— Может, для него это было нетрудно. Может, первый «Оскар» не принес того, на что он рассчитывал.

Я вгляделся в ее лицо, пытаясь разгадать эту юную девушку, которая рассуждала так, словно была на миллион лет мудрее меня.

— Ты уверена, что хочешь быть агентом?

— В детстве я мечтала работать на радио, но летать в бизнес-классе и ходить на церемонии вручения «Оскаров» тоже неплохо. В конце концов, как еще мне влюбить в себя Майкла Би Джордана?

— Логично.

— Постарайся поспать, Адам, — сказала она и, надев наушники, вернулась на свое место.

Остаток полета я накачивал себя диетической колой и изучал документы о русских шпионах для следующего проекта, «Ночной поезд в Ростов», зная, что, стоит закрыть глаза, и я снова могу оказаться в Зале № 1.

К тому времени как мы добрались до отеля в Ковент-Гардене, меня мутило от усталости; стоило выглянуть из панорамного окна номера на купол собора Святого Павла, и ковер начал уплывать из-под ног. Шесть лет назад Несс перевезла нас в Штаты, и с тех пор я бывал в Лондоне наездами, оставаясь от силы на пару дней, да и те проводил в отеле с журналистами. А до того заскакивал в Лондон в перерывах между съемками, чтобы поработать с Джонатаном над очередной ролью. Добавить к этому, что важнейшие годы моей жизни прошли в Консерватории, и становилось понятно, почему у меня в голове Лондон был неразрывно связан с ним.

Я попытался сосредоточиться на городских огнях, отра­женных лабиринтами зеркального стекла, но сердце тревожно трепетало при мысли о завтрашней встрече — нам предстояла совместная фотосъемка. Мне придется спросить у него про эту девушку, другого пути нет, а потом, на следующий день, — вернуться в Церковь.

Я написал Несс, и через несколько минут она поднялась ко мне в номер с огромным бургером в потемневшей от жира бумаге.

— Что-то хотел?

— Просто узнать, какие у тебя планы.

Она скривилась так, словно я признался, что вступил в нацистскую партию.

— Ты какой-то... замордованный.

— В смысле?

— Выглядишь дерьмово, так понятнее?

Она разделила бургер надвое и оставила мою половинку на столе орехового дерева, прекрасно зная, что я к нему не притронусь.

— Я все думаю про этот мастер-класс...

— Ты сам предложил.

— Нам обязательно проводить его в Консерватории?

— А где еще?

— Может, в центре BAFTA?

— Предлагаешь арендовать под мастер-класс штаб-квартиру BAFTA в день вручения премии? Закатай губу. Ты не хочешь возвращаться в Церковь?

— А ты?

— Я бы предпочла Бора-Бора, но это могут счесть неуместным. Твоя идея с ПТСР-турне, если помнишь, мне изначально не нравилась, но мы уже выпустили пресс-релиз. Видео с мастер-класса разлетятся по всему тиктоку. Делайла, наверное, уже подготовила эмодзи с лесорубом, специально под «Человека из леса».

Отвернувшись, я снова начал разглядывать сверкающие подъемные краны.

Несс подошла к окну, закрыла жалюзи.

— Это займет не больше часа, — сказала она. — Попрошу Эмбер поучить тебя разговаривать с молодежью. Завтра фотосессия. Тебе надо поспать.

Она направилась к двери.

— Останься на ночь.

Она застыла, расправила плечи.

— Можем вместе посмотреть телевикторину.

— Телевикторину?

— Или что там смотрят нормальные люди. Возьми себе мартини. Будем сидеть на кровати. Угадывать ответы. Тебе даже разговаривать со мной не придется.

Она схватила с комода бутылку минералки, скрутила крышку и, стукнув стеклом по зубам, присосалась к горлышку. Я никогда ее о таком не просил. Всякий раз, оставаясь один в номере, я представлял, какой могла быть моя жизнь с Ниной. Если бы она сопровождала меня в самолетах и машинах, в живописных местах съемок и трейлерах, которые, несмотря на все удобства, оставались символом кочевой жизни. Я представлял, как вечерами мы в четыре руки потрошим приветственные корзины фруктов на хрустящих отельных простынях. Воображал наши разговоры, бессмысленные, но так много ­значащие. ­Аромат цитрусов на наволочке по утрам. Другой путь, лучше нынешнего.

— Нам лучше поспать, — сказала Несс.

Я подался вперед, протянул ей руку. Несс посмотрела на нее так, словно это мина.

— Я не засну, — сказал я.

Она вздохнула, покусала губы. В какой-то момент, незадолго до трагедии на последнем курсе, между нами возникла перспектива близости или, по крайней мере, утешения, но искра потухла, не успев разгореться.

— Я не могу, Адам.

— Почему?

— Спокойной ночи.

Она поставила пустую бутылку на комод и вышла из номера, оставив меня одного.

Наутро перед отелем нас ожидал черный фургон. Я был одет для съемки: коричневые сапоги, темные джинсы, клетчатая рубашка и куртка на меховой подкладке: для рекламной кампании стилиста попросили придерживаться концепции «сдержанная американа». На мой закономерный вопрос Несс ответила, что такое сейчас в моде.

— Тимберлейк, Гага, Тейлор Свифт. Возвращение к корням, вайб фронтира, — пояснила она. — Немного попахивает ультраправыми, но людям нравится.

В номере я сгрыз несколько ломтиков манго, прежде чем спуститься к ней в лобби. Всю дорогу Ванесса не отрывалась от телефона, моя вчерашняя просьба больше не обсуждалась. Я смотрел в окно на величественный монохром центрального Лондона и ничего не чувствовал. Только когда мы, продолжая двигаться на север, выехали из Юстона и взяли курс на Сомерс-Таун, где на нас обрушилось открытое пространство над сетью железнодорожных артерий, вернулись воспоминания о поездках в центр и обратно на 168-м автобусе. Я открыл окно и вдохнул запах гудрона. Все изменилось, обшарпанная пивнушка превратилась в облицованный под антрацит гастропаб, на месте кебабного ларька стояла сетевая сэндвичная. Прохожие, уткнувшиеся в телефоны или растерянно озирающиеся, показались мне какими-то невозможно юными, но ощущение надежды, которое впервые появилось, когда я переехал ближе к столице, вернулось и накрыло меня, как оползень. Я чувствовал себя Диком Уиттингтоном⁶, мой провинциальный мирок взорвался и превратился в необъятную новую галактику с улицами, вымощенными возможностями.

Мы добрались до Морнингтон-Кресент, и медный купол «Камден-Пэлас» напомнил о походах на «Мунданс»⁷ на втором курсе и как мы с Ниной стояли под стробоскопом, который прозвали «Терри»; воспоминание оказалось таким ярким, что я попросил водителя остановиться, чтобы купить сигарет. Ванесса, не отрываясь от телефона, велела меня не слушать. Я не курил уже десять лет.

Эмбер, закутанная в парку на меху, встретила нас у входа в Хампстед-Хит⁸ с зонтиком для гольфа и повела меня к месту съемок; Ванесса ушла вперед — убедиться, что все готово к моему прибытию.

— Я попросила визажистку захватить мастерок для твоих мешков под глазами, — сказала Эмбер, когда мы проходили мимо утиного семейства, укрывшегося от дождя.

— Неужели все настолько плохо?

— Ты как будто только что из роддома.

— Какое жуткое сравнение.

Она рассмеялась. Впереди из-за кустарников пробивались огни, ассистенты подвязывали ветви деревьев, создавая, как мне объяснили, «пасторальную шекспировскую мизансцену». Я предположил, что Джонатан будет Лиром, моя коллега Эмми — Розалиндой, но какой образ достался мне? У Гамлета не было сцен на лоне природы.

— Это из «Мера за меру», да? — спросила Эмбер, когда мы подходили к лугу.

— Что?

— «Мерабелла». Это ведь отсылка к Изабелле из «Мера за меру»?

— Напомни.

— Анджело пытается шантажировать Изабеллу, чтобы она ему отдалась. А она угрожает выдать его, хотя он очень влиятельный тип, наместник герцога.

— Наместник?

— Временный правитель; это к делу не относится.

— А, ну да. И в конце она все-таки его разоблачает, да?

— Именно.

— И что ты хочешь сказать? Что этот человек пытается нас разоблачить?

— Было бы что разоблачать. — Эмбер дружески пихнула меня плечом. — Не беспокойся, Адам. Это интернет.

Мы вышли на луг, и я сразу приметил Джонатана: он сидел на раскладном стуле под платаном с пластиковым стаканчиком в одной руке и сигаретой в другой. Мы обменивались электронными письмами, обсуждая работу над фильмом про холодную войну, но не виделись со съемок в Уосатче. На нем было пальто и фетровая шляпа, колени прикрывал плед. Он выглядел совсем старым, и впервые меня посетила мысль, что Джонатан когда-нибудь умрет.

— Звезда на площадке, — объявила Несс, заставив меня поморщиться, и ассистенты засуетились с полиэтиленовой пленкой, а низенький небритый фотограф посмотрел на часы так, словно наше появление запустило обратный отсчет до конца света. Джонатан вскинул голову. Я улыбнулся и поднял руку в знак приветствия. Он посмотрел на меня — его лицо не выражало ни радости, ни досады от моего появления. Я разочарованно отвернулся и поискал в толпе Эмми в надежде на более теплое приветствие.

— Эмми скоро будет, — заверила Эмбер.

Не до конца убежденный, я попытался найти агента Эмми, Бенни, — долговязого типа с тонкими усиками, которого обожала вся индустрия, но ни его, ни остальной команды Эмми на площадке не было. Эмбер указала на свободный стул рядом с Джонатаном. В последний раз оглядевшись, я сел. Некоторое время мы молчали. Мне так и не удалось окончательно выпутаться из смирительной рубашки формальности — как-никак, он был моим преподавателем, — и чем сильнее мы сближались, тем туже затягивались ремни.

Фотограф помахал экспонометром, по-немецки ругаясь под нос. Несс стояла в деревьях под дождем и хмурилась в телефон.

— Ну, как оно, Джонатан? — спросил я.

— Мокро. — Он достал еще одну сигарету. — Все еще не куришь?

— Говорят, вредно для здоровья.

Джонатан скривился, и я пожалел о своей шутке. Он никогда не был честолюбив, но я обратил внимание на новое пальто дорогого английского бренда и серебряные часы, которых он раньше не носил. Много лет он отказывался от режиссерской работы и частного наставничества, посвящая себя Консерватории, но, когда стало известно о его вкладе в «Человека из леса», плотину прорвало. Он согласился стать коучем для пары актеров постарше, играющих злодеев в крупных телесериалах, и нескольких старлеток с предприимчивыми менеджерами, и, насколько я слышал, результаты их совместной работы оказались ошеломляющими. А потом режиссер Денни Барретт-Хьюз и вовсе совершил невозможное, убедив Джонатана сыграть главу картеля, который ворочает делами из тюрьмы, в сериале от «Нетфликс». Этот неожиданный ход привлек много внимания и к Джонатану, и к сериалу.

— Говорят, ты планируешь осыпать своей звездной пылью Консерваторию?

Я удивился, каким тоном он произнес название школы: словно имя непутевого родственника.

— Завтра.

Джонатан промолчал. Фотограф рявкнул на ассистентов, и те бросились крепить цветные фильтры на осветительное оборудование.

— Это была идея моей пиарщицы, — зачем-то добавил я.

Он закрыл глаза и опустил голову, как отключенный робот. Я подергал сетчатый держатель для стаканов на подлокотнике. История с пропавшей студенткой висела в воздухе, но я не знал, как к ней подступиться. Вокруг нас человек двадцать или тридцать, шурша мокрыми листьями, таскали туда-сюда технику в попытке согреться, а мы с ним сидели закутанные в пледы в напряженной неподвижности.

Тишину нарушило приглушенное «Капец!» Несс. Она подскочила к нам и, энергично жестикулируя, попыталась увести меня от Джонатана.

— Эмми не приедет, — произнес Джонатан, не открывая глаз.

Она посмотрела на него, снова на меня.

— Да.

— Тогда, может, начнем? — Джонатан поднялся и неожиданно бодро для своего возраста зашагал в облако, напущенное генератором тумана.

— Какого хрена? — спросил я.

— Бенни сказал, ей нужно быть в другом месте.

— Это же съемка для «Таймс». Ей это нужно гораздо больше, чем нам.

Эмми номинировали на «Лучшую роль второго плана» BAFTA, на «Золотой глобус», несколько раз — на премию Гильдии киноактеров США, но на «Оскар» — ни разу.

— В некотором смысле да, но...

— Мы ведь специально подчеркнули, что она должна быть здесь. Ты сама сказала, что BAFTA... Как ты там выразилась?

— Поднимет волну.

Фильм отлично приняли на фестивалях. На премьере в Берлине его встретили овациями, и, хотя я всегда говорю, что снимаюсь не ради аплодисментов, это было потрясающе. В Каннах я получил «Лучшую мужскую роль», но после этого поток восторгов в прессе начал ослабевать. Мы получили еще пару премий на других церемониях, мой «Золотой глобус» помог пиар-кампании нарастить обороты, но закрепиться в роли фаворитов в какой-либо категории нам не удалось.

— Может, мы не самые близкие друзья, но до сих пор неплохо ладили. В пресс-турах все шло как по маслу. С чего вдруг она заартачилась?

— В индустрии горячий сезон, Адам.

— Все из-за той пропавшей студентки, да? Когда Эмми окончила Консерваторию? Два года назад?

— Три.

— Она могла знать эту девушку.

Несс медленно выдохнула себе под ноги струйку воздуха.

— Насколько нам известно, в полицию о пропаже никто не заявлял. А Эмми Рид в индустрии нарасхват, Адам. Не удивлюсь, если она и правда занята в другом месте.

— У меня ровно час, — рявкнул из гущи искусственного тумана Джонатан.

Несс кивнула на площадку. Я пошел туда, на ходу нагибаясь, чтобы визажистка припудрила мне лицо.

Съемка прошла мучительно. По задумке нас должно было быть трое — три поколения представителей британского метода, хранители театрального наследия. Фотограф долго обсуждал по телефону ситуацию с редактором, отвечающим за концепцию съемки, и все это время я чувствовал на себе взгляды проходящих мимо собачников, которые останавливались под деревьями поглазеть, пока их не прогоняли ассистенты. В какой-то момент поднялся настоящий переполох: съемочная группа поймала в кустах дамочку с огромной камерой на шее. Обычно я спокойно относился к съемкам в общественных местах, но, после того как Эмми нас кинула, не мог не переживать. Возможно, все эти люди видели комментарий и теперь гадают, почему я продолжаю общаться с Джонатаном. А может, и сама «мерабелла» прячется где-нибудь в подлеске и щелкает камерой, пополняя свою коллекцию свидетельств против нас.

Фотограф начал снимать, но не мог придумать, как нас разместить. Джонатана из-за его роста поставили в нескольких футах позади меня, но он наотрез отказался гримироваться и потому, как выразилась Несс, напоминал Носферату. Его бесстрастное лицо не выдавало эмоций, но я чувствовал, что с каждой корректировкой, с каждой сменой позы в нем копится раздражение; он то и дело отходил покурить, и скоро его начал сотрясать хриплый кашель, которого не было в прошлом году.

Во время одного из таких перекуров я решил составить Джонатану компанию. Он чиркнул зажигалкой перед сигаретой длиной в фут, но искра не появилась, и он швырнул зажигалку на землю. Видеть его таким капризным, таким похожим на простого смертного было жутко. Эмбер, стараясь не отсвечивать, подобрала зажигалку и спрятала в карман.

— Неужели так сложно найти рабочую зажигалку? — рявкнул на нее Джонатан.

— Думаю, она просто промокла, — сказала Эмбер.

— Я спрашивал твоего мнения?

Эмбер в надежде посмотрела на меня, но я не мог ее защитить. Я протянул руку; Эмбер вложила зажигалку мне в ладонь и поспешно ретировалась, сокрушенная его язвительным тоном. Я обтер зажигалку о джинсы, наклонился, чтобы помочь Джонатану закурить. Его будничная жестокость искрила в воздухе все время, что он молча курил.

Листья над головой зашелестели на ветру. Я задрал лицо и увидел высоко в ветвях обрывок черной веревки. Увидел тело, зажмурился, но видение не уходило. Где-то заскрипела ветка.

— Слышали новости? — спросил я, распахивая глаза. — Про исчезнувшую студентку?

Джонатан затянулся так, что тлеющий кончик сигареты побелел.

— Я не знал, что вы ушли из Консерватории посреди учебного года.

— С чего бы тебе знать?

— Это как-то связано с той девушкой?

Он вздохнул, повернулся ко мне. Макси, фотограф, позвал нас из-под тента, и его помощница подошла отвести нас обратно на площадку. Джонатана поставили у меня за спиной, меня развернули боком. Когда Макси вернулся за штатив, я почувствовал, как Джонатан наклонился ближе.

— Да, Адам.

— Что «да»?

— Причина моего ухода. Она связана с той девушкой.

Я повернулся к нему.

— Нет, Адам, не так! Буквально пара секунд!

Защелкал затвор камеры, и мне пришлось ждать перерыва, умирая от любопытства. Едва Макси закончил, я снова повернулся к Джонатану.

— Ее звали Райя Билсон, — сказал он.

— Что с ней случилось? — Я подался к нему; Несс, стоявшая за лампами, смерила нас сердитым взглядом.

— Она ушла из училища.

— Почему?

— Ее попросили.

— Кто?

— Сильные мира сего.

Я обдумывал его слова, дышать становилось все тяжелее.

— Произошел конфликт.

— Она с кем-то поссорилась?

— С другой студенткой. Райю сочли агрессором и исключили. Я пытался выступить в ее защиту, но меня не послушали, и тогда я ушел — в знак протеста. Райя работала над ролью и немного увлеклась, вышла из себя. Из нее решили сделать показательный пример, и очень зря. Она была талантлива.

— А вы, — прошептал я, — вы ставили с ними спектакль?

— Они учились на втором курсе. Я их почти не знал.

— Вы уволились из-за девушки, которую почти не знали?

Джонатан сощурился, в глазах появилось жесткое выражение. Я заметил у кучи мешков с песком Эмбер — та нервно грызла ногти; похоже, грубость Джонатана заставила ее усомниться в смысле своего существования.

— Университетские бюрократы с самого поглощения грозились навязать нам свой этический кодекс, — сказал он. — Установить тотальный контроль, идущий вразрез с методологией Инграма. Я надеялся, что, выступив в защиту Райи, заставлю их передумать, но этот инцидент лишь подтвердил, что мы окончательно пали под натиском пуританской инквизиции. Даже если бы мне удалось спасти Райю... — Его сонный взгляд остановился на моем лице. — Я чувствовал, что у меня не осталось выбора. Можно было устроить скандал, но ради студентов, бывших и нынешних, я решил уйти тихо.

Его пальцы сжались в кулаки, глаза заблестели. В его голосе звучало неподдельное горе.

Ассистентка фотографа принесла нам кофе.

— Мы ждем, пока передвинется облако, — сообщила она на почти чистом английском и, уловив напряжение в воздухе, поспешила уйти.

— Райя знала, что вы пытались оставить ее в училище?

Джонатан задрал голову на кроны деревьев, взвешивая мой вопрос.

— Мы не обсуждали это за пределами учительской.

— Тогда, может, это она? «Мерабелла», автор того комментария. Вы были лицом школы. Может быть, она решила отыграться?

Он хмыкнул, словно вспомнил какую-то шутку.

— Она действительно была вспыльчива. Такая вероятность есть, но... — Он отступил на шаг и оглядел меня с головы до ног, как работорговец на рынке. — «Эр» у тебя стала совсем русская. Ты вживаешься в роль кагэбэшника, который работает с ЦРУ. А этот... — Он поводил длинными пальцами в воздухе. — Этот... слух в интернете. Вижу, ты принял его очень близко к сердцу. Быть может, в тебе говорит твой персонаж?

Я помотал головой; кажется, он не воспринимал мои опасения всерьез.

— Но ведь «мерабелла»... Это отсылка на «Мера за меру».

— Я догадался.

— Что, если это еще не всё? Что, если она планирует рассказать...

— Рассказать о чем, Адам? — Его жесткий тон намекал, что отвечать на этот вопрос не следует.

Он бросил взгляд на съемочную команду, которая наблюдала за нами исподтишка, и помахал ­незажженной ­сигаретой. Я достал из кармана зажигалку, чиркнул, и Джонатан наклонился ко мне.

— Только мы с тобой знаем, что произошло, — произнес он; его лицо было всего в нескольких дюймов от моего.

— А как же... — Я одними глазами указал на Ванессу.

— Точно, твой менеджер.

Он выпрямился. Несс стояла в своей обычной позе, уткнувшись в телефон, усмешка на лице боролась с раздражением. Она посвятила жизнь моей карьере, я был ее главным клиентом, наши судьбы переплелись. Она была там в ту ночь, но она бы не стала рисковать собственным положением.

— По поводу «Человека из леса», — сказал Джонатан, и, вопреки всему, я встрепенулся в ожидании его вердикта. — Ты сыграл великолепно.

Сердце застряло в горле. Джонатан ни разу не комментировал мою игру с тех пор, как я покинул Консерваторию. Я смирился с этим; после съемок его анализ уже не имел практической пользы, но теперь...

— Благодаря тебе и нашей работе эта картина может вой­ти в историю. Однажды ты сказал, что стремишься обрести бессмертие. Возможно, через несколько недель твоя мечта исполнится. Ты знаешь, что меня не интересуют премии и вся эта мишура, что я осуждаю погоню за лаврами, но я знаю, что тебе это нужно не ради признания других: ты хочешь убедить самого себя. В этом я тебя поддерживаю.

Подбежал Макси, начал поправлять лацкан фиолетового пиджака Джонатана.

— Думаешь, я бы согласился на этот цирк, — он зыркнул на фотографа, — если бы не считал, что это необходимо?

Он отмахнулся от Макси и зашагал на позицию, оставив за спиной облако сигаретного дыма. Я снова посмотрел на черную веревку над головой, зажмурился, а когда открыл глаза, в ветвях ничего не было. Лишь три человека знали о том, что случилось, и ни Несс, ни Джонатан не могли выдать наш секрет.

«Как ты мог?»

В ту ночь в хижине мне никто не звонил, и комментарий «мерабеллы» — просто совпадение. Джонатан прав, мое восприятие отравлено паранойей кагэбэшника Евге­ния. Она просочилась мне в голову. «Не теряй связи с реальностью, — всегда говорила Несс. — Не теряй связи с ­реальностью».

По дороге в отель я пересказал Ванессе разговор с Джонатаном. История Райи не произвела на нее видимого впечатления, и, поднимаясь в номер, я не сомневался, что все мои опасения из-за постов в интернете и пропавших студенток скоро разрешатся. Райю исключили за какой-то мелкий проступок, никто не пропадал без вести. Я рухнул на кровать и наконец-то заснул.

Но не прошло и часа, как в номер явилась Эмбер и потащила меня вниз; у входа в отель уже ждала машина, готовая отвезти нас в лондонский офис Несс.

— Она нашла девушку? — спросил я, вне себя от радости: надо же, как быстро она справилась.

Эмбер пожала плечами.

— Она мне ничего не говорила.

Двадцать минут спустя я уже ехал в лифте здания в самом сердце Пиккадилли.

По армии юных ассистентов Ванессы, не встречавших меня лично, прокатилась волна оживления, когда я следом за Эмбер прошел через просторный опенспейс. На столах громоздились кипы договоров, переплетенные сценарии, сигнальные экземпляры новых книг, предназначенные для клиентов Ванессы. Мне хотелось задержаться и поболтать с ее подчиненными, но от мысли, что эти люди каждый день бронируют мне билеты и согласовывают с площадками мое меню, следя, чтобы на столе не было вина, я стушевался. Притворяться малолетним султаном гораздо проще, если не приходится смотреть подданным в глаза.

Заметив нас через стеклянную стену своего кабинета, Несс жестом пригласила меня внутрь. Эмбер открыла дверь — к моему удивлению, за столом напротив Ванессы сидела красивая чернокожая девушка с бирюзовым платком на шее. При виде меня она вскочила и, заметив, что у нее дрожат руки, сцепила ладони. Я перевел взгляд на Несс — от радости, что она отыскала Райю, хотелось обнять обеих.

— Я так понимаю, это...

— Это Линдси, — перебила меня Несс.

Я удерживал ее взгляд еще несколько секунд, прежде чем повернуться к девушке.

— Даже не верится, — сказала она, расцветая в улыбке. Речь у нее была прекрасно поставленная, прозрачная, как хрусталь. — Я смотрела все ваши фильмы. Я ваша огромная поклонница.

— Очень любезно с твоей стороны, — ответил я. — Особенно если ты и правда, как говоришь, видела их все.

Моя самоирония вызвала у нее бурный смех. Ванесса кивнула, приглашая меня сесть.

— Линдси учится в Консерватории на последнем курсе, в дипломном спектакле она играет Нину из «Чайки», — сказала Несс. — Я слышала о ней много хорошего и решила познакомиться заранее на случай, если мы не успеем встретиться до возвращения в Лос-Анджелес.

Я улыбнулся девушке, восторг в ее глазах мешался с ужасом загнанной дичи. Я помнил это по опыту: интерес со стороны агента был сродни явлению ангела. В годы учебы актерская карьера представлялась нам чем-то настолько далеким, что заручиться поддержкой покровителя, делового партнера казалось невероятной удачей. Но я все еще не понимал, какое отношение это имеет ко мне.

— У вас, наверное, очень плотный график со всеми этими премиями, — сказала Линдси, повернувшись ко мне. — Я безумно благодарна, что вы нашли для меня время.

Я заметил, что ее правая щека покрыта рубцами. Отметины спускались на шею, под платок, и доходили до самого плеча. Кожа на этих участках была темнее и отливала перламутром. Ожог.

— Мы тут болтали о Консерватории, — сказала Ванесса.

— Когда я поступила, оказалось, что я вообще ничего не знаю, — сказала Линдси. — Считала себя хорошей актрисой, но в Консерватории меня разобрали по ­кирпичикам и сложили заново, сотворив нечто новое, более мощное и глубокое.

— Мы слышали, что процесс подготовки стал... как бы это сказать... мягче, — заметила Несс.

Линдси вытаращила глаза.

— Если так, боюсь представить, каким он был раньше. Но ведь это и нужно актеру, правда? Вот вы, Адам, — вы же ради ролей ставили себя на грань жизни и смерти.

— Ну, не совсем.

— Это лучшая профессия в мире, так что она и должна быть сложной — сложнее всего, что только можно представить, потому что иначе зрители почуют фальшь, поймут, что их обманывают.

— Надо же, ты говоришь совсем как Адам! — воскликнула Несс и, заметив, что я продолжаю пялиться на ожог, добавила: — Правда, я слышала, в прошлом году что-то случилось. Какая-то ссора с другой студенткой.

Она произнесла это как бы мимоходом, но я услышал напряжение в ее голосе и понял, зачем она меня вызвала. Линдси вовсе не была потенциальной клиенткой. Она была той самой девушкой, с которой поругалась Райя. Я заметил на столе поверх студийных снимков какого-то актера фотографию. Худенькая кареглазая девушка с затравленным взглядом и русыми волосами, убранными в два хвостика. Я покосился на ожог Линдси.

— Если не хочешь об этом говорить...

— Нет-нет, ничего страшного. — Она сцепила руки перед собой и настороженно посмотрела на меня.

— Что произошло? — спросил я.

— Моя однокурсница, Райя... Она... — Линдси часто заморгала. Я видел, как она вспоминает и одновременно не хочет вспоминать. — ...Ошпарила меня кипятком.

— Охренеть! — вырвалось у меня.

Несс бросила на меня предостерегающий взгляд.

— Она это не специально. На первом курсе у нее были трудности с учебой, а на втором, после показов, ей дали довольно серьезную роль. Она ушла в учебу с головой — настолько, что начала вести себя... ну... странно. Перестала с нами разговаривать, не выходила из роли даже после занятий...

Несс покосилась на меня.

— В общем, она сорвалась, — закончила Линдси. — А мне просто не повезло оказаться рядом.

— Мне ужасно жаль, что с тобой такое случилось, — сказал я.

— Но это как в учебе. — Линдси словно не услышала моих слов. Ее пальцы скользнули по краю ожога на щеке. — Поначалу больно, но потом рана зарастает, и ты становишься сильнее. Теперь я могу использовать этот опыт. Я получила главную роль в выпускном спектакле, а теперь вот встретилась с вами... Наверное, это прозвучит странно, но я рада, что со мной это произошло.

— Мне нравится твой оптимизм! — воскликнула Несс тоном, намекающим, что пора закругляться.

— Райя все еще учится в Церкви?

— Ее собирались исключить, но мы... ее группа... Мы этого не хотели. Райя ужасно сожалела о случившемся, и к тому же...

Не глядя на нас, она начала ковырять заусенец на ногте.

— Расскажешь нам, Линдси?

— Учитывая ее поведение, мы боялись того, что она может с собой сделать, если ее исключат.

Я закрыл глаза и увидел веревку. Встал, дошел до дальней стены, сделал вид, что расправляю уголок корейской афиши одного из моих фильмов, «Лайтвелл-Грейндж». Меня мутило. Я знал, какую фанатичность Консерватория прививала студентам, я сам чувствовал ее — и тогда, и теперь. Я тоже был невидимкой первые два года учебы. Если бы меня исключили в тот момент, когда мне наконец удалось обратить на себя внимание учителей, не знаю, чем бы все закончилось.

— С ней кто-нибудь общается? — спросила Несс.

Порыв ветерка из открытого окна пощекотал побеги растений у нее за спиной.

— У всех сейчас столько дел, что Райю никто особо не обсуждает. Ужасно, да? Думаю, кто-нибудь наверняка с ней связывался. Я могу спросить...

— Спасибо, милая, но мы спросили из любопытства, — сказала Несс. — Забудь. Вот что, Линдси: не могу обещать, что приду на ваш спектакль, но у тебя очень выразительная внешность, и я уверена, что ты будешь отлично смотреться на экране.

Поток комплиментов разогнал тучи, и Линдси засияла, словно внутри нее включили лампочку.

— Моя ассистентка отправит тебе пару сцен. Сможешь записать их на видео?

— О боже... Конечно, с радостью!

— Отлично. — Ванесса встала. — Нам пора бежать, было очень приятно познакомиться.

Она протянула Линдси руку.

— Да, мне тоже, спасибо! — Линдси схватила ее руку и затрясла, потом повернулась ко мне. — Жду не дождусь завтрашнего мастер-класса!

Я пожал ей руку и улыбнулся, изображая радость от предстоящего возвращения в Церковь. Эмбер открыла перед Линдси дверь. Та посмотрела на меня долгим взглядом, словно не хотела уходить, и отвернулась к двери.

— Кого она играла? — спросил я Линдси в спину.

— Простите?

— Ты сказала, что Райе дали роль посерьезнее.

— Мы ставили греков, — сказала она, заплывая обратно в кабинет.

Я кивнул: на втором курсе всегда ставили греков.

— Медею.

— Рады были познакомиться, Линдси, — сказала Несс, не прекращая сверлить меня взглядом василиска. — Но нам правда пора...

Линдси сложила ладони вместе, кивнула Несс и вышла.

Несс встала рядом со мной, и мы вместе проводили Линдси взглядом. Едва за ней закрылась дверь опенспейса, Несс сдернула с крючка на двери пальто и понеслась к выходу; я покорно последовал за ней.

— Что ж, — сказала она, шагая к лифту, и фыркнула, как лодочный мотор. — Теперь все понятно.

— Что тебе понятно?

— Что это кто-то из индустрии. Ставлю на команду Диллейна.

Она шагнула в лифт спиной вперед. Я вошел следом.

— Но ведь она не знает, где Райя.

— Адам, это же студенты театрального, они живут ради драмы. Если бы их однокурсница исчезла при загадочных обстоятельствах, они бы об этом знали. Этой Райе просто стыдно, вот она и залегла на дно. Вспомни Тедди, которого отчислили в конце первого курса.

— Кого?

— Вот именно. Мы мигом выкинули его из головы, и то, что он ушел, не значит, что с ним случилось что-то плохое. Работает сейчас каким-нибудь аудитором, ездит в секс-туры, радуется жизни.

— Похоже, Райя была нездорова.

— Тебя тоже многие считают больным.

— Но я-то никого не обливал кипятком.

Несс одарила меня ледяным взглядом, но тут двери лифта открылись; мы прошли через вестибюль к выходу, и Ванесса, шагнув на полосу для автобусов, поймала такси.

— Она играла Медею, — сказал я, когда мы отъехали от ее офиса на несколько кварталов.

— Я слышала.

— Она играет женщину, которая убила собственных детей и соперницу, воплощение женской мести — и так поступает с однокурсницей?

— Я тебя прекрасно слышала, Адам.

— Думаешь, Джонатан может иметь к этому отно­шение?

Она пожала плечами.

— Он сказал, что не знал Райю. Он бы не стал мне лгать.

— Он назвал это «конфликтом», Адам. Когда я поняла, что это преуменьшение, мне показалось разумным заручиться поддержкой пострадавшей студентки — на случай, если Джонатан все-таки в этом замешан.

— Ты поэтому пригласила Линдси?

Несс снова пожала плечами.

— Ты не собираешься заключать с ней контракт, так?

— Изначально не планировала, но ты видел ее скулы? Директоры по кастингу будут кипятком писаться. Одним тобой, знаешь ли, сыт не будешь.

Она улыбнулась, довольная собственной шуткой. Вело­сипедист из проезжавшей мимо колонны едва не свалился с велосипеда, пытаясь меня сфотографировать, но даже это не помогло выкинуть из головы девушку с затравленным взглядом с фотографии на столе Несс; я представлял, как она сидит в одной из студий Консерватории и доводит себя до такого бешенства, чтобы схватить кастрюлю кипятка и выплеснуть в лицо подруге.

Сцена 2

В первый день репетиций «Гамлета» я вошел в Зал № 1 после обеда и обнаружил, что остальная труппа вовсю разогревается под руководством Патрика. С распределения ролей прошла неделя. За эту неделю гордость от осознания возложенной на меня задачи бесследно растворилась в паранойе. Казалось, все разговоры в училище были обо мне: что я не потяну эту роль, что все это какая-то проверка, которую Джонатан устроил Патрику. Я проверял доску объявлений по несколько раз в день, ожидая увидеть обновленный список — почти надеясь увидеть его и вздохнуть спокойно. «Гамлет» — величайшее испытание для актера. За все время в Консерватории у меня не было ни одного по-настоящему выдающегося выступления — ни спектакля на втором курсе, ни безупречно исполненного этюда, — которое давало бы основания полагать, что я справлюсь.

В наших с Ниной отношениях тоже произошел перелом. Еще недавно мы вместе бежали по радуге навстречу мириадам возможностей, но теперь над нами нависла какая-то тяжесть. Наши тайные беседы, тот маленький мир, что мы начали себе воображать, вытеснила одна тема — «Гамлет». Ни о чем другом Нина говорить не могла.

— Как думаешь, это был монолог из «Шлюхи»? — спросила она, когда мы шли от станции домой в неловкой отстраненности, не решаясь, как прежде, взяться за руки. — Ты мне его не показывал, наверное, это было невероятно сильно.

— Я не знаю.

— Потому что тот случай с бритвой... Если это твоя награда, ты подаешь другим сомнительный пример.

Я пожал плечами.

— Прости, я не в том смысле, что... Это потрясающе.

Первые несколько дней она вела себя так постоянно. Мы оба не понимали, как я получил роль, но, даже зная, что своими словами делает только хуже, Нина не могла удержаться и пыталась найти в случившемся логику. Подобные разговоры, попытки понять, почему роль отдали тому или иному человеку, а не нам, составляли огромную часть нашей дружбы. Только теперь на месте избранного был я, и мне отчаянно хотелось сменить тему. Я включал музыку и глупые фильмы, притягивал ее к себе и целовал, обнимал, прижимая ее голову так, чтобы она не могла снова и снова повторять, как это потрясающе и как она мною гордится. Я хотел, чтобы все стало как прежде, потому что чувствовал, что меня вытащили из трясины на­обум, оставив Нину с ее незначительной ролью барахтаться в одиночестве.

На следующий день после распределения Патрик счел необходимым высказаться. Я старался не попадаться ему на глаза, но он увидел меня по дороге на автобусную остановку с веранды «Трех углов», где пил пиво с пожилым мужчиной в дорогом костюме.

— Рад за тебя безумно, братишка, — сказал он, прислонившись к окну паба. — Очень сложная роль. Я бы, наверное, трясся от ужаса, но знай, что мы все тебя поддерживаем. Я сейчас занят, но, может, посидим на выходных? Угощу тебя пивом.

Всю дорогу в автобусе я радовался, что Патрик, в отличие от меня самого, не считает меня узурпатором, который увел трон у законного короля. Знай я, что человек, с которым он сидел, — тот самый Аласдер, отец Ванессы и глава собственного театрального агентства, я бы сообразил, что это была демонстрация статуса, и не так сильно удивился бы, что он забыл упомянуть о разогреве, который планировал организовать в первый день репетиций.

Строить из себя принцессу не хотелось, так что я скинул сумку и упал на пол, чтобы присоединиться к отжиманиям, но в ту же секунду Патрик вскочил и перешел к длинной скороговорке, которую подхватили остальные. Я наблюдал за его губами и языком, движущимися с роботической скоростью, и пытался не отставать. Не дождавшись, пока я договорю, он начал следующую скороговорку, размахивая руками — дескать, не тормозите. При виде веселых улыбок и разгоряченных тел однокурсников мой ужас начал ослабевать, и впервые с распределения ролей я почувствовал предвкушение.

Без одной минуты девять Патрик закончил разогрев, и, сгрудившись в кучу, мы уставились на дверь в ожидании Джонатана. Он никогда не ставил с нами спектакли, но, судя по его занятиям, работа предстояла непростая. Ровно в девять двери зала распахнулись и вошел Джонатан, прижимая к груди обтянутый крокодиловой кожей блокнот, после чего произошло удивительное. Он раскинул руки и улыбнулся.

— Это пьеса, — начал он, когда за его спиной закрылись двери, — охренительного масштаба.

Я услышал, как кто-то втянул воздух сквозь зубы: при нас он сквернословил впервые.

— Серьезный, сложный материал, для укрощения кото­рого и разрабатывалась методология Инграма. Вы либо целиком посвящаете себя подготовке, либо рискуете запороть спектакль, что, уверен, вы со мной согласитесь, было бы смертным грехом. Давайте почитаем.

Он энергично взмахнул руками, приглашая всех к столу, и толпа пришла в движение. Джонатан поманил меня к себе.

— Как дела, Гамлет?

— Хорошо, — ответил я, внутренне трепеща оттого, что он окрестил меня этим священным именем.

— Это процесс. И процесс долгий. В реальной жизни у тебя не будет четырнадцати недель. Никто не ожидает от тебя результата с первого дня. Я помогу тебе добиться полного погружения, но только в том случае, если ты сам захочешь нырнуть на глубину. Ты готов к этому?

— Конечно.

Он на секунду зажмурился и махнул на стол, вокруг которого уже собрались остальные. Нам предстояла первая совместная читка.

Когда все расселись, Джонатан напомнил, что мы «читаем, а не играем», и мы начали. Хотя на первых строках меня потряхивало от волнения, я справлялся неплохо. Кое-где спотыкался на непривычном ритме, но текст произносил уверенно и легко. На «плотном сгустке мяса» — монологе, который, предположительно, и принес мне роль, — я представил стекающую по руке кровь. Нина украдкой мне улыбнулась, и от осознания, что она все еще рядом и поддерживает меня, во мне появилась надежда, что, возможно, Гамлет мне все-таки по плечу.

Пока мы читали, Джонатан бесстрастно разглядывал то потолок, то стоящий на столе макет сцены с декорациями и миниатюрными оловянными человечками. На эпизоде с актерами мы с Джеймсом оторвались по полной, перебрасываясь репликами, как фехтовальными выпадами. Заметив, как прикрытые веки Джонатана дрогнули, я понадеялся, что для него наш диалог звучит так же, как для меня; что, возможно, он даже получает удовольствие. Наконец я добрался до монолога, которым завершается сцена. Джонатан начал постукивать тупым концом авторучки по странице блокнота.

На середине речи стук затих.

— С начала, — сказал Джонатан.

Все затаили дыхание.

— Прошу прощения?

— Заново. С начала монолога.

Он открыл глаза, и его лоб сложился в четыре мясистые складки.

Я откашлялся.

— О, что за дрянь я, что за жалкий раб! Не стыдно ли, что этот вот актер в воображенье...

— Нет.

Джонатан потер виски. Стукнул пять раз по блокноту. Тишина разлилась по залу, как нефтяное пятно. Я покраснел и, затаив дыхание, ждал продолжения.

— Заново.

Я беспомощно глянул на Нину, не понимая, где допустил ошибку. Ванесса смотрела в окно и грызла карандаш. Патрик широко потянулся, поигрывая мускулами.

Я начал заново, но на пятой или шестой строке Джонатан снова меня прервал.

— Встанешь?

— Простите, что?

— Попробуй встать.

Я встал. Температура в зале приближалась к тысяче градусов. Нина вцепилась пальцами в кромку стола, готовая вскочить, словно наблюдала за слепцом, который бредет один по краю пропасти.

— Не торопись, — сказал Джонатан.

Я начал читать медленнее, делая паузу на каждом знаке препинания, произнося слова на разные лады в попытке нащупать верную интонацию.

Джонатан засмеялся. Я осекся.

— Размер, Гамлет?

— Что?

— Ритм, — выплюнул он с ледяной улыбкой.

— Мне начать заново?

— Будь добр.

Я начал читать с начала страницы.

Через две строки он снова меня остановил.

— Хлопай.

— Что?

— Пятистопный ямб, — произнес он так дружелюбно, что мне стало страшно. — Пять слогов. Короткий слог, долгий слог.

Я представил у себя на голове шутовской колпак.

— Хлопай.

У меня пересохло в горле. Я сглотнул и начал заново, хлопая в такт.

— Без слов. Просто хлопай.

Воздух стал вязким от моего унижения. Я начал хлопать, отсчитывая слоги. Джонатан поднялся из-за стола. Я тут же сбился, потерял ритм. Нина начала постукивать по столу ладонью, одобрительно кивая. Ванесса, встревоженно подняв брови, смотрела на меня.

Джонатан перевернул модель сцены вверх тормашками, и оловянные фигурки разлетелись по сдвинутым подковой столам.

— Продолжай, — сказал он и начал стучать по столу, подбивая остальных делать то же самое. Не сводя с меня взгляда, он смотрел, как я беспомощно барахтаюсь, почти задыхаюсь, не поспевая за его ритмом.

Что-то кольнуло меня в грудь. Он начал швыряться в меня фигурками. По одной на каждый ударный слог, одну за другой. Однокурсники перестали хлопать и застыли на местах. Джонатан кружил вокруг меня и кидался фигурками, пока я пытался считать, одна попала мне в шею, другая чиркнула по щеке.

— Ди-дам, ди-дам, ди-дам, ди-дам, ди-дам! — кричал он у меня за спиной. Должно быть, фигурки закончились, потому что кидаться он перестал, но я продолжал хлопать, как одержимая заводная обезьянка.

— Речь, — рубанул он, словно отдавал приказ наемному убийце.

— О, что за дрянь я, что за жалкий раб, — начал я, чувствуя, как рассыпается фраза.

На четвертой строке Джонатан, приблизив лицо вплотную, начал говорить одновременно со мной:

— О, сто за дьянь я, сто за залкий ряб! Кос-с-ска съела, хфост облез! Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла!

Я замолчал. Он тоже, и эхо его издевательской пародии на мой акцент повисло под сводами нефа. Воздух пульсировал адреналином, хотя никто не двигался. Я из последних сил пытался сдержаться, но из глаз все равно полились слезы.

— Слезы, — произнес Джонатан своим обычным звучным голосом. — Гамлет не плачет. Гамлет не устраивает показуху с бритвами. Нам не нужны от Гамлета дешевые спецэффекты. Мы любим его за ум. Ум! Ты даже не понимаешь, что он говорит. Я к тебе обращаюсь.

— Я понимаю, — выдохнул я.

Его дыхание щекотало мне затылок.

— Хочешь сказать, я ошибаюсь?

— Нет.

— Ты ученый-шекспировед?

— Нет.

Он отошел от меня. Мое тело дернулось в безотчетном желании покинуть зал.

— Хочешь уйти?

— Нет.

— Можешь уйти. Пожалуйста. Катись отсюда.

Каждая клеточка в моем теле рвалась прочь, но я не двигался с места. Нина смотрела на меня испуганно, одними глазами умоляя сесть, и я сел.

— Продолжим, — сказал Джонатан.

Стуча каблуками по каменным плитам, он прошел к сцене, установленной на месте алтаря, сел на край и оставшуюся часть читки слушал лежа на спине, прикрыв локтем лицо.

— Паб? — произнес Патрик, едва за Джонатаном закрылась дверь, и мои одногруппники с готовностью заскрипели стульями.

Когда все ушли, я принялся собирать разбросанные фигурки и расставлять их по картонному макету. Ко мне подошла Нина.

— Все нормально, — сказал я.

Она присела рядом, быстро собрала оставшиеся фигурки и ссыпала их в коробку с моделью.

— Все. Теперь пошли в паб.

— Я лучше...

— Лучше что? Подождешь, когда он вернется и швырнет в тебя еще чем-нибудь?

Я помотал головой, хотя, ясное дело, собирался задержаться именно поэтому.

— Как думаешь, может, стоит об этом рассказать? Той же Агги или...

— Нет, — перебил я с неожиданной для себя резкостью. — Я сам виноват. — Я схватил ее за руку. — Накосячил с ритмом.

Она отвернулась, накрыла мою ладонь своей. Последние лучи солнца струились сквозь витражные окна, рисуя вокруг Нины радугу. Джонатан был прав, и Нина это понимала.

— Иди одна, — сказал я. — У меня все равно нет настрое­ния веселиться.

Она поцеловала меня в шею, кивнула и отстранилась. Это был самый нежный жест с ее стороны с тех пор, как меня сделали Гамлетом. Как и все, она не могла сдержать зависти к моему неожиданному повышению, но после сегодняшней демонстрации ни у кого не осталось иллюзий, что значит играть главную роль в спектакле Джонатана.

После ее ухода я составил столы и стулья у дальней стены, водрузил макет на край сцены и стал ждать, когда Джонатан за ним вернется. Я разглядывал витраж над сценой, изображающий Иисуса с крестом на плечах, когда дверь открылась. Я крутанулся на месте, ожидая увидеть Джонатана, но это была Ванесса. Она замялась на пороге, подумывая уйти, но все-таки проскользнула внутрь.

— Знаешь, когда в Консерватории в последний раз ставили «Гамлета», Адам?

— Когда?

— Никогда. В Консерватории никогда не ставили «Гамлета».

— Это должно меня утешить?

Она подошла ближе; хотя мы были одного роста, благодаря осанке Ванесса всегда казалась гораздо выше меня. Волосы были заколоты в узел, обнажая длинную шею и острые ключицы. Красота Ванессы так надежно скрывалась за внушаемой ею робостью, что про нее немудрено было забыть.

— Никто не понимает почему — серьезно, все в полном недоумении, — но для Джонатана ты Гамлет. Не знаю, станет ли тебе от этого легче.

Она подошла к столу, закрыла и взяла в руки мой экземпляр «Гамлета».

— Я слышала, что он сказал тебе вначале: это процесс. Сегодня был только первый день.

Несс вручила мне текст и, на прощание вскинув бровь, ушла — наверное, ее уже ждал водитель. Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась за тяжелыми двустворчатыми дверями, и гадал, зачем она вообще возвращалась в зал. Прежде она никогда не снисходила до личного общения; я было предположил, что она что-то забыла, но, осмотревшись, не увидел ни пальто, ни сумки, которую она могла не заметить. Похоже, она вернулась ради меня.

В глаз ударил луч света. Я поднял голову на Иисуса, смотрящего вглубь зала, на кровь и пот, заливающие его чело, и вдруг понял, что имела в виду Несс. Джонатан вовсе не вспылил. Это был призыв под знамена.

Прижимая к груди текст, я покинул Церковь через пожарный выход, чтобы не столкнуться с однокурсниками, и направился прямиком в библиотеку Камден-Тауна, где попросил толковый словарь. Мне выдали трехтомник и показали место в читальном зале среди пожилых джентльменов, погруженных в чтение газет, и студентов, глядящих в пустоту. Открыв текст, я начал проверять значение каждого слова и переписывать простым языком целые фразы, не ограничиваясь своими репликами. Дело двигалось медленно; порез еще не зажил, к тому же Джонатан оказался прав: я действительно не понимал огромную часть текста.

Незадолго до закрытия библиотеки, зная, что взять словарь домой мне не разрешат, я протолкнул книги в маленькое окошко туалета на первом этаже и побежал вокруг здания, чтобы забрать их с другой стороны. Добравшись до места, я обнаружил, что какой-то бомж уже присвоил томик с J по R; пришлось заплатить ему фунт, чтобы он согласился с ним расстаться.

Дома оказалось, что Нина еще не вернулась из паба, поэтому я увильнул от приготовленного Лив ужина и поднялся к себе, чтобы закончить работать над пьесой. Примерно в полночь, когда я корпел над последним актом, чувствуя, как плавятся мозги, Нина ввалилась в мансарду и повисла у меня на шее. Заметив стопку книг и листы исписанной бумаги, разбросанные вокруг стола, она начала смеяться.

— Как же я тебя люблю, ты все так буквально воспринимаешь, — пролепетала она, слегка покачиваясь.

По-моему, она даже не поняла, что сказала, но от этих трех слов у меня защекотало в животе. Нина встала в позу, выставила вперед руку и попыталась изобразить соблазнительный взгляд. Я поднялся и поцеловал ее. От нее пахло весельем, сигаретами и красным вином. Мы переместились к кровати, Нина плюхнулась в постель, натянула одеяло и подвинулась, освобождая местечко для меня.

— Я еще не закончил, — сказал я, стоя над ней.

Брови Нины поползли наверх.

— Я на пятом акте. — Я включил магнитофон, принес стакан воды и снова поцеловал Нину, постаравшись вложить в этот поцелуй больше нежности, хотя головой все еще был в Эльсиноре. — Дай мне полчаса.

Она закатила глаза и начала укладываться поудобнее. Я вернулся к работе; не прошло и десяти минут, как Нина вырубилась. Я выключил свет, достал фонарик и до двух часов ночи делал заметки, слушая ее посапывание. Нина заняла всю кровать, и, чтобы ее не будить, я лег на полу, продолжая выстукивать ритм по ножке ближайшего стула — ритм, который мои пальцы выстукивали с тех пор, как я вышел из Церкви.

Следующие несколько дней я продолжал сражаться с текстом, а Нина взялась мне помогать. Она начитывала мои реплики на отцовский диктофон, голосом подчеркивая ритм, а я слушал запись в транспорте, во время смен в итальянском ресторане, куда устроился мыть кастрюли, и даже во сне. Нина сопровождала меня на пробежках в парке, где я пытался развить выносливость. Правда, скоро я начал выходить один после наступления темноты, потому что хотел бежать быстрее и дальше, чем ей хватало сил. Лив одолжила мне брелок с сигнализацией: в Бекслихите в те годы было куда опаснее, чем теперь. Горстки обкуренных подростков и завсегдатаев пабов, по жилам которых струился чистый спирт, подстегивали бежать еще дальше, прочь от чистеньких двухэтажных домиков навстречу галогеновой ярости городских улиц.

Наш педагог по сценической речи, Лизия Абеляр, составила по моей просьбе сорокапятиминутный комплекс упражнений для улучшения дикции, которые следовало выполнять раз в день. Я занимался четыре раза в день. Губы постоянно болели, корень языка зудел так, что, казалось, того и гляди отвалится, но скоро я почувствовал от упражнений реальную пользу. Речь стала более четкой и внятной, язык стучал по зубам и нёбу, как стенограф.

Нина тем временем готовилась заново выступить перед Джонатаном с переделанным этюдом, посвященным эмоциональной памяти. Я сидел на кухне, когда услышал, как она ругается с матерью — впервые за все время, что я жил у них.

— Все, кроме меня, через что-то прошли. У Адама — мама, Джеймс — гей, до Анны домогались в кинотеатре. Даже Ванесса, золотая девочка нашего курса, — даже у нее отец постоянно изменяет матери.

— Я не совсем понимаю, к чему это все, — ответила Лив.

— Вы с папой растили меня в тепличных условиях.

— Мы просто старались тебя защитить.

— Ты до двенадцати лет водила меня через дорогу за руку!

— А должна была толкать под колеса?

— Я играю Гильденстерна, мам. Даже не Розенкранца.

— А это плохо?

— На занятиях меня постоянно просят копнуть глубже. Я копаю — а там ничего нет.

Неприкрытое негодование в голосе обычно неунывающей Нины стало для меня сюрпризом. Вечером я пришел в ее комнату в надежде помочь Нине найти решение.

— Я работаю больше всех в группе, — сказала она. — На втором курсе мы разбирали пятнадцать разных пьес, и каждый раз я знала свои реплики наизусть к первому дню. Я научилась изображать любой акцент, прочла весь список литературы, обрезала волосы для «Марата/Сада». Черт, да я неделю вместо нормальной стирки возила бруском мыла по стиральной доске ради «Дяди Вани»!

— У меня до сих пор футболка дырявая.

— Они говорят, что хотят разобрать нас по кусочкам и собрать заново. Мне кажется, что меня вскрыли, а внутри — сахарная вата. Гребаные детские фантазии.

Раньше я мог ей посочувствовать, но теперь, с моей новой сложной ролью, с этой грандиозной задачей, оказался совсем на другом уровне.

— Бывает, что актеров замечают и на вторых ролях. — Что бы я ни сказал, получалось снисходительно. — Кими Аллендейл играла хор в «Антигоне», когда подписала контракт с «Ай-джей-эм».

— У Кими Аллендейл гигантские сиськи!

— Тогда забудь про индустрию. Если дашь Джонатану то, чего больше всего боишься, покажешь ему себя настоящую, то вырастешь как актриса.

Прошла неделя. Мы собрались в студии; до занятия, на котором Нине предстояло выступить, оставалось несколько минут, но с самого утра ее никто не видел. Накануне за ужином она была сама не своя, а когда я заглянул к ней утром, чтобы вместе поехать на учебу, в комнате было пусто. Я уже начал подозревать, что она сбежала из дома, решила пропасть с радаров совсем, только бы избежать встречи с Джонатаном, но за минуту до начала занятия Нина в отцовском халате вошла в студию.

— Ты чего творишь, Ни? — зашептал я, когда она села передо мной, справа от стола Джонатана. В Консерватории халат означал одно: она планирует раздеться. — Тебе необязательно...

— А я думаю, что обязательно, — ответила она.

Лицо у нее было испуганное, зрачки расширены. Она стиснула мою ладонь, слабо улыбнулась и снова уставилась перед собой. Ровно в девять Джонатан вошел в студию, сел за стол и указал на пустое пространство.

Я смотрел с замирающим сердцем, как Нина идет в угол студии. Она даже летом не носила открытой одежды. Народ вокруг зашевелился, чтобы лучше видеть. Патрик шепнул Виктору и Бену: «Да успокойтесь вы». Я ревновал, когда Нина целовалась с Обаном во время одного из упражнений в прошлом году, но теперь мы встречались, а я даже не видел ее без одежды. Хотелось врубить пожарную сигнализацию, нацепить всем повязки на глаза, как-то помешать происходящему.

Повернувшись к нам спиной, Нина скинула халат. В студии было тепло, но ее плечи мигом покрылись мурашками. Все затаили дыхание, но она не спешила поворачиваться. Тело у нее было стройное, подтянутое, с тренированными мышцами. Первокурсницей Нина была крупнее некоторых девушек, но после занятий с Вардой детская округлость ушла. Джонатан поднял глаза — знак, что можно начинать; казалось, вид стоящей перед ним обнаженной девушки оставил его совершенно равнодушным.

Нина повернулась и начала изображать, как моется в душе. Я видел ее в белье только однажды, когда она чистила зубы и не заперла дверь ванной, а теперь она стояла перед всем классом голая, намыливая грудь и живот под воображаемой струей воды. Ее запястья были напряжены, глаза блестели так, что мне хотелось сорваться с места и прикрыть Нину от чужих взглядов, как от летящих камней. Нина изобразила, как мальчик, которого она отвергла, спрятал ее полотенце и одежду в школьной душевой. Видно было, как она порывается прикрыться руками, но останавливает себя, хотя в реальности именно так бы и поступила. Она демонстрировала Джонатану свою готовность, мужество, обнажилась полностью, смыв весь «лоск», в котором ее вечно обвиняли. Смотреть на это было мучительно.

Наконец она подняла халат и, отвернувшись к стене, оделась. Только теперь я заметил, что все это время почти не дышал, и не сразу понял, хорошо ее приняли или нет. Кто-то поставил стул, и она села перед Джонатаном. Он втянул воздух носом. Я уж было решил, что он снова докопается до ее выбора, очередного детского страха, но он удовлетворенно вздохнул, и в его глазах мелькнуло нечто вроде приятного удивления.

— Какую эмоцию ты нам показывала, Нина? — спросил он.

— Стыд, — ответила она растерянно, словно ожидала, что ее втопчут в грязь, а когда этого не случилось, впала в еще больший ужас.

— М-м, — протянул он, отмечая что-то в блокноте. — Нет воспоминаний сильнее, чем те, что отмечены стыдом. Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно.

Джонатан свесил голову набок, но ничего не сказал.

— В смысле я чувствовала себя такой уязвимой... Это был кошмар. Но зато теперь я знаю, каково это.

Он медленно кивнул. Деревянные ставни на окнах задребезжали от порыва ветра.

— Отбросить уловки собственного «я» и родиться заново, — произнес он. — Это работа настоящего актера.

Он поджал губы и сел. Нина вернулась на место. Я трепетал от радости. Мало кто удостаивался от Джонатана подобной реакции, и она, наверное, чувствовала себя благословленной высшими силами.

— Это было охренительно, — прошептал Патрик, сжав ей плечо.

— Актерский состав нашего спектакля, — пронесся над болтовней голос Джонатана, — еще может измениться. Положение фигур на доске не определено. — Он повернулся, бросил взгляд на Нину. — Кто следующий? Ах да, Анна К., — сказал он скучающим тоном.

Это не было случайностью. Анна играла Офелию. Он дарил Нине лучик надежды. Я сжал ее локоть. Она повернулась ко мне и едва заметно пожала плечами, глядя на меня пустыми глазами.

— Нам нужен план, — сказал я, когда занятия закончились и я отыскал Нину за колоннами у входа, где она курила одна.

— Что?

— Можно подготовить диалог для Агги. Взять какую-нибудь совместную сцену Гамлета и Офелии, позвать Джонатана...

— А, ты об этом.

С момента своего выступления она не проронила ни слова, а взгляд был как у человека, побывавшего в аварии.

— Джонатану понравилось. Он упомянул распределение — сразу после твоего этюда. Офелия — то, что нужно, сама подумай: ты и я, вместе на сцене. Настоящая динамика. В смысле ты меня втопчешь в грязь. Так что, как будем действовать?

Она закусила губу. Я попытался взять ее за руку, но она увернулась.

— Но почему?

— Что?

— Почему ему понравилось?

— Ты была так решительно настроена.

— Настроена раздеться? Какое отношение это имеет к актерской игре?

— Это доказывает, что ты способна на все ради роли.

Взгляд Нины скользнул мимо меня на деревья, ссорящиеся на ветру.

— Ты мной гордишься, — сказала она.

Не вопрос — осознание.

Я улыбнулся, пожал плечами. Думаю, я и правда гордился.

— Твоя девушка, или кто я тебе, раздевается на глазах у твоих друзей — а ты гордишься?

— Просто... Ты сделала это, нырнула на глубину. Конечно, мне не понравилось, это было чудовищно.

— Спасибо на добром слове.

— Я не... Ты была такая красивая, Ни. Такая хрупкая.

Она повернулась ко мне, уязвленная.

— Я не хочу быть хрупкой.

— Офелия хрупкая.

Она затушила сигарету о колонну, взъерошила кудри, так что они упали на глаза.

— Пора возвращаться, — сказала она и, не дожидаясь меня, ушла.

Это было в начале декабря, и с приближением рождественских каникул репетициям «Гамлета» уделялось все больше времени. Я выучил текст, да и Джонатан, похоже, остался доволен моей работой над техникой, потому что к дикции больше не цеплялся, но все еще относился ко мне как к самому нелюбимому из своих детей. Всякий раз, перебивая нас во время репетиции, он делал это из-за меня, критикуя за легковесность, сомневаясь в наполненности слов. Иногда я словно покидал собственное тело и наблюдал со стороны, пока он препарировал мою игру, как лягушку. Он действовал жестоко, но я был Гамлетом, «звездой», как начали называть меня Пацаны, и жестокость была необходима.

Это чувство вызывало болезненное привыкание. Ночами я не давал Нине спать, просил порепетировать со мной сцены. Поначалу это напоминало первое лето, которое мы провели вместе, когда она помогала мне влиться в учебный процесс, но шли недели, и между нами росло напряжение.

— Хорошо, — сказала она как-то вечером, когда я добрался до конца монолога из первой сцены с призраком.

— «Хорошо»? Толку мне с этого «хорошо»? — вскипел я.

Было около одиннадцати, и весь последний час Нина демонстративно позевывала.

Она опустила глаза на текст и вздохнула.

— Нужно больше разгона? — спросил я.

— Да нет. Ты двигаешься в правильном направлении.

— Если я только «двигаюсь в правильном направлении», значит, я что-то делаю не так.

— Я хотела сказать, что ты нащупал правильные эмоции, а остальное — дело практики...

— Я только что узнал, что мой дядя прикончил моего отца, но я не чувствую гнева. Ничего не кипит.

— Ты еще не до конца это осознал. Мне нравится твой выбор.

— Но я чувствую, что это неправильно. Беззубо. Я чуть не хнычу, — процедил я, впившись пальцами в кожу на животе. Поднялся, чувствуя такое раздражение, что хотелось отшвырнуть стул. — Не надо меня утешать. Если получается говно, так и скажи.

— Я больше не хочу этим заниматься.

— Ты обещала, что поможешь.

— Я пытаюсь.

— Как? Ложью?

— Я не лгу.

Она подошла, положила руки мне на плечи. Я почувствовал, как дыхание в груди замедляется.

— Я твоя главная поклонница. Я не могу поливать тебя грязью без причины, даже если ты считаешь, что именно это тебе и нужно. Мы же не хотели впускать Церковь в наши отношения, помнишь?

Я обнял ее. Она была права.

— Внимай мне! — прогремела она грозным «призрачным» голосом, который еще пару недель назад вызывал у нас истерический хохот, и для пущего эффекта накинула на голову покрывало.

— Внимай мне!

Она наступила на край покрывала и споткнулась. Я поймал ее, и мы рассмеялись.

Несколько дней спустя, когда я работал над монологами, в класс заглянула Несс; на ней был эффектный спортивный купальник вроде тех, что носят на Неделях моды в Милане.

— Нина сказала, что ты хочешь с кем-нибудь порепетировать.

— Ну... да.

У нее затрепетали ноздри, в глазах мелькнуло веселье.

— Что, голубки, поссорились?

Я покраснел, но смолчал. Если она и не знала, что мы с Ниной встречаемся, то по моей реакции точно догадалась.

Несс улыбнулась, отряхнула плечо от пыли с двери, на которую опиралась.

— Могу забронировать зал на то время, когда у нас нет репетиций.

— А у тебя есть время, чтобы мне помогать?

— Я ведь тоже участвую. Нам обоим будет полезно.

И так в свободное от репетиций время мы начали работать над текстом вместе. Сперва — над напряженными сценами между Гертрудой и Гамлетом, матерью и сыном, но после она взялась прорабатывать со мной весь спектакль. Ванесса великолепно чувствовала текст и понимала, чего не хватает моей игре, и уже тогда ее не приходилось просить быть со мной пожестче.

Но даже с ее помощью мне никак не удавалось ухватить суть кризиса, через который проходил Гамлет: я то впадал в оцепенение, то переигрывал в попытке добиться от Джонатана хоть намека на одобрение. Как-то раз после очередной репетиции, когда мы остались в Зале № 1 вдвоем, я спросил его, безумен ли Гамлет.

— Он разбит горем, — сказал мне Джонатан.

В тот вечер я оставил окно нараспашку, выключил обогреватель и лег спать без одеяла. К утру окоченел настолько, что не воспринимал ничего, кроме холода. Завтракать не стал — сделал вид, что забыл. Нина принесла мне бутербродов, от которых я тайком избавился. Через неделю таких упражнений слово «разбитый» идеально описывало мое состояние. Я работал над монологами с Джонатаном в Зале № 1 и никак не мог согреться, вместо костей в меня словно вставили железные прутья. Я шатался, двигаясь по сцене, и цедил реплики сквозь отбивающие чечетку зубы. Но в тот самый момент, когда я объявил, что «утратил всю свою веселость», мое отчаяние взметнулось под сводчатый потолок, и я увидел, как у Джонатана блеснули глаза.

Когда я закончил, он подозвал меня к себе.

— Ты работаешь извне вовнутрь, — сказал он. — Это производит определенный эффект, но Гамлет должен идти в том числе и изнутри. Смерть отца изменила каждую клетку его тела. Любой проблеск надежды, любой свет, любая радость оскорбляет его чувства. Превращается в пустышку, развлечение для тех, кто никогда не знал боли, подобной той, что испытываешь ты.

Он подошел к макету сцены, огладил оловянные фигурки. Утром того дня мы с Ниной, хихикая, сидели на диване и, кажется, боролись на пальцах, когда я заметил, что Джонатан в своем мешковатом пальто стоит в дверях и смотрит на нас. Мы покраснели и отпрянули друг от друга, как подростки, которых застукали строгие родители.

— Возможно, тебе хочется быть счастливым, — произнес Джонатан. Пылинки кружились вокруг него в разноцветных лучах света, проходящего через витражи. — Но Гамлет не может быть счастлив.

Через два дня после этого разговора семестр закончился, и мы всей группой отправились на рождественскую ярмарку в Риджентс-парке. Ванесса скупила в магазине карнавальных костюмов все фижмы и гофрированные воротники, а Джеймс позаботился о гриме, так что мы слонялись вокруг дребезжащего колеса обозрения, как призраки Яковианской эпохи, сбежавшие из крипты под церковью Святого Марка. Обеспеченные лондонцы средних лет и семьи с детишками косились на нас, как на ­буйных ­прокаженных, еще больше распаляя бунтарский дух, который заставлял нас иронично отжигать под «Спайс Герлз», «Ист 17» и прочую рождественскую попсу. С появлением Патрика и Пацанов простое распитие алкоголя превратилось в чемпионат. Мы осушали на скорость банки «Даймонд Уайта», поливая пеной пошитые вручную колеты, скандировали лозунги и играли в игры, о которых я, не посвященный в туманные обряды выпускников частных школ, слышал впервые. Нина быстро втянулась, а за ней и я. В ней пробудился какой-то озорной дух: она сорвала с Джеймса шляпу и забросила ее на столбик вместо обруча, взобралась на спиральную горку по стенке, стащила из бара сотню зонтиков для коктейлей и украсила ими волосы себе и мне. Мы не целовались и не висли друг у друга на шее, но сейчас я думаю, что любой, кто обратил бы на нас внимание в тот вечер, сразу понял бы, что мы вместе.

В воздухе пахло кострами, в пьяных глазах блестели разноцветные огни, и я чувствовал, как напряжение от репетиций, истощение от постоянных попыток угодить Джонатану растворяются в морозном вечернем воздухе. Мы знали, что в весеннем семестре занятий больше не будет: все учебное время отводилось репетициям. Для нашей группы этот вечер стал чем-то вроде прощания с детством. Виктор раскурил косяк — «узбекская шмаль, зацените».

— Ты не куришь, Адам, — сказала Ванесса, когда косяк по кругу добрался до меня. — Не надо. Джонатан говорит, это убивает актерский замысел.

Я улыбнулся и протянул косяк Нине, которая успела опьянеть больше всех и сидела кое-как, свесив голову ­набок. Скорчив Ванессе рожицу, она развернула косяк и сунула в рот зажженный конец, а потом, наклонившись ко мне, выпустила струю дыма с другого конца. Я видел, как это делается, и знал, что это называется паровоз, но не мог решить, стоит мне пробовать или нет. Покосившись на Несс, я сложил ладони лодочкой, приблизил лицо к Нине и вдохнул дым. Нина вынула косяк изо рта, крепко затянулась и, одарив Ванессу саркастичной улыбкой, передала дальше.

— Детский сад, — прошипела Несс и ушла к другой компании. Позже, когда я был один, она снова подошла ко мне.

— Знаешь, кажется, я поняла, что в тебе видит Джонатан, — сказала она.

— Да ну, — сказал я со смехом, продолжая возиться с самокруткой, над которой бился уже несколько минут.

— Тебе незнакомо чувство сытости, вот и весь секрет.

— И что это значит?

— Он видит, что ты не считаешь себя достойным роли. А значит, не будешь останавливаться на достигнутом. Тебя можно толкать все дальше и дальше.

— Ну спасибо... наверное.

— Просто не надо курить и бухать только потому, что так делают другие. А то ведь просрешь всю свою неудовлетворенность.

Много позже, когда Несс укатила на какой-то рождественский прием, мы лежали всей толпой на холодной земле, оглушенные очередным косяком Виктора, и пялились на лампочки гирлянд, мигающие под «Я видел, как мама целуется с Сантой». Нина взяла меня за руку, пощекотала ладонь. В голове мелькнули слова Джонатана, предостережение Ванессы. Веселая праздничная ночь в компании девушки, которой я восхищался. Помеха на моем пути.

Мысль снова ускользнула. Домой мы с Ниной, убитые в хлам, поехали на такси. Денег не хватало, так что мы попросили водителя высадить нас на полпути, отдали ему всю наличку, после чего Нина схватила меня за руку, и мы побежали. Дома, хихикая на лестнице и стараясь не разбудить Лив и Томми, мы ввалились в комнату Нины.

Когда дверь за нами закрылась, мы переглянулись, и улыбки угасли. Осознание, что у нас до сих пор не было секса, потрескивало в воздухе, как электричество. Я подхватил Нину на руки, она обвила меня ногами, и мы начали целоваться, продвигаясь к кровати. Упали на покрывало, поцелуи становились все жарче. Я дергал тысячу шнурков на корсете Нины, ее руки шарили под моей рубашкой с кружевными манжетами, мы вжимались друг в друга, сливаясь в единое целое. Нина на секунду отстранилась.

— Я люблю тебя, — сказала она.

От ее слов в груди закололо, словно разверзлась какая-то дыра, и я начал задыхаться. Я не думал о любви, не позволял себе думать. Я мечтал быть с Ниной с момента нашего знакомства. Я осознал это, когда мы впервые поцеловались, но любовь, любовь Нины, казалась конечной точкой, финалом. В голове тревожной сиреной зазвучал голос Джонатана. Надежда, радость, свет — оскорбление. Нина вглядывалась в мои глаза, пытаясь увидеть в них желанный, ожидаемый ответ, хоть какую-то реакцию на свой прыжок в пропасть. Но язык застрял у меня в горле. Любовь. Мне нельзя любить. Мне, Гамлету, Адаму. Нельзя быть любимым. Поэтому я молчал, глядя, как страх в ее глазах растворяется в чувстве утраты. Она отпрянула от меня, отвернулась и обняла свою подушку-лягушку.

— Нина...

— Уходи.

К десяти утра я был на станции Юстон и ждал поезда в Лидс. Ночью я ушел к себе в мансарду, но заснуть так и не смог. Я должен был уехать. Я не мог смотреть Нине в глаза, после того как разочаровал ее, не мог представить, как буду радостно объедаться рождественскими пирожками и пить адвокат⁹ в кругу ее семьи. Припомнив слова Джонатана про детское горе, я решил вернуться домой и провести Рождество с отцом, с которым почти не разговаривал уже много месяцев. Я оставил в комнате записку. Извинялся. Писал, что должен съездить домой. Потом взял из барного шкафа Томми початую бутылку шнапса и пешком отправился в город. Это была долгая прогулка.

У станции я нашел крошечный паб; три пинты пива и три пропущенных поезда спустя стало очевидно, что ни в какой Лидс я не поеду. Я купил пряного рома в винно-водочном и зашагал к реке. У моста Ватерлоо позвонил отцу из таксофона.

— Да ты в говно, — констатировал он своим прокуренным басом, когда я запел в трубку рождественский гимн. — У тебя все нормально?

Я представил у него в руках стамеску. Было у него такое хобби — делать биты для крикета, по крайней мере раньше. С моего переезда он навещал меня в Лондоне всего однажды, под Рождество на первом курсе, и с тех пор наши разговоры можно было пересчитать по пальцам. Он всегда задавал два вопроса: «У тебя все нормально?» и «Денег хватает?» — и на оба полагалось отвечать: «Да».

Не представляю, как бы он отреагировал, если б я хоть раз рассказал ему про учебу в Консерватории. Он всю жизнь проработал на стройке и открыл свою небольшую фирму. Если бы он узнал, как мы выжимаем себя досуха, как вкладываем силы, сердце и душу в «кривляния на сцене», обплевался бы, наверное. Пару раз он интересовался моей работой в ресторане — возможно, убеждал себя и всех, кто спрашивал, что сын уехал навстречу ярким лондонским огням ради карьеры в индустрии гостеприимства.

— Наконец-то руки дошли ванную отремонтировать, — сказал он, когда пауза затянулась.

Мама любила полежать в ванне. После ее смерти я перестал туда заходить, просто не мог. Когда отец переехал, чтобы за мной приглядывать, он какое-то время пытался загонять меня в ванную силком, но, как ни срывал горло, называя меня маленьким говнюком, ничего не добился. Потом сдался и позволил мне мыться в раковине туалета на первом этаже. Он вообще довольно быстро бросил попытки меня воспитывать.

Мне было восемь, когда она умерла. Не помню, каким я был до того, но с ее уходом дом тоже как будто умер. С отцом жизнь стала тихой, почти беззвучной, но оставленная матерью пустота завывала, как ураган. В моей памяти она всегда представала ангелом в пушистом махровом халате, с сонным взглядом и копной рыжих волос, сияющих, как электрокамин в гостиной.

Я бы сказал Джонатану, что горе — это страх ванной комнаты. Эта мысль меня рассмешила. Отец тяжело вздохнул. Я слышал, как он раздумывает, не повесить ли трубку. На улице царило оживление, солнце уже зашло, и мимо проносились размытые огни автомобилей. Кнопки таксофона начали пульсировать. Мне было нехорошо. Хотелось, чтобы отец приехал и обнял меня. Хотелось вернуться к Нине, броситься к ее ногам. Но я был Гамлетом.

— Тебе ничего не нужно? — спросил он.

— Почему ты никогда не рассказывал мне о маме?

— Я ее плохо знал.

— Достаточно, чтобы обрюхатить и кинуть.

— Это в школе вашей такому учат? Ворошить всякое дерьмо?

— Я играю Гамлета, пап.

— Мне что теперь, обосраться от радости?

— Мы никогда про нее не говорили. Никогда.

Он тяжело, сквозь зубы, выдохнул.

— Она была моей мамой.

— Хочешь знать, какой она была, Адам? В зеркало глянь, алкаш.

Он повесил трубку.

Моя рука, сжимающая трубку, дрожала. Секунду я смотрел на нее, а потом изо всех сил треснул трубкой о рычаг — снова и снова, пока она не разлетелась на куски. Задыхаясь, я уставился на пучок проводов и диодов и пожалел, что Джонатан не видит меня в этот момент первобытной ярости.

Остаток вечера я помню урывками, как фрагменты сна. Помню, как подарил свое пальто бездомному. Как спускался к берегу Темзы под мокрым снегом. Как в баре у реки получил по лицу от широкоплечего парня в костюме за то, что поставил локоть на голову его подружке. Как забрался на баржу, пришвартованную у Тауэрского моста, а потом убегал от сторожевого пса. Как корчил рожи, изображая комедийные и трагические маски в исцарапанном окне ночного автобуса: обвисшие сосульки русых волос, потеки грима на щеках, ярко-алые десны, серые зубы. Последнее, что я помню, — как еду в черном такси и меня всего колотит, за закрытыми веками вспыхивают огни, а голова моя лежит на плече Джонатана Дорса.

Сцена 3

В ночь после фотосессии, когда я спал в номере отеля, голос из хижины вернулся снова: «Как ты мог?» Мне снилось, что я без конца пилю веревку, а она только лохматится, но не рвется. Тело на этот раз было покрыто ожогами. Проснулся я от резкого скрипа дерева и, должно быть, вскрикнул.

— Все хорошо, Адам!

У изножья кровати стояла Эмбер со стопкой смокингов для церемонии BAFTA. Несс отправила ее ко мне помогать с мастер-классом, но, когда я переоделся и вышел к ней — на столике, разумеется, уже ждала фруктовая тарелка, — Эмбер призналась, что понятия не имеет, что может рассказать мне про особенности общения со студентами театрального.

— Я все думаю про ожоги той девочки, — сказала она, словно подглядела мой сон. — Пытаюсь понять, как Райя могла так поступить.

— Как думаешь, с ней все нормально? С Райей? — спросил я, вгрызаясь в ломтик дыни, на вкус напоминающей нафталиновый шарик.

Эмбер огляделась, словно номер был начинен прослушкой, и подсела ближе.

— В училище дали ее адрес. Это дом ее дяди.

— Где?

— На юге Лондона.

— Надо туда съездить, — сказал я и обхватил себя руками.

Эмбер сделала вид, что шокирована, но спустя пару минут обсуждений, почему ехать туда ни в коем случае нельзя, мы уже пробирались к выходу из отеля, выглядывая из-за углов, чтобы не напороться на Несс, а на улице сразу нырнули в «убер».

— Тебе утром снился кошмар? — спросила Эмбер, когда машина выехала из центра и закружила по улицам, заваленным горами стройматериалов и заставленным батальо­нами подъемных кранов.

— Не помню.

— Я слышала. После «Человека из леса» я караулила у тебя под дверью каждую ночь и слышала, как ты произносишь ее имя.

— Чье имя? — спросил я, холодея от мысли, что еще я мог рассказать.

— Луанны. А сценарий правда воспринимается как реальность, когда входишь в роль? Ты забываешь, кто ты на самом деле?

— Ну... я к этому стремлюсь.

— А потом?

— Что — потом?

— Потом, когда съемки заканчиваются. Я ведь скрывала от Несс твое состояние — знала, что ты не хочешь снова загреметь в «Ганимед», — но ты молчал неделями, почти не выходил из комнаты.

— Мы же с тобой общались. — Я засмеялся. — Кино смотрели. Я готовил ужин. Я, конечно, не Джейми Оливер, но...

— Это было один раз, Адам. Мы посмотрели «Юлия Цезаря» с Брандо, и ты приготовил карбонару.

Я заморгал, глядя в пасмурное небо. Один раз? Она точно ошибалась, но я, как ни старался, не мог вспомнить, что еще мы смотрели, что еще я готовил, о чем мы разговаривали.

— А потом ты с головой окунулся в рекламную кампанию. И тебе постоянно приходилось говорить о том, каково быть Харрисоном. Я так жалела, что никому не рассказала, как нашла тебя в ванне...

— И правильно сделала, — перебил я.

— Каждый журналист, каждый ведущий — все спрашивали об одном, о финальной сцене. Мне все казалось, что это какой-то троллинг, потому что для меня эта сцена — все равно что на чью-то смерть смотреть в прямом эфире. Прости, что я так жестко, но я видела, что с тобой было после.

В глазах защипало, и мне пришлось отвернуться. Я не помнил, чтобы кто-нибудь так тревожился обо мне — Адаме-человеке, а не актере. Не считая Нины.

На окраине Камберуэлла такси свернуло на проезд и остановилось у ряда невысоких новостроек. Отыскав нужный дом, мы прошли через палисадник с обрезанными до состояния пней кустами и остановились у двери, совсем новенькой, еще в пленке. Я замешкался, соображая, что сказать дяде этой девушки, но до мастер-класса в Консерватории оставался всего час, так что я просто постучал.

Дверь открыл мужчина в теплом жилете, с выбритыми висками — довольно радикально для человека, разменявшего шестой десяток. Он задержал взгляд на моей лыжной шапочке, низко надвинутой на лоб, должно быть прикидывая, будут его грабить или нет.

— Простите за вторжение, — сказала Эмбер, — здесь живет Райя Билсон?

Мужчина переменился в лице.

— Вы не вовремя, — сказал он и оглянулся через плечо.

— Она дома? — спросил я, пытаясь заглянуть ему за спину.

— Мы где-то встречались? — спросил он, загораживая от меня коридор. Где-то в глубине дома работал телевизор: приглушенные голоса, звуки стрельбы. Хозяин оглядел меня с подозрением, и в его глазах мелькнуло узнавание. — Это вы, что ли?

— Адам Сили. — Я снял шапочку и протянул руку в надежде развеять его настороженность. Он вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.

— Райя всегда говорила, что вы можете... Она не говорила, что вы прям сюда явитесь! Ну дела.

Я глянул на Эмбер — может, она понимает, что несет этот тип, — но вид у нее был такой же растерянный.

— Райи нет дома? — спросил я.

— Щас, дайте я ей наберу... — Он достал телефон, набрал номер. — Автоответчик. — Он поразмыслил секунду, не оставить ли сообщение, и сбросил звонок.

— Можно нам зайти? — спросила Эмбер.

— Райя на вас прямо-таки помешалась, — сказал он.

— Вот как?

— Ни о чем другом говорить не могла. Думала, что встретится с вами после... того самого. Я ей говорил, что вы в другой стране живете, но она и слушать не хотела. А тут — на тебе. Вы здесь, а она... — Он с искренним огорчением покачал головой.

— Вы знаете, где она? — спросил я.

— Съехала, как поступила в театральный.

— Это было три года назад. Вы с тех пор не виделись?

— Я Барри, кстати.

Он наконец пожал мне руку. Барри походил на человека, который всегда опасается худшего. Эмбер беспокойно огляделась, и я догадался, чего она боится: что нас заметят, сфотографируют, как мы околачиваемся в спальном районе юго-восточного Лондона. «В наше время каждая ТП со смартфоном — уже папарацци», — не уставала напоминать Несс.

— Можно войти? — спросил я.

Барри бросил взгляд на тротуар, словно спрашивал у того разрешения, и кивнул. Мы прошли по стерильному коридору и оказались в гостиной. На экране телевизора мелькали кадры какого-то научно-фантастического боевика, а с новенького дивана, на который нам было указано, как и с двери, еще не сняли защитную пленку. На втором этаже кто-то — вероятно, тот, от кого Барри пытался скрыть наш визит, — сушил волосы феном.

— Вы знали, что Райя ушла из Консерватории? — спросил я, устроившись на диване.

Он кивнул.

— Я не удивлен. Она всегда была без царя в голове. Мамаша сбежала, когда ей было одиннадцать, а мой брат Эл, ее отец, помер пять лет назад.

— Она жила здесь, с вами? — спросила Эмбер.

— У нас была квартира в Стретеме. Когда она съехала, мы с Андреа наконец-то купили дом. С лестницей вон.

— Мы слышали, что Райя пропала, — сказал я.

Эмбер бросила на меня взгляд, которому научилась у Ванессы. Я действовал слишком прямолинейно, слишком неделикатно, но не собирался ходить вокруг да около, хотя Барри явно чувствовал себя неуютно.

— Пропала? Такого я не слышал.

— Значит, вы ее видели?

Он почесал подбородок плечом.

— Когда вы видели ее в последний раз?

Барри покосился на Эмбер.

— Еще до Рождества.

— В декабре?

— Ближе к лету. В июле, наверно.

— Вы не видели ее с июля?

На дворе стоял февраль.

— Она мне писала недавно — ну как недавно, пару месяцев назад, но для нее это норма. С пятнадцати лет вообще, считай, дома не бывала, когда жила со мной.

Я прикусил палец. Мало того, что Барри ничуть не уменьшил моей тревоги и судьба его племянницы все еще оставалась неизвестной. Что-то еще в его словах не давало мне покоя, но я не мог понять что. Я подошел к камину и начал рассматривать фотографию Барри и угрожающего вида женщины, которую он крепко сжимал в объятиях. Женщина — должно быть, та самая Андреа — стояла под таким резким студийным светом, что разглядеть черты лица было почти невозможно.

— Она не говорила, почему ушла из Консерватории? — спросила Эмбер.

— Говорила, что не понравилось. Но было ощущение, что она чего-то недоговаривает.

— Почему?

— Она была сама не своя, когда приезжала в гости. Подружку мою доводила. — Он кивнул в сторону лестницы. — И вся дерганая, будто за ней следят. Думаю, она таблетки свои бросила, хотя божилась, что пьет.

— Она сидела на таблетках?

— Что она принимала? — спросила Эмбер.

— Здравствуйте.

На пороге гостиной возникла Андреа с прической как у Фэрры Фосетт и широкой улыбкой на искаженном от ярости лице. Барри вскочил с дивана и кинулся к ней. Мы с Эмбер тоже встали.

— Они насчет Райи, милая.

— Она здесь не живет. — Голос Андреа сочился уксусом.

— Нам сказали, что она пропала, — сказал я и взъерошил волосы, надеясь, что она меня узнает.

— Это тот актер, — пробормотал Барри. — Ну ты знаешь.

Он многозначительно поднял брови. Я хотел подойти и пожать Андреа руку; останавливали сомнения в ее любви к кино и вообще чему угодно в этой жизни, не говоря уж о любви ко мне.

— И по какой причине вы заявились к нам домой?

— Меня зовут Эмбер, — сказала Эмбер, сдувая с лица прядку волос. — Я из рекрутингового агентства «Джи-эн-эм». Мы заинтересованы в Райе, но никто не знает, где она.

Барри посмотрел на Андреа, и в его глазах промелькнул намек на гордость, который она задавила одним ледяным взглядом. Похоже, новость об успехах Райи на актерском поприще ее не обрадовала.

— Кто вам сказал, что она пропала? Это в интернете написали? — спросила она. От нее не укрылся встревоженный взгляд, которым обменялись мы с Эмбер. — Кто-то в соцсетях написал, что она исчезла? — Андреа скривилась.

Кто-то, несомненно, назвал бы ее привлекательной. Не удивлюсь, если Барри считал, что сорвал джекпот, но за ее внешностью ничего не было. Ее глаза бегали, как у ящерицы. Когда я смотрел на нее, взгляд то и дело норовил расфокусироваться. Восемь лет назад я играл серийного убийцу по имени Пол Деттинс. Когда Полу казалось, что им помыкает женщина, ее образ размывался, сливаясь в лицо деспотичной бабушки, тетки и всех женщин, которых он ненавидел в своей жизни. Выждав несколько месяцев, он пробирался к ним в дом, опаивал их и кромсал на куски.

— Это был комментарий в сети, — объяснила Эмбер, когда поняла, что я не отвечу. — Про Адама.

— Выходит, никуда она не пропала, раз строчит комментарии. — Андреа сложила руки на груди, ни дать ни взять мисс Марпл, раскрывшая дело.

— Хотите сказать, что Райя сама написала комментарий о своем исчезновении? — спросила Эмбер.

— Эта девчонка обожает внимание. Она уже проделывала такое раньше — ее за это чуть из школы не исключили. Создала профиль в инстаграме и жестоко разыграла невинную девочку только потому, что в школьном спектакле та получила роль, которую хотела Райя. Может быть, для вас двоих в порядке вещей устраивать такое ради роли, но будем откровенны: эта девочка — настоящая стерва.

— Вы не могли бы... — Эмбер порылась в сумке и протянула подружке Барри распечатку с комментарием «мерабеллы». — Думаете, это Райя написала?

Пренебрежительно хмыкнув, Андреа взяла листок и сощурилась.

— Это твоя племянница, — заключила она и протянула бумагу Барри, всем видом демонстрируя, что появление назойливых незнакомцев в ее гостиной — исключительно его вина. — Скажи, разве нет?

Барри прочел комментарий и согласно кивнул. Он избегал смотреть на нас в присутствии подруги. Я представил, каково было Райе потерять дядю, единственного родного человека, из-за подобной женщины и как это могло на ней отразиться. Глаза начало затягивать пеленой, которую Пол Деттинс называл «маревом», и мне пришлось зажму­риться.

— Вы можете предположить, почему Райя выбрала целью Адама?

Андреа посмотрела на Барри, ожидая, что тот ответит, но он замешкался.

— Ей плевать, кто пострадает из-за ее фантазий, но, думаю, это из-за гранта.

— Какого гранта? — спросила Эмбер.

Андреа посмотрела на меня, затем на Эмбер, и ее глаза расширились от удовольствия.

— Боже, как жаль, что ее здесь нет! — Она расхохоталась.

— Вы же ей денег дали, — пояснил Барри. — Стипендию на обучение в театральном. — Его взгляд метался между Андреа и мной, беззвучно умоляя ее перестать смеяться.

— Грант от вашего имени! — Андреа продолжала давиться смехом. — Она думала, что вы будете ее наставником, хвост распускала так, словно предложение руки и сердца получила, а не несколько сотен фунтов. А вы знать не знаете, кто она такая!

Она наставила на меня палец, не прекращая смеяться. В следующую секунду я очутился перед ней. Барри оцепенел. Я замер в сантиметрах от ее лица, и перед глазами всплыл разделанный говяжий бок, который я часами нарезал на ломтики, пытаясь проникнуться садизмом Пола.

— Какая вы, однако, грубиянка, — прогнусавил я с флоридским акцентом Пола и медленно поднял кулак.

Андреа прекратила смеяться, губы у нее задрожали, в глазах читалось непонимание, вызванное такой стремительной переменой. Время в комнате на секунду остановилось, но прежде чем Барри или Андреа успели среагировать, Эмбер схватила меня за руку и потащила к выходу.

— Простите, что отняли время, — крикнула она, выталкивая меня в коридор.

Я оглянулся и увидел, что Андреа, все еще пытаясь осознать случившееся, оседает на руки Барри — тому явно предстояло принять на себя весь удар ее негодования. Повинуясь Эмбер, я двинулся на выход, сгорая со стыда за то, что поставил ее в такое положение, и чувствуя вину перед Барри и даже Андреа за то, что так ее напугал.

Но больше всего я стыдился того, что эта женщина была права. Когда несколько лет назад мы учредили стипендию — тысяча фунтов в год для студента Консерватории из рабочего класса, — предполагалось, что я буду как-то участвовать в жизни стипендиатов. Но меня настолько поглотила карьера, что я даже не интересовался, кому Несс вручала деньги. Райя решила, что получила наставника, а на деле — просто чек. А ведь, если верить Барри, я был ее кумиром.

На улице Эмбер достала телефон и принялась сверлить его взглядом, силой мысли подгоняя такси; на противоположной стороне дороги показалась группа ребят с футбольным мячом. Я надел шапку, но было поздно: один из них меня заметил. Несколько человек тут же начали ­снимать нас на телефоны; Эмбер потащила меня к главной дороге, где поймала такси.

— Что это было, Адам? — спросила она по дороге в центр. — Я уж думала, ты ее ударишь. И что это был за акцент?

Я молча глядел на проносящиеся за окном витрины фастфудов.

— Как можно было не знать, что ты выдал ей грант?

— Деньгами распоряжается Ванесса. Если кто и должен знать, так это ты.

Эмбер закусила губу и отвернулась.

— Прошу прощения, Адам, — покраснев, сказала она до боли формальным тоном. — Я должна была знать.

Она уткнулась в телефон, и понимание, которое связывало нас с прибытия в Лондон, зачахло на заднем сиденье такси, пока Эмбер гуглила Райю, пытаясь выяснить, что еще должна была знать.

Я привалился к дверце и сделал вид, будто заснул, а сам все думал, как вышло, что я не знал про стипендию, как вышло, что не знала Ванесса. А если знала, почему не сказала.

Я увидел ее лаймовое пальто, едва машина свернула с Кентиш-Таун-роуд на площадь с георгианскими домами, среди которых стояла Церковь. При виде здания из груди вырвался судорожный вздох. Я попытался вспомнить, как Нина ждала меня на ступенях, пока я курил, снова увидеть ее пиджак в гусиную лапку, накинутый поверх гимнастической формы, ее растрепанные волосы. Мы были отверженными, «плевелами» — а теперь я вернулся как мессия.

— Дай знать, если захочешь уйти, — сказала Ванесса, поправляя на мне куртку.

Новости о стипендии зудели на языке, как нарыв, но с этим придется подождать. Если мне предстоит вернуться в Зал № 1, Несс должна быть рядом.

— И ни на что не соглашайся. Ты курица, которая несет золотые яйца, и они будут добиваться, чтобы ты снес им яичко побольше. Соблюдай дистанцию; пусть помогут сориентироваться, покажут, что к чему. А если что-то пойдет не так, я буду рядом с прутиком.

На противоположной стороне площади я приметил какого-то типа в кожаной куртке, обвешанного камерами, как сушеными головами. Тип навел на нас объектив.

— Несс...

— Улыбайся, — скомандовала она и, поднявшись по ступеням, распахнула двери Церкви.

Я поплелся следом, но застыл на пороге, парализованный от мысли переступить эту невидимую границу. Мне стало трудно дышать, адреналин после стычки с подружкой Барри еще не выветрился; я услышал, как защелкала камера папарацци, и схватился за грудь, пытаясь унять жгучую боль под ребрами. Эмбер взяла меня под руку и завела внутрь.

В нос ударил знакомый запах пота, смешанный с химозным ароматом клубники. Стены перекрасили, но шкафчики, проржавевшие настолько, что это уже походило на дизайнерское решение, стояли где и всегда, и диваны, хотя и новые, располагались на прежних местах. Из одной студии доносился барабанный бой, из ­другой — звуки ­фортепиано. Я словно вернулся в Церковь за неделю до постановки «Гамлета». Двустворчатые двери Зала № 1 были закрыты.

Пока Несс звонила тому, кто должен был нас встретить, в вестибюль влетел щупленький человечек.

— Адам! — закричал он, всплеснув руками. Аккуратно подстриженная бородка и прямая как палка спина придавала ему сходство с официантом. — Адам Сили, ну надо же! — Он долго тряс мою ладонь обеими руками, не переставая восхищенно кивать.

— Джордж Пивач, заведующий кафедры актерского мастерства, — представился он. — Легендарная двадцать восьмая группа. Я из тридцать девятой.

Разумеется, он тоже учился в Консерватории.

— Приступим? — сказала Несс, закинув волосы за плечо.

— Я подумал, что первый зал будет смотреться на снимках лучше всего, — бросил он на ходу, увлекая нас за собой.

Ванесса быстро покосилась на меня, прежде чем последовать за ним.

В зале мой взгляд мгновенно устремился к балкону над сценой. Я ожидал увидеть черный занавес, привязанный к столбику балюстрады, и висящее на нем тело. Несколько секунд сверлил взглядом пустоту, почти убеждая себя, что оно там, но ничего не увидел.

— Адам?

Ванесса кивнула на неф, где собралось гораздо больше людей, чем я ожидал. Съемочная группа. Несколько педагогов, Агги, Варда — этих я ожидал увидеть, но был с ними и Макс Веберн, а также еще человек семь-восемь, которых я не знал. Без Джонатана вся эта компания напоминала обесцвеченный коралл.

— Благотворительное, блин, собрание, — пробормотала Несс, кивая на студентов, сгрудившихся у сцены. Они смотрели на меня во все глаза, пихали друг друга локтями, хлопали по плечам; в их поведении было столько непринужденной телесности — той же телесности, которую мы в двадцать восьмой воспринимали как должное, не подозревая, что это не навсегда. Я увидел среди них Линдси. Лицо встревоженное — не хочет, чтобы другие поняли, что мы уже знакомы; эта встреча должна остаться ее секретом.

Неспешно подошла Агги, заметно усохшая с нашей последней встречи, и расцеловала меня в обе щеки. Следом подскочила Варда — в отличие от Агги, она почти не изменилась, только в волосах появилась седина. Макс сказал, что всегда показывает студентам сцену в поезде из «Кау­арда». Ближе к концу фильма Чарльз Кауард встречает девочку-подростка, которой помог сбежать из Освенцима. Та спрашивает, зачем он преувеличил число людей, которых спас из лагеря смерти, заклеймив себя обманщиком вместо героя.

— Мне было мало считаться обычным, — сказал тогда я-Чарльз и со стоном, полным горечи и откровения, воздел глаза к небу, осознав, до какой степени попрал собственное наследие. Один критик писал, что эта сцена раскрывает душу персонажа и актера — безупречное слияние двух сущностей. Лично мне она казалась слишком уж драматичной, наигранной. Признание критиков — могучий инструмент; оно необратимо переписывает нарратив.

Завкафедры актерского мастерства потащил меня к студентам, от жадных взглядов которых по спине забегали мурашки. Казалось, что за их восхищением скрывается нечто большее, чем обычный интерес к знаменитостям; что оно как-то связано с Райей.

— Всем привет. — Я дал волю родному лидскому акценту, с каким когда-то пришел в Церковь, и по толпе прокатилась волна удивления. — Спасибо, что пригласили в гости.

— Адам хочет разобрать с вами пару сцен, везунчики вы мои, но, думаю, он согласится сперва ответить на несколько вопросов.

В Зале № 1 я чувствовал себя голым; балкон над сценой гудел, как холодильник.

— Ну, кто начнет?

— Артур Форбс-Массон, — представился рослый парень с длинной темно-русой челкой, спадающей на глаза. — Вы специально похудели для роли Кауарда, и благодаря этому у вас во взгляде появился голод, который, по-моему, так и не оставил Кауарда даже к концу фильма.

— Спасибо.

— Сколько вы скинули? Я читал, что двадцать пять кило.

— У нас была пара недель до съемок сцен в концлагере, я постарался сбросить как можно больше.

— Вы хотели похудеть еще сильнее, так? Но студия вам запретила.

Я сглотнул, покосился на Несс. Об этом знали немногие — что исполнительные продюсеры приперли Несс к стенке и взяли с нее обещание проследить, чтобы я начал есть. Студенты затаили дыхание в ожидании ответа.

— Я хотел показать зрителю, через что пришлось пройти Чарльзу. А когда осознал, насколько сильно способен изменить собственное тело, уже не мог остановиться. — Я заметил, как девушка с острыми скулами, туго обтянутыми бледной кожей, согласно кивает. — Поэтому очень важно, чтобы рядом были люди, которые помогут вам увидеть себя со стороны.

— Но в конечном счете именно вам, актеру, — вклинилась девушка, которая, казалось, вообще не шевелила губами, когда говорила, — виднее, что необходимо для подготовки. Поэтому меня очень вдохновило то, что вы сделали на съемках «Декомпрессии».

— Что именно тебя вдохновило?

— Мы это обсуждали, Малия, — сказал Джордж.

— Выворачивать наизнанку душу пришлось не дублеру, — напирала Малия. — Вы сделали то, что требовалось для персонажа...

Моя улыбка начала увядать.

— ...И совершенно несправедливо, что вас осудили за любовь к искусству.

Студенты согласно забормотали. Один из фотографов сделал несколько кадров со мной, другой фотографировал студентов со спины.

— Я устроил драку. На съемочной площадке такое недопустимо. Надеюсь, все это осознают.

— А мы решили, что вас можно понять, — сказала Малия. — Даже плакаты сделали, вы не видели?

— Плакаты?

— «Свободу Адаму Сили». Когда вас отправили на лечение.

— Ну не в тюрьму же. — Я попытался свести все к шутке, снова покосился на Несс. Что рассказали этим детям?

— Но вас поместили в клинику, — сказал Артур.

Несс направилась к Джорджу. После «Декомпрессии» я виделся с психиатром, и мы сошлись на курсе лечения в «Ганимеде», чтобы инструктор по дайвингу отказался от иска. Со слов этих ребят выходило, что меня ни много ни мало принудительно отправили в психушку.

Кажется, Линдси почуяла мою растущую панику.

— Жаль, что фильм так и не вышел, — сказала она. — На их месте я бы возобновила съемки, как только вас выписали. Только представьте, как подобный опыт мог обогатить вашу игру!

— Взять того же «Гамлета», которого вы ставили здесь, — добавил Артур, и я почувствовал, как на горле сжимается ледяная рука. — После самоубийства в вашей группе. Нам рассказывали, что на сцене вы обратились к этому опыту ради достоверности эмоций и получилось невероятно сильно.

Они улыбались, как маленькие каннибалы, обнажив окровавленные острые зубки.

— Послушайте, учителям не стоило такого говорить, — произнес я.

Они засияли, словно я смешно пошутил.

— Ну что, перейдем к делу? — предложила Несс, поймав мой взгляд.

Джордж хлопнул в ладоши, и студенты полезли на сцену. Фотографы рассредоточились и защелками камерами; вспышки, которые я давно привык не замечать, на этот раз создавали ощущение, что по мне палят из ружей.

Опершись на край сцены, я водил пальцами по малярной ленте, размечающей границы декораций. Несс подошла ко мне.

— Откуда они знают про «Гамлета»? — тихонько спросил я.

— Это не секрет.

— Кто им рассказал? Джонатан не мог...

— Это байка из тех, что рассказывают у костра, в училище обожают такие истории.

— И используют их в качестве мотивации для сту­дентов?

— Не забывай, зачем мы здесь, ладно? — Несс одними глазами указала на фотографов.

Я встал в проходе, и лучи света окрасили мое лицо в фио­летовый и зеленый. Фотографам понравилось: я смотрел на Христа, несущего крест, будто бы не замечая метафоры.

Студенты приступили к репетиции заключительного действия «Чайки», но я едва слышал их, ошарашенный тем, как много им известно. Они думали, что меня насильно упекли в клинику, но что еще хуже — кто-то, возможно даже Джонатан, обсуждал с ними «Гамлета», рассказал, что я обратил случившееся в источник вдохновения.

Большинство персонажей покинули сцену, и долговязый Артур остался один. За кулисами что-то плеснуло, и появилась Линдси — мокрая до нитки, стучащая зубами от холода. Ее платье облепило тело, и стало видно, что ожог доходит аж до середины спины. Я опустил глаза на тонкий белый шрам поперек собственной ладони, напоминание о том самом шекспировском показе. До роли Медеи педагоги не воспринимали Райю всерьез. Возможно ли, что нападение на одногруппницу было попыткой доказать, что она способна на большее?

Линдси играла великолепно. Холод придал ей какой-то птичьей хрупкости, мгновенно вызывающей сочувствие. Рассказывая о тяготах жизни в Москве, она то и дело касалась ожога, и в какой-то момент я невольно придвинулся к сцене.

— Я теперь знаю, — говорила Линдси, — что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем, — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть.

В горле встал ком, и я ощутил прилив любви к училищу. Джонатан придал нам смелости, помог стать бесстрашными исследователями человеческой природы. Я перехватил взгляд Ванессы — она чувствовала то же самое.

— Когда я думаю о своем призвании, — продолжала Линдси, — то не боюсь жизни.

Она говорила с такой пронзительной искренностью, что происходящее напоминало магию.

— Вы нашли свою дорогу, — произнес Артур, и чары развеялись. Рядом с Линдси он был как разбавленный ликер. — А я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я...

— Не верю, — перебил я.

Артур осекся, одарил меня кривой улыбкой. Я скинул куртку, закатал рукава рубашки и поднялся на сцену.

— Что будет после, Константин? Когда она уйдет.

— Я выйду из комнаты и застрелюсь.

— Почему ты застрелишься?

— Потому что я люблю Нину, а она уезжает.

Я помолчал, сглотнул ком в горле, когда он произнес это имя. Прокашлялся, взял себя в руки.

— Для тебя это достаточный повод, Артур? Ты бы убил себя из-за расставания с любимой?

— Может, потому что она любит другого? — предположил он.

— Кого любит Нина? — Я треснул ладонью по краю сцены, так что все вздрогнули. — Писателя. Человека, который добился всего, о чем мечтает Константин. Но хуже всего — он популярен, этот беллетрист, которому до смерти наскучило его ремесло, но которого обожают и мать Константина, и любовь всей его жизни. Мог бы пойти и застрелить соперника, а он вместо этого убивает себя. Почему? Потому что его бросили ради такого человека, и это говорит об одном: он не нужен миру. Миру не нужны его идеалы и оригинальность, миру нужна посредственность.

Студенты зачарованно впитывали каждое слово, и меня охватила тихая эйфория. Я сел на край сцены к ним лицом.

— Артур — фаворит вашего курса? — спросил я.

Джордж привстал со стула.

— Мы стараемся не...

— Еще какой, — сказала Малия.

Я поднялся на ноги, подошел к Артуру, стоявшему с правой стороны сцены.

— Агент уже есть? — спросил я.

— Многие интересуются.

— Линдси вчера встречалась с моим агентом, — сказал я. По Залу № 1 прокатился ропот. Линдси виновато улыбнулась. — Почему она выбрала Линдси, а не тебя?

— Предлагаю перерыв, — подал голос Джордж.

— Как думаешь, Артур?

— Не знаю.

— Нет, знаешь.

— Потому что она женщина.

— Смелей, мы не осудим.

Артур молчал, его глаза шарили по залу.

— Я... я не знаю.

— Может быть, из-за цвета кожи?

По залу прокатился дружный вздох, Несс бросила на меня свирепый взгляд.

— Э-э... нет, — сказал Артур.

Джордж прокашлялся, переплел пальцы и сложил руки на животе; он явно не оценил направление моей мысли, но не знал, как мне помешать.

— Константин считает, что Нина любит Тригорина исключительно потому, что тот знаменит, — продолжил я. — Как и ты считаешь, что Линдси будет проще пробиться, потому что индустрии нужны меньшинства, а привилегированные белые ребята больше никого не интересуют.

Артур выхватил из толпы взгляд Малии — та уклончиво улыбалась.

— Но это просто выдумка, которой ты себя утешаешь, Артур, потому что знаешь... — Я прошел к краю сцены, развернулся к нему, понизил голос до шепота: — В глубине души ты знаешь, что Линдси просто играет лучше. Что у нее есть дар, которого у тебя никогда не будет. Почему Константин застрелился? Потому что знает: Тригорин талантливый писатель, а он — так, середнячок. Это у вас общее. А теперь давайте заново.

Я спрыгнул со сцены. Артур выглядел так, словно ему вырвали позвоночник.

Они прогнали сцену заново. На этот раз Артур играл лучше, в нем чувствовалась неподдельная ненависть к себе. Минуты после ухода Линдси, последние мгновения до самоубийства, получились весьма трогательными. Пожалуй, надлом был слишком сильным, трещины в самообладании — столь явными, что временами смотреть было неприятно. Но он играл лучше.

Когда сцена подошла к концу, я захлопал как тюлень и объявил, что это было «невероятно». На щеки Артура вернулся румянец. Несс отпустила фотографов, а Эмбер принесла мне чаю.

— Что сказал Джонатан тем вечером в хижине? — спросила она.

— Чего?

— То, что ты сделал с парнем, напомнило мне последний день съемок «Человека из леса», когда Джонатан выгнал всех из хижины. — Эмбер смотрела на меня с прямотой, которой я раньше не замечал. — Он тоже назвал тебя посредственностью?

— Он стал играть гораздо лучше.

Эмбер хотела сказать что-то еще, но в последний момент сжала губы, улыбнулась и пошла проверять фотографов.

Я опустил глаза на шрам. Эмбер попала в точку, я чувствовал, как по жилам разливается что-то темное. Начал представлять, что ждет Артура в следующие несколько часов, несколько дней, месяцев. Он производил впечатление человека, который не боится критики, но как насчет тех моментов, когда он будет лежать в темноте наедине с собой? Под предлогом совместной работы, помогая нащупать общее с персонажем, я, номинант на «Оскар», сказал, что ему никогда не стать выдающимся актером. Сказал легко, словно дорогу к метро указывал.

Динамики на колоннах зашипели, и из них полились далекие голоса хора — «Реквием». Должно быть, мне чудилось. Свечи вдоль стен были не зажжены, но с них вдруг закапал воск. Я понял, что больше не могу здесь находиться, и попятился к выходу. Поднял глаза и увидел, что под балконом покачивается тело.

— Как ты мог?

Я крутанулся на месте. Слова прозвучали у меня за спиной. Голос был другой. Оно и понятно, откуда ему здесь взяться. Но кто тогда? Студенты не сводили с меня глаз. Что это было — упрек за жестокое препарирование их однокурсника? Несс, Джордж, даже фотографы — все смотрели, как я пялюсь на балкон. В тот момент все до единого знали, что я сделал.

Я бросился в коридор мимо встревоженной Эмбер, распахнул двери навстречу солнечному свету. С крыльца мне всюду мерещились призраки. Патрик и Виктор борются на траве. Нина, белая как мел после косяка Анны, тяжело дышит, привалившись к постаменту. Несс выходит из семейного авто за пару минут до начала занятия. Я помассировал лоб в надежде втереть в мозг хоть немного спокойствия.

Я заметил, что из-за колонны за мной, скручивая сигарету, наблюдает Артур, и, как по сигналу хлопушки, взял себя в руки.

— Сделаешь мне тоже? — спросил я.

Он протянул мне самокрутку и зажигалку, начал скручивать новую. Я закурил, чувствуя, что нарушаю правила, и после полугода хождения по струнке перед Ванессой этот акт неповиновения вызвал настоящее удовольствие.

— Во второй раз ты играл гораздо лучше, — сказал я, когда Артур зажег сигарету. Потом представил, как извиняюсь, но больше ничего не сказал, и мы продолжили курить молча.

— Как думаете, ваш агент подпишет контракт с Линдси? Она правда того стоит.

Он говорил не от чистого сердца. Такой далеко пойдет: там, где недостает таланта, возьмет нахрапистостью.

— Райя была хорошей актрисой? — спросил я.

Он прислонился к стене, сразу как-то съежившись.

— Чего это вы про Райю вспомнили?

— Мы слышали, что произошло между ней и Линдси. Ты с ней не виделся в последнее время?

Артур посмотрел на меня как на взведенный капкан.

— Это Линдси вам про меня что-то рассказывала?

— С чего бы?

— Мы с Райей на первом курсе вроде как встречались. Не серьезно, так. Мне пришлось это прекратить.

— Почему?

— Она была классная. Веселая, со всеми ладила, хотя ни с кем особо не сближалась. Но на втором курсе ее будто подменили.

— Потому что она играла Медею?

Артур поднял брови: видимо, не ожидал, что мне известны такие подробности.

— Прежде ей доставались только мелкие роли: горничные, служанки — на роль прислуги всегда берут кого-­нибудь с региональным акцентом, — а тут вдруг мать, которая съела собственных детей. Ну, ее и переклинило. Перестала со мной разговаривать — вообще ни с кем не общалась, все свободное время торчала в репетиционной. Однажды у нас на глазах съела сырую телячью печенку, представляя, что это ее дети. Она много лет была веганкой, давилась жутко, но ела. Ужас просто.

Я представил, как зубы Райи впиваются во влажно поблескивающее мясо, и с трудом удержался от улыбки: изобретательности девочки можно было позавидовать.

— Кто ставил «Медею»?

— Джордж.

— Он ее поощрял?

— Наоборот, отговаривал. Во время одного упражнения она отхлестала себя ремнем.

— Что?

— Я серьезно. Из чувства вины или что-то вроде того. Джордж велел ей прекратить.

Я вспомнил распоротую бритвой ладонь, как много мне дала боль, испытанная на глазах у всего курса. Все самые сложные упражнения, которые я проделывал в Консерватории и за ее пределами, те, что позволяли проникнуть в самую суть персонажа, — тогда я считал, что дошел до них сам, но позже осознавал, что это была заслуга Джонатана. Однако Джонатан утверждает, что не был знаком с Райей.

— Кто-нибудь видел ее после отчисления?

Артур потер голову — то ли искренне переживал, то ли работал на публику.

— После случая с Линдси у нас было собрание с учителями и представителями университета. Без Райи, разу­меется. Стоял вопрос об отчислении, и они хотели знать наше мнение.

— И каково было ваше мнение?

— Все согласились, что ее надо отчислить.

— Линдси говорила, что вы защищали Райю, беспокоились, что она может что-нибудь с собой сделать.

Артур удивленно вскинул бровь.

— Единственное, о чем беспокоилась Линдси, — какая роль ей достанется, и все остальные тоже. Сами понимаете. Меньше народу — меньше конкурентов.

— Но Райе вы сказали, что выступили в ее поддержку?

— Ну да. Естественно, она знала, что это не так, она и сама поступила бы так же.

Я сжал кулаки. Несмотря на пережитое унижение, его сияющий доспех самодовольства ни капли не потускнел.

— А Джонатан? Он что-нибудь говорил на собрании?

Артур склонил голову набок; что-то в его взгляде меня насторожило.

— Его там не было.

Он полез в кисет за табаком, начал скручивать новую сигарету. Мне нужно было выяснить, что ему известно о «Гамлете», что знают остальные. Если Райя действительно нездорова и обижена на нас с Джонатаном настолько, чтобы строчить порочащие комментарии, если она каким-то образом узнала, что мы сделали накануне премьеры «Гамлета», и намерена рассказать об этом миру, с «Оскаром» и карьерой можно попрощаться. Мне нужно было знать, но этот парень оказался хитрее, чем можно было предположить с виду, и не по годам циничен. Спрашивать в лоб было нельзя.

— Как думаешь, с Райей все нормально?

У Артура округлились глаза, словно вероятность того, что может быть иначе, не приходила ему в голову.

— Вы же с ней вроде встречались?

— Что?

— Она говорила, что встречалась с вами. После сессии вопросов и ответов на кинофестивале. Мы тогда решили, что она врет, но если... — Он наставил на меня палец с многозначительным видом. — Вы поэтому интересуетесь?

— Я никогда ее не встречал, — сказал я громче, чем хотелось бы. — Когда это было?

— На первом курсе, два года назад. После выхода «Американского гнева», кажется.

Я действительно был на Лондонском кинофестивале после съемок «Американского гнева». Это был умный фильм, и мы надеялись, что эта роль станет моим Аттикусом Финчем¹⁰, но критики сочли картину выше популярных кинопремий. Я всегда старался думать о зрителях, но со временем возненавидел то, как меняется кинематограф под влиянием их вкусов, и был невысокого мнения о киноманах. После выступления я, скорее всего, постарался как можно скорее покинуть здание Британского института кино и укрыться в отеле. Если в тот момент меня перехватил кто-то из фанатов, я вполне мог повести себя некорректно.

— И что она рассказывала о нашей встрече?

Ухмыляясь, Артур отвел взгляд.

— Вот ты где!

Ко мне подскочила Несс. Эмбер следовала за ней по пятам, волоча за собой чемоданчик для ручной клади.

— Я уж думала, ты решил поступать заново. — Она перевела взгляд с меня на Артура и с подозрением принюхалась. — Британская академия ждет.

Сцена 4

Придя в себя, я в замешательстве обнаружил, что лежу под восточным покрывалом в маленьком зимнем саду, примыкающем к кухне, очевидно, принадлежащей Джонатану Дорсу. Я проснулся в поту, и первым моим порывом было отделиться от мебели, чтобы ничего не запачкать. Но подняться оказалось не так-то просто. После некоторых усилий мне удалось сесть, обернувшись покрывалом; в таком положении он меня и обнаружил.

— Я готовлю ужин, — сказал он своим звучным голосом, и я представил себя на попечении огромного журавля с исполинским размахом крыльев. В моем воображении Джонатан обитал в большом сером особняке, обставленном по-спартански, и на манер чеховских дворян попивал в саду чай из самовара, размышляя о бренности бытия. Оказалось, что он живет в маленькой городской квартирке с небольшой террасой. С потолка кухни свисали гроздья сковородок с толстыми донышками; между ними, как связки бананов, выглядывали столовые приборы. В гостиной стояло пианино и телевизор, окруженный башнями из видеокассет. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, но книги валялись где попало, громоздились шаткими кипами под странными углами. У окна стопки книг доходили до середины рамы, и в комнате царил полумрак.

После горячей ванны мне слегка полегчало. Хотя из зеркала на меня глядел пепельно-серый тип с восковой кожей, я не мог перестать улыбаться. Джонатан нашел меня разбитым, подобно Гамлету, и привез к себе домой, в святая святых, чтобы вернуть к жизни. Это была судьба; тот религиозный пыл, который он вдохнул в меня при первой встрече, был пророчеством о спасении, а сегодня это пророчество исполнилось.

За ужином, состоявшим из овощного пирога с карри, Джонатан рассказал, что накануне нашел меня без чувств на кладбище за Церковью и отвез бы в больницу, если б не канун Рождества. Только когда он съязвил по поводу малютки Тима¹¹, до меня наконец дошло, что я делю с Джонатаном рождественский ужин. Он пил бренди из графина — мне не предложил.

— Как самочувствие? — спросил он после ужина. Я встретил его взгляд и расхохотался. Джонатан улыбнулся, и на секунду показалось, что он тоже сейчас рассмеется. Не знаю, что меня так рассмешило: может, его участие, а может, то, что он произнес эти слова тем же тоном, какой использовал на занятиях после упражнений. Мой смех начал принимать истерические нотки, и я схватился за коленку, чтобы успокоиться, а когда взял себя в руки, извинился.

— Ты живешь у Нины?

Я кивнул и представил, как он звонит ее родителям, чтобы те меня забрали.

— Но возвращаться туда не хочешь. — Он нагнулся задуть свечи в центре стола. — Я спать, — сказал он и указал на диван, где я проснулся. Тот уже был застелен свежим бельем.

Вот так и вышло, что неделю до Нового года я провел у Джонатана.

Первые пару дней мог только отлеживаться: любая физическая активность вызывала жесткие приступы кашля, и, хотя Джонатан подобрал для меня целую коллекцию кассет, сосредоточиться ни на чем не получалось: казалось, мозг упекается, как кусочки фруктов в сотейнике. На третий день мы приступили к работе над пьесой. Начали с читки: я был за Гамлета, Джонатан — за всех остальных. В его исполнении текст звучал невероятно. Он на одном дыхании зачитывал огромные фрагменты, а его голос, обычно бесцветный, пульсировал внутренней энергией, которую он выпускал микроскопическими дозами в самые напряженные моменты, достаточно редкие, чтобы всякий раз вызывать мурашки.

Время от времени мы прерывались, чтобы обсудить, на каком этапе эмоционального пути находится Гамлет. Это были открытые, вдумчивые беседы: Джонатан то и дело поднимался с места, чтобы принести какое-нибудь эссе, рассказывал о прошлых постановках и родовых муках, через которые проходили великие исполнители этой роли: Гилгуд, Ричард Бёртон, Марк Райлэнс. Вечером мы по­ужинали рыбным рагу, и Джонатан ушел к себе, но я никак не мог заснуть. Впервые в жизни я чувствовал такое понимание со стороны взрослого человека. Он видел во мне равного, не просто равного — напарника. Меня словно вернули из мира мертвых.

На следующий день мы отправились на прогулку по Хампстед-Хит. На пустой детской площадке он отправил меня десять минут качаться на качелях в одиночестве, прислушиваясь к ощущениям. Через пару минут в голову полезли воспоминания: как мы с Ниной гуляли по вечернему Бекслихиту, как перелезали через забор на детскую площадку и она учила меня делать «солнышко» и как в высшей точке казалось, что я вот-вот упаду. Потом вспомнилось, как в детстве я свалился с горки и, захлебываясь слезами, нянчил запястье, озираясь в поисках мамы, а ее нигде не было. Все глубже проваливаясь в воспоминания, я чувствовал, как во мне растет то самое упоение одиночеством, к которому Джонатан подталкивал меня уже давно, но которое до сих пор от меня ускользало.

— Несчастные люди рождены быть несчастными, — как-то сказал он на репетиции в Церкви. — Через свое несчастье они воспринимают мир, из него черпают силы. Принять эту тьму для таких людей — единственный способ обрести свободу.

Мы поднялись на Парламентский холм, откуда открывался вид на утопающий в тумане Лондон: Би-Ти-Тауэр, собор Святого Павла, новостройка Канэри-Уорф — одинокая башня посреди города, который в те годы продолжал упорно противиться небоскребам.

— Почему вы не играли на сцене? — спросил я. — Вы же потрясающий актер.

— В мои годы, — сказал он, опершись на каменный постамент у вершины холма, — Церковью заправляли Инграм и Сан, ни о каких комитетах никто и не слышал. Сану я понравился сразу. Он был уже в возрасте и со своими... скажем так, любимчиками. — Он неопределенно шевельнул бровями. — Произвести впечатление на Инграма оказалось сложнее. «Руки как у гориллы», так он про меня говорил. — Джонатан замахал своими длинными руками, как крыльями мельницы, но тут же остановился, так что, возможно, я это выдумал. — Я отчаянно пытался ему понравиться. Работал над его методом как одержимый, получал выволочки от кафедры сценической речи, прогуливал вокал, половину семестра пропускал балет.

— Серьезно?

— Каждую свободную минуту я готовился к занятиям Инграма. Не знаю, был ли от этого прок, он никогда никого не хвалил. На последнем курсе началась работа над выпускным спектаклем. Должно быть, Сан позволял Инграму вытворять над собой ужасные вещи, потому что меня взяли на роль Кассия в «Юлии Цезаре». Те репетиции оставили самые яркие воспоминания в моей жизни. Не только из-за влияния, которое они на меня оказали, но и из-за того, как Инграм работал с другими актерами. Он выбрал на роль Марка Антония нищего парня, Омара, и...

— Омара Фокс-Дэниелса? Он учился на вашем курсе?

— Девятая группа. Омар не умел стоять на сцене неподвижно. Постоянно дергался. Исправить это можно было массой способов: связать ему руки, перебивать, если он начинает шевелиться. Но вместо этого, зная, что у него за душой ни гроша — в те времена учебу оплачивало государство, так что бедняков среди нас было гораздо больше, — так вот, зная о его ситуации, Инграм начал приносить на репетиции сэндвичи со всякими деликатесами. С бужениной, форелью и каперсами, с курицей. Если Омар начинал суетиться, Инграм раздавал сэндвичи остальным актерам и заставлял есть на глазах у Омара. Со временем он перестал дергаться.

— И теперь Омар Фокс-Дэниелс вообще не двигается в кадре, — сказал я.

К нам подбежала бордер-колли, начала виться вокруг ног Джонатана. Покосившись на меня, он нагнулся потрепать собаку по голове, и та радостно поскакала дальше.

— Вы вдохновились тем, как он меняет студентов, и тоже захотели преподавать?

Джонатан глубоко затянулся сигаретой и, как дракон, выдохнул облако дыма.

— Через девять месяцев после выпуска Сан передал, что Инграм хочет меня видеть. У меня как раз закончился на редкость паршивый сезон в Колчестере, и я надеялся, что он хочет познакомить меня с кем-то из своих знакомых, но он сказал, что умирает. Рак горла. Всю жизнь дымил, как военный завод. — Он щелчком отправил сигарету на землю, раздавил каблуком в лиственную кашу. — Мне предложили стажироваться под его началом, чтобы в будущем занять его место. Инграм и Сан увидели мою веру в их методологию и надеялись, что я стану ее хранителем.

— И вы согласились, хотя мечтали стать актером?

Он смерил меня апатичным взглядом.

— Меня выбрали. Это большая честь. Я ни секунды не сомневался и ни секунды не жалел о своем решении.

Зимняя сырость просочилась под свитер, позаимствованный у Джонатана, и я начал кашлять. Он с неожиданной силой похлопал меня по спине, снял шарф и обмотал его вокруг моей шеи.

— Пошли, — сказал он и начал спускаться с холма.

— Ницше говорил, что мы убили Бога, — произнес он на тропинке, ведущей к Кенвуд-хаусу. — «Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его?»¹²

Он шагал широко, и его тени бежали за нами суетливыми жуками.

— Кто мы без Бога, вот что он имел в виду, по моему разумению. Мы, люди, как биологический вид. На что мы способны без него с нашей способностью мыслить и верить, с нашей безграничной любовью? Со смертью Бога мир пришел в упадок, сомнений нет. Но если найдется предмет, в который можно вложить всю свою веру, всю свою любовь, если найдется цель, которой можно посвятить самое себя, то мы сможем жить ради ­чего-то ­большего, чем наши мелкие эгоистичные желания, и в этом, на мой взгляд, и заключается последний из доступных нам способов попасть в рай.

На следующий день Джонатан повел меня за рождественским подарком. Он постучал по опущенным ставням магазинчика на Эссекс-роуд, и турок по имени Менем впустил нас внутрь. Интерьер магазина напоминал съемочную площадку фильма ужасов. Стены были увешаны чучелами животных, когтями, клыками и даже плавниками, угрожающе растопыренными в нашу сторону.

— Мы ищем Йорика, — пояснил Джонатан, и Менем поглядел на меня с каким-то новым интересом.

Он потянул за шнурок, и в подсобке, загроможденной желтоватыми скелетами животных, вспыхнул свет. Повинуясь жесту Джонатана, я прошел внутрь; справа птицы, слева дикие звери и черепа каких-то животных покрупнее, вроде коров, у самого пола — здоровенный череп то ли оленя, то ли лося. У дальней стены в шесть или семь рядов выстроились человеческие черепа.

Я подошел ближе и начал их рассматривать. Тень Джонатана у меня за спиной шевельнулась.

— Что я ищу? — спросил я, пытаясь представить складки кожи на лбах, глаза в глазницах, крючковатые носовые хрящи.

— Текст.

— Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик.

Я увидел его среди мелких млекопитающих. Дастин. Метис джек-рассел-терьера, принадлежавший нашей соседке в Киппаксе, старушке по имени Рейчел. Она платила мне «Кит-Катами» за то, что я выгуливал Дастина. Мы с ним часами бродили вдоль берега Эра до самого Аллертона. Когда мама болела, Дастин устраивался в складках ее засаленного халата, а когда ей стало хуже, часто прибегал без приглашения и караулил под дверью в надежде ее увидеть. После ее смерти он несколько часов обнюхивал диван, не понимая, куда она подевалась. Отец пошел к Рейчел и потребовал, чтобы она закрывала собаку в доме. Через пару лет Дастин умер.

Я взял череп, заглянул в глазницы и очутился на лужайке рядом с домом, где мы с Дастином играли в мяч. В ушах зазвучало мамино пение. Низкий голос с хрипотцой, переходящий в высокое вибрато вроде птичьей трели. До моего рождения она была певицей. Пела в хоре, выступала в пабах и на свадьбах. На одной из таких свадеб познакомилась с отцом — он был другом жениха. Она называла это «похоть с первого взгляда». В какой-то момент ее даже пригласили в настоящую группу из тех, что ездят в туры. Но потом мама забеременела, и группа нашла ей замену, а спустя пару месяцев после моего рождения то же самое сделал отец.

Завсегдатаи «Старого дуба» порой уговаривали ее спеть под фортепиано, и лишь в эти редкие минуты миру случалось увидеть ее талант. У нее был врожденный дар. Она никогда не развивала его, нигде не училась. О ней забыли все, за исключением, может, пары десятков человек в глубоком захолустье. Невероятные способности, растраченные впустую. Я почувствовал ее ладонь в своей, ее волосы закололи мне щеку, как карамельное гнездышко.

Джонатан наблюдал за мной, и в свете голой лампочки в его глазах отражалось нечто напоминающее гордость. Он вернулся к Менему и купил мне череп.

На следующий день мокрота ушла. Джонатан разрешил мне курить, когда мы работали над сценой в комнате королевы. Он читал за мать Гамлета, Гертруду, с чувственностью, которой я совершенно от него не ожидал, внутренний конфликт сочился из каждого слова. Мною он, однако, остался недоволен.

— Как умерла твоя мать? — спросил он, остановив меня посреди строки, где я говорю Гертруде, что она спит с моим дядей «в гнилом поту засаленной постели». Утро выдалось пасмурным, и казалось, что за окном еще ночь; лампа в абажуре, расписанном под мрамор, отбрасывала на плечо Джонатана золотистое кольцо света.

— От рака.

— Это неправда. — Он снова говорил мягко, не произнося, а почти выдыхая слова.

Рот наполнился слюной.

— У нее была... органная недостаточность.

— Сколько ей было?

— Тридцать один.

— Органная недостаточность в тридцать один год?

Я знал, что он знает, но хочет, чтобы я сказал это сам.

— Она пила, — сказал я.

Напольные часы начали бить одиннадцать. Мы сидели молча, дожидаясь, когда звон прекратится. Впервые в жизни я рассказал кому-то из Консерватории правду.

— Ты лжешь об этом. Почему?

Я впился пальцами в ямки на его честерфилдском диване.

— Наверное, потому что так проще.

— Многие пьют, Адам. Мир кишит алкоголиками. Почему тебе хочется скрыть от всех, что твоя мать пила?

— Просто меньше вопросов.

— У зрителей всегда много вопросов. Они идут к актеру за ответами.

Я неверными пальцами полез в пачку сигарет.

— Посмотри на Йорика. — Джонатан кивнул на череп, стоящий между нами на журнальном столике.

Я взял его в руки и уставился в пустые глазницы.

— Расскажи, что ты помнишь о матери.

— Я... я не знаю.

— Расскажи, какие у нее были глаза.

Я прокашлялся.

— К концу жизни — желтые. Белки пожелтели. Она хромала. Бедренные кости стали очень хрупкие.

— Что еще?

— Иногда она обнимала меня, и тогда я чувствовал, что к чему-то привязан, но чаще казалось, что ее душа уже покинула тело. Она пыталась сфокусироваться изо всех сил, словно увидеть меня было самой важной задачей в мире, но мои очертания расплывались. Я думал, что я прозрачный, как привидения в мультиках. Но она очень старалась.

Я хотел показать ему слезы, но заплакать не получалось, мой голос звучал отрешенно, без эмоций.

— Почему она пила?

— Не знаю.

— Почему она пила?

У меня пересохло во рту, губы не слушались.

— Монолог, — прошептал Джонатан и закрыл глаза.

— Увы, бедный Йорик...

— Быть или не быть.

Я прочел знаменитый монолог. Первую часть — Дастину, остальное — Джонатану. Перепутал слова, но чувствовал такую щемящую тоску, такое черное отчаяние, что, казалось, смерть станет для меня избавлением.

— Вот это, — произнес Джонатан, когда я закончил, очерчивая в воздухе круг и чеканя каждое слово, — вот это и есть метод.

Болезнь отступила, но, когда вечером тридцать первого декабря я шагал по дорожке, ведущей к дому Нины, меня потряхивало. В те времена мобильных у нас не было; мы не переписывались и не справлялись друг о друге каждую минуту. Отсутствие контакта воспринималось не так остро, как теперь, но, не считая записки, с Ниной я связался всего один раз, двадцать шестого: оставил на автоответчике сообщение с поздравлениями и объяснил, что не звонил раньше, потому что слег с температурой. Должно быть, мой внезапный уход вызвал у нее обиду и замешательство. Мое отсутствие омрачило Рождество всей ее семье, развеяло благоухающий корицей дух праздника. Я с тревогой повернул в замке ключ, норовящий выскользнуть из потных ладоней. Мысль о встрече с Ниной приводила в ужас, но ее не оказалось дома.

Лив крепко обняла меня, посетовала на то, как я осунулся, и заварила чай.

— Мы скучали. — В ее голосе звучала неподдельная тревога. — Все. Ужасно скучали.

Из ее уклончивых слов я понял, что, если они с мужем и не догадывались о наших отношениях раньше, поведение Нины в мое отсутствие расставило все на места. Нина уехала в Хайгейт, отмечать Новый год у кого-то из Пацанов. Лив предложила отправиться туда, устроить ей сюрприз — дескать, это мой последний год и стоит провести его среди друзей. Мне немедленно захотелось броситься туда, увидеть ее. Лежа на диване у Джонатана в первую ночь, я обдумывал перспективу вернуться к Нине, обнять ее, сказать, что я тоже ее люблю. Теперь я представлял, как она с блестками на лице пьет из горла бутылки ламбруско и требует, чтобы Пацаны поставили ее диск с «Дэстиниз Чайлд», и в груди разливалось тепло. Я мог бы признаться ей в полночь — да что там, она простила бы меня за сомнения еще до Рождества, потому что Нина была рождена прощать.

Но я знал, что не могу этого сделать. В середине пьесы Гамлета отсылают в Англию. Дядя отправляет с двумя прия­телями Гамлета письмо, в котором говорится, что по прибытии Гамлет должен умереть. Он находит письмо, убивает своих друзей и возвращается в Данию, лишенный всяких сомнений, саморефлексии, тревоги за родных и друзей, движимый одной лишь жаждой отмщения. Он возвращается совершенно другим человеком. Так и я, проведя неделю с Джонатаном, словно прошел ускоренный курс боевой подготовки, исправительный лагерь, и теперь чувствовал себя преображенным. Как бы мне ни хотелось увидеть Нину, загладить вину, я понимал, что, поддавшись упоительной безмятежности праздника с Ниной и остальной группой, рискую одним махом уничтожить всю нашу с Джонатаном совместную работу. Сославшись на слабость, я поднялся к себе в мансарду, выдернул из розетки обогреватель и лег спать.

В четыре утра я проснулся и принялся ждать, параллельно работая над текстом. В десять понес Нине чай в качестве мирного подношения. Какое-то время потоптался на пороге, так и не решился постучать и развернулся, чтобы уйти, но скрипучая половица меня выдала.

— Адам?

Я прокашлялся и вошел.

— Привет.

— Какие люди.

Она привстала на кровати, растрепанная до такой степени, что казалось, будто копна волос растет из трех или четырех разных мест. Чай приняла, как воду в пустыне, улыбнулась сонно, но благодарно, разбитая после бессонной ночи, но не желающая этого показывать. Подвинулась на постели, освобождая мне место. Я сел, не решаясь взглянуть ей в глаза.

— Очень драматично получилось, — сказала она.

— Угу.

— Скучал по мне?

— Конечно.

— А я почти не заметила, что тебя не было.

Она развернула меня к себе за плечи и засияла. Не удержавшись, я тоже улыбнулся, до того рад был снова ее увидеть. Коснулся ее щеки, и Нина прильнула к моей ладони, зажмурилась, но в следующую секунду упала назад на подушки, борясь с тошнотой.

— Как же я обозлилась, когда поняла, что ты ушел! В смысле, это, конечно, здорово, что ты решил проведать отца...

Зажмурившись, я попытался представить обстоятельства, при которых мог бы рассказать, где на самом деле провел эту неделю, и тут же понял, что таких обстоятельств не существует.

— Но после того, что ты сказал... Точнее, не сказал...

— Знаю, — перебил я и придвинулся ближе.

Я все еще не мог произнести этих слов. Не знаю почему. Я ни секунды не сомневался, что люблю ее. Больше того: чувствовал, что, скорее всего, буду любить всегда. Но слова бились на дне колодца, не в силах выбраться. Нина выпрямилась, повернулась ко мне.

— Слушай, — сказала она, тяжело сглотнув вязкую слюну. — Боже, голова трещит. Так вот...

— Все нормально, Ни. — Я взял ее за руку.

— Нет, дай скажу. Я все понимаю. Мы друзья, были друзья­ми, и это все усложняет. А тут еще и... — Она подгребла одеяло к себе, поставила домиком. — Еще и спектакль. Эта роль — настоящее испытание, она требует ­невероятных усилий, и я понимаю, что тебе сейчас очень непросто. Так и должно быть.

Я стиснул зубы: она говорила так рассудительно, что слушать это было невыносимо. Мне хотелось упреков, хотелось обиды, а не безусловного понимания.

— Но, прошу тебя... — Она взяла мою руку в свои. — Прошу, не забывай, кто ты, Адам. Потому что я твоя главная поклонница, и — я скажу это снова, потому что в прошлый раз мы оба были в говно, — я люблю тебя.

Она заглянула мне в глаза, давая возможность произнести: «Я тоже тебя люблю», которое ей хотелось услышать. Это было совсем нетрудно, но в голове звучали слова Джонатана о смерти Бога, о цели более высокой, чем эгоистичное желание быть счастливым с любимой женщиной. Поэтому я просто наклонился и приник к ее губам долгим поцелуем.

Какое-то время мы сидели рядышком на кровати, и, хотя Нина уютно пристроила голову у меня на плече, между нами зияла пропасть, в воздухе висело облако настороженности. Я шарил взглядом по нежно-розовым обоям, зеркалу с подсветкой над туалетным столиком, плакатам с бродвейскими мюзиклами, открытками с Джуди Денч, Мэгги Смит на сцене. Это была комната фанатки. Сколько раз она называла себя моей главной поклонницей, сколько раз восхищалась моей работой и убеждала, что мне нужно больше верить в себя. «Друзья тебе враги, а враги — друзья», — сказал Джонатан в тот день под рододендроном. Нина оживленно пустилась пересказывать события новогодней ночи и все, что пошло не так. Во мне всколыхнулось раздражение из-за ее поверхностности, а следом — чувство вины за подобные мысли. Эта новая двойственность сбивала с толку, но я постарался запомнить ощущения. Я знал, что они пригодятся в сценах с Офелией.

Через два дня начался новый семестр. Я вошел в Церковь, и глазам стало больно: все казалось слишком ярким, словно в процессе монтажа кто-то выкрутил насыщенность на максимум. Мои одногруппники скакали по коридорам, как пинбольные шарики, пестрые, шумные, счастливые от долгожданного воссоединения. Создавалось ощущение, что все праздники они провели вместе, потому что границы прежних компаний размылись — остались только они и я. Я смотрел, как Анна К., Джеймс и Бен полуголые болтаются у входа в раздевалку, как Пацаны сдергивают с ребят боксеры и щелкают девчонок бретельками лифчиков, будто подростки в летнем лагере. Преисполнившись отвращения, я завертел головой в поисках Нины, рассчитывая на ее поддержку, но тут из раздевалки донесся ее веселый визг, и в коридор под радостный рев окружающих выбежал Патрик, несущий Виктора за пояс балетного бандажа. Я увернулся от них и посмотрел на Нину — та, запрокинув голову, хохотала над этим школьным идиотизмом, который мы раньше презрительно обсуждали в поезде по дороге домой. В попытке оградиться от праздничной атмосферы я направился к своему шкафчику в дальней части вестибюля и только что не забрался внутрь, пока переодевался. Когда я выглянул из-за дверцы, рядом стояла Ванесса.

— Папа про тебя спрашивал, — сообщила она небрежно, словно вовсе не наслаждалась ролью посланницы, несущей благую весть, и поманила меня за собой в сторону балетной студии.

— Я думал, он уже встречался с Патриком, — сказал я, стараясь не отставать.

Отец Ванессы редко брал под крыло недавних выпускников, но чтобы сразу двоих? Такого не случалось никогда. Ванесса открыла дверь второй студии, где наш педагог по балету, Бемпе, занимался пор-де-бра перед зеркалом; часть однокурсников уже разминалась у станка.

— «Гамлет» — единственная пьеса, которую знают в индустрии. Патрик, конечно, душка, но при всех многочисленных недостатках моего папаши одного у него не отнять: он всегда выбирает лучшего.

— Какое счастье, что нам с вами даны руки, друзья! — воскликнул Бемпе, поворачиваясь к классу.

Никто не мог привыкнуть, что в его теле, высеченном из мрамора, заключен такой тоненький детский голосок. Во всей Церкви не было человека светлее Бемпе; он боготворил человеческое тело и природные формы и все выходные проводил в Эппингском лесу, танцуя с деревьями.

— Сегодня у нас па-де-де, — объявил Бемпе и засколь­зил к магнитофону. — Разбейтесь на пары.

Подняв брови, Ванесса протянула мне руку. Я покосился на Нину — та стояла у станка и хихикала о чем-то с Анной Т. Заметив меня с Ванессой, она неуверенно улыбнулась. Я взял Несс за руку. Кажется, мы впервые работали вместе, но когда я вывел свою партнершу в центр зала и ноздри защекотал маслянистый аромат ее дорогих духов, меня охватило чувство тихого превосходства над присутствующими. На Нину я старался не смотреть.

— И что ты ему сказала? — спросил я спустя несколько минут работы над основными элементами, поддерживая Несс, пока она шагала ко мне на пуантах. Она опустилась в па-де-ша.

— Что у тебя есть потенциал. Он хочет с тобой познакомиться.

От перспективы встретиться с Аласдером Никсоном меня бросило в жар. Он представлял кинозвезд, легендарных актеров театра. Среди его клиентов не было посредственностей — только мастера, играющие в пьесах, которые определяют эпоху, и фильмах, которые становятся классикой. Сперва Джонатан, теперь Аласдер — с такой поддержкой у меня будет возможность заниматься той самой работой, ради которой Инграм в свое время основал Консерваторию. Я смогу стать кем-то.

Среди элементов был высокий подъем, переходящий в нырок, который исполнялся под невыносимо медленную музыку. Я поднял Ванессу, тоненькую, как тростинка, так высоко, насколько хватало сил, а затем опустил к самому полу. Мы застыли почти горизонтально, параллельно друг другу, глаза в глаза, и я почувствовал жар, скрытый за ее невозмутимой наружностью. Мои руки дрожали от напряжения, и Несс поднялась чуть раньше положенного, позволив мне сохранить лицо. Мое внимание привлекли Джеймс и Нина — они дурачились, пародируя сцену из «Грязных танцев», пока не рухнули на пол вместе, рыдая от смеха. Несс посмотрела на Нину, вымученно вздохнула. Положила руку мне на плечо, а когда музыка закончилась, пожала его.

Перспектива знакомства с Аласдером манила меня, как морковка ослика, и я с новыми силами окунулся в репетиционный процесс. Первые несколько недель мы подбирали ключи к своим персонажам, подглядывая за ними в минуты, когда те оставались наедине с собой. Патрик до тошноты колотил боксерскую грушу, пробуждая в себе ярость Лаэрта; Джеймс нанес мудреный макияж, исследуя идентичность своего актера-короля; Нина — возможно, подсознательно реагируя на платоническую природу наших отношений — перевязала грудь: в ее интерпретации Гильденстерн подавляла собственную феминность в угоду мужчинам при дворе. Все взялись за дело всерьез, и, похоже, Джонатан был приятно удивлен.

Когда очередь дошла до меня, я торжественно поднялся на сцену. Остальные расселись позади Джонатана полукругом; предвкушение сгущалось под потолком, как клубы дыма. Я уселся на край сцены и какое-то время ничего не делал, позволяя им как следует себя рассмотреть, попасть под мои чары.

Потом я снял футболку и подошел к зеркалу. Провел рукой по скулам, раздвинул пальцами побелевшие губы, почесал жирную кожу. Я искал мальчика, которым был раньше: одинокого, ненужного, незрелого и наивного, чувствуя, как внутри закипает ненависть. А когда ненависть забурлила, грозя перелиться через край, достал из заднего кармана триммер и начал сбривать волосы. Весь зал дышал в унисон. Я водил триммером по затылку, обнажая череп, и мои глаза становились все шире, сплошные зрачки без радужки. Меньше эпатажа по сравнению с лезвием, но мощнее посыл: физическое отречение от всего, чем Гамлет был до смерти отца, преображение мальчика в мужчину, внутреннее самоубийство. Я оглядел кучу волос на полу; на голове оставалось еще с треть.

— И что это за буквальность уровня начальной школы? — Джонатан поднялся над столом, как диктатор, планирующий завоевание. — Как так вышло, группа двадцать восемь, что каждый из вас сумел отыскать в себе застарелую боль и через действие выразить переживания своего персонажа, а этот юноша, — он прогремел это слово, как разбитый колокол, — предлагает нам шаблонную пантомиму? Ответьте мне. Ответь мне, Гильденстерн. — Он развернулся к Нине, и та вскочила с места. — Какую эмоцию показывал нам Гамлет, твой друг?

Она растерянно поглядела на меня, изнывая от желания помочь.

— Эм... Может, злость?

— Злость! Эмоция детей, героев мыльных опер и недоучек. Да, не сомневаюсь, именно злость нам и показывали.

Прокашлявшись, я спрыгнул со сцены.

— Это была скорбь.

— Скорбь?! Мать допилась до смерти у тебя на глазах...

В груди перехватило; я почувствовал, как его слова медленно доходят до моих одногруппников.

— ...А ты предлагаешь нам стрижку?

Я сверлил его взглядом, потрясенный, что он вот так запросто выдал мою сокровенную тайну, но его лицо не выражало ничего, кроме презрения. Нина ошеломленно смотрела на меня, не в силах поверить, что я мог солгать о таком важном факте своей жизни.

— Перерыв. — Джонатан захлопнул записную книжку и вышел из зала. Забытый на спинке стула пиджак всколыхнулся от поднявшегося сквозняка и снова обвис.

В тот день, когда Джонатан рассказал всем, как умерла моя мать, я начал крошиться по краям. После занятия, когда я сидел на кладбище за Церковью, ко мне подошла Нина, и гнев, бурлящий в потайной ямке где-то в области желудка, наконец нашел выход.

— Я бы никогда тебя не осудила. — Она сняла руку с надгробия, на которое опиралась. — Не стоило ничего выдумывать. Тебе не нужно мне врать.

Она потянулась ко мне, но я отдернул руку.

— Говоришь так, будто телика пересмотрела.

— Я просто... Послушай, это ведь не какая-то мелочь. Я могла бы тебе помочь.

— Каким образом? Житейскими советами из журнала «Браво»?

Она судорожно вздохнула, словно увидела труп.

— Не моя вина, что ему не понравилось твое упражнение. — Ее голос дрогнул. Она хотела сказать что-то еще, но развернулась, качая головой, и ушла, оставив меня среди замшелых надгробий.

Весь следующий день всеобщее любопытство давило на меня, как толща воды на огромной глубине. Джонатан ­освободил меня от утренней репетиции, чтобы поработать с Джеймсом и другими участниками пьесы внутри пьесы. После отеческой заботы, которой он окружил меня на Рождество, его нынешняя холодность ощущалась почти физически. Я коротал время, скукожившись на диване, когда рядом опустилась Несс.

— Откуда он узнал про твою мать? — спросила она.

Ее прямота застала меня врасплох, и я выложил все. Как он нашел меня за Церковью, где я пытался подхватить пневмонию, и пустил меня к себе в дом и как я провел самую вдохновляющую, самую познавательную неделю в своей жизни.

— Я так и не смог рассказать Нине, — закончил я.

— Она тебе не нянька. — Ванесса отвернулась и, задрав голову, задумчиво потерла шею. — Папа знаком с Джонатаном двадцать пять лет, — сказала она ни с того ни с сего, словно что-то в паутине на потолке навело ее на мысль. — За это время он ни разу не бывал у него дома и не знает никого, кто бывал. Но тебя он впустил.

— Чтобы потом втоптать в грязь? Рассказать всем моим друзьям, что моя мать была алкоголичкой?

— Ты сам этого хотел, Адам. Я наблюдала за тобой на занятиях, пока он унижал Патрика и изобретал дюжину способов назвать меня бездушной стервой. Ты смотрел на происходящее, как бедный сиротка — на витрину с игрушками. Ты привлек внимание Джонатана, его безраздельное, неразбавленное, абсолютное внимание, а теперь мечтаешь слиться с мебелью. Ты уж разберись, чего хочешь, придурок.

Я посмотрел на нее, и по коже прокатилась волна кофеи­новых мурашек. У меня появилась идея.

— Принесите мне бумагу и ручку, дорогая матушка, — сказал я.

Несс одарила меня своим фирменным выражением, но встала и принесла из своего шкафчика дорогую писчую бумагу и авторучку. Из ближайшей студии вышла Нина и увидела нас вместе. С моего срыва на кладбище мы едва обменялись парой слов. Несс широко улыбнулась Нине, чмокнула меня в макушку и ушла.

Следующие три часа я выписывал фрагменты актерских ролей, чтобы представить собственную версию пьесы внутри пьесы. Я работал над диалогами, вносил правки поверх правок, прописывал отдельные роли, как мог бы делать Шекспир. Первогодки вышли в коридор и остановились посмотреть; это распалило меня еще больше. Я был Гамлетом; ревность, эксгибиционизм, ярость, скорбь кружили во мне, как песок в вакууме. Я был на верном пути: Джонатан хотел, чтобы моя личность растворилась в Гамлете. Он не стремился стать моим другом и конфидентом, он хотел, чтобы Адам перестал существовать. Он презирал Адама. Его презирали все.

До назначенного времени оставалось еще десять минут, но я не сомневался, что Джонатан захочет увидеть результат моих трудов. Открыв двери Зала № 1, я в замешательстве услышал звучный баритон Патрика. Лаэрта в сцене с актерами не было. Я отдернул шторку и увидел его на сцене — он был один; Джеймс и остальная труппа сидели за Джонатаном, а тот стоял перед сценой.

— Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?

Патрик произносил мои строки. «Что за дрянь я, что за жалкий раб», наизусть. Я теребил края бумажки, над которой корпел несколько часов, превращая их в лохмотья, и слушал, как Патрик читает мой монолог. Его манера рази­тельно отличалась от моей. Он опирался на ритм, словно голыми руками корчевал дерево — динамично и, несмотря на поверхностность, завораживающе. Он был похож на бога.

— Зрелище — петля, — произнес Патрик и рухнул на колени, пораженный пришедшей в голову идеей, — чтоб заарканить совесть короля.

Он заметил меня; в его глазах стояла печаль.

Джонатан развернулся и, казалось, ничуть не удивился моему присутствию.

— Адам. — Впервые за несколько месяцев он обратился ко мне по имени. — У меня появились кое-какие мысли насчет вашего спектакля.