Винсент

Мне не терпелось рассказать Джейн о нашем отце – нашем настоящем отце, живом и невредимом, который жил в замке и у которого был собственный дворецкий, помогавший ему следить за временем.

– А когда юные леди снова приедут в гости? – спросил я Дневную маму.

– Когда министерство распорядится.

Она вытащила из кармана фартука клочок бумаги и вгляделась в него: старый купон “Найди мяч”, она так его и не отправила, и ее крестики были разбросаны по бумажному небу, как мертвые птицы. Она должна была показать нам, как сделать полку для пряностей на День рукоделия, но видно было, что ей этого не хочется. Она просто указала на дощечки и отперла шкаф для инструментов, а когда мы спросили, какой величины должна быть полка, и сколько в ней должно быть ярусов, и сколько баночек должно помещаться на каждом, она сказала, что пора проявить инициативу, потому что в реальном мире, когда нас распределят по семьям, никто не будет шаг за шагом диктовать нам, что делать. Мы переглянулись. Подставка. Для пряностей. Разве наш отец не смастерил Тауэрский мост, когда ему было всего девять, причем настолько красивый, что его можно было бы выставить в музее? И разве мы сами не сделали несколько достойных вещиц из дерева? Декоративная коза наблюдала за нами с подоконника библиотеки, ее стеклянные глаза сверкали на солнце, а проволочки, которые удерживали их на месте, были глубоко загнаны в ее голову.

Мы пошли на кухню, чтобы пересчитать баночки с пряностями в кладовой и измерить их высоту и объем. Кардамон, паприка, имбирь, мускатный орех, горчица, корица, которой Утренняя мама иногда разрешала нам посыпать овсянку для вкуса… А соль? Это пряность? Мы поковыряли мелкие белые кристаллы в глиняной солонке. Она, конечно, не поместится на узкой полочке, да и вообще в соли нет ничего особенного, а пряности – мы вычитали это в “Книге знаний” – настолько важны, что из-за них начинались войны, зарождались и рушились государства. Мы решили, что соль не пряность, а специя и, следовательно, ей не место на полке для пряностей. А перец? А травы? Травы – это тоже пряности? Все оказалось гораздо запутаннее, чем мы думали.

Вы, наверное, удивляетесь, почему мы вообще устроили День рукоделия. Наверное, соблюдение традиций просто дарило нам чувство защищенности. Мы решили сделать полку для пряностей побольше, чтобы туда поместились дополнительные баночки, если матери захотят их добавить. Они повесят ее на кухне, возможно, на стене у плиты, где до нее легко будет дотянуться. Приятно было представлять, что матери останутся в “Капитане Скотте” даже после нашего отъезда, продолжая печь пирожные с помадкой и кекс Данди, собирать жир с жареного мяса, готовить курицу в День курицы и солонину в День солонины. Протирать листья филодендрона. Смахивать пыль с фарфоровых лошадок. Привычный, безопасный мир. Мы представляли себе именно это, потому что представлять что-то другое было слишком страшно.

Я вырезал несколько тонких плоских кусков дерева для ярусов и боковин, а Лоуренс тем временем отмерял шканты, которые не позволят баночкам упасть на пол и разбиться. Я тщательно наметил места для шурупов, но, несмотря на это, Уильям вкрутил первый из них криво и пробил полку насквозь.

– Ну и что ты наделал? – сказал Лоуренс. – Ты все испортил!

– Когда ты злишься, у тебя голосок становится совсем как у девчонки, – парировал Уильям, вертя отвертку в пальцах.

– А ты выглядишь как девчонка!

– Значит, и ты тоже, идиот.

Дневная мама посмотрела осуждающе, но не сделала им замечание. Она все больше замыкалась в себе, уже не пришивала нам пуговицы и не штопала простыни, не следила за чистотой в оружейной, не напоминала о важности поддерживать ногти в чистоте и не обращала наше внимание на красоту смены времен года во время природоведческих прогулок. Ночная мама, видимо, тоже сдалась, она почти не показывалась, и мы начали гадать, не исчезла ли она совсем. Однажды, прокравшись по коридору в холодный предрассветный час, я обнаружил, что верхняя гостиная пуста и газовый камин потух. Рядом с привычным креслом Ночной мамы стояла открытая бутылка полироля для мебели, а на пульте управления валялась тряпка – одна из наших старых маек, разрезанная вдоль груди и зияющая проймами. Я посмотрел на бирку с внутренней стороны: Том Уокер. Худощавый бледный мальчик, который почти каждую ночь писался в постель, но его с братьями все равно отправили в Маргейт. И вот он здесь, в дальнем углу пульта управления, – или, по крайней мере, его имя. У меня вдруг возникло ощущение, что если пристально посмотреть на это имя, оно загорится. Я закрутил крышку на полироле. Пахло воском и скипидаром. Чучело щуки не сводило с меня глаз.

Мы отступили, чтобы полюбоваться на свою полку. Она вышла симпатичной, с фестончатой отделкой, которую я нарисовал, а Лоуренс выпилил. Я перевернул испорченную доску, чтобы отколотый кусочек не был виден.

– Он там все равно есть, – сказал Лоуренс.

– Но невидимый, – возразил я.

– Видимый, если присесть.

– Зачем тебе приседать?

– Чтобы увидеть все ошибки. Все, что люди пытались скрыть.

– Надо ее покрасить, – сказал Уильям. – Тогда она будет выглядеть как покупная.

Он порылся в шкафу для инструментов, нашел несколько банок и расстелил старую простыню.

– Дневная мама? – позвал я. – Какой цвет тебе хочется?

– Без разницы, – отозвалась она.

Мы вскрыли банки и обнаружили на поверхности черные лужицы, похожие на маслянистую плесень.

– Краска испортилась, – сказал Лоуренс. – Ничего не выйдет.

Уильям засунул палец в красную банку и помешал.

– Она просто расслоилась, – заявил он и был прав: на наших глазах черный диск разделился на длинные крючья, похожие на лезвия кос, а потом исчез.

Каждый из нас хотел покрасить полку в свой цвет – Лоуренс в зеленый, Уильям в красный, а я в желтый. Мы бросились к шкафу, отталкивая друг друга, чтобы достать кисти, и принялись покрывать краской необработанное дерево, не обращая внимания на брызги и потеки. Смешавшись под нашими беспорядочными мазками, цвета превратились в грязно-коричневое нечто. В какой-то момент Уильям провел кистью по моей руке, и тогда я покрасил его руку в ответ. Он злобно покосился на желтое пятно у себя на костяшках, а потом ткнул влажной кистью мне в губы и прокрутил ее, надавливая так, что щетинки растопырились.

Лоуренс рассмеялся – в кои-то веки досталось не ему.

– Ты похож на вампира, – сказал он. – Или на оборотня.

Я побежал в ванную и, увидев жуткое существо в отражении, отшатнулся: красные пятна покрывали мои губы, подбородок и даже зубы, как будто я сделал что-то ужасное. Я тщательно вымыл лицо и прополоскал рот, но даже после этого чувствовал привкус краски – меловой, металлический – и послевкусие мокрой шерсти.

Когда я вернулся в библиотеку, братья уже бросили кисти, а полка для пряностей лежала на старой простыне, блестящая и грязно-коричневая, как будто ее выкопали из-под земли.

– Закончили? – спросила Дневная мама.

Да, сказали мы, закончили.

Никакой похвалы. Никаких восклицаний по поводу нашего внимания к деталям.

– Тогда до чая – свободное время.

Свет в саду стал золотистым, как виноградные лозы, обвивающие рыбу с разинутым ртом на двери Большого приюта.

Мы вспомнили о полке для пряностей только на следующий день, но к тому времени она прилипла к простыне, и нам пришлось отдирать ее от ткани. Как нелепо выглядело наше творение – краска вся в наплывах, тусклая, пушистая от ворса. Какой бессмысленной оказалась вся эта работа. Мы решили, что День рукоделия был нужен только для того, чтобы занять нас и не дать нам задавать вопросы. Я пнул полку носком ботинка, Уильям сделал то же самое, но чуть сильнее, и, кажется, именно это натолкнуло нас на мысль. Не успели мы опомниться, как уже набросились на нашу поделку, ломая крепления и тонкие ярусы, переворачивая ее и топча ногами, чтобы сломать спинку. На мгновение, когда я спрыгивал на полку со стула, мне показалось, что в дверях стоит и наблюдает побледневшая Дневная мама, но когда я посмотрел снова, ее уже не было.

* * *

Только Утренняя мама придерживалась прежнего распорядка, каждый день упорно записывая наши сны. Время от времени в них появлялась девочка, бегущая по лесу, но теперь забавы ради мы начали выдумывать ужасные истории о матерях, которые врут своим детям, подсыпают яд в рагу и битое стекло в кашу. Одна мать давала своим детям таблетки вместо еды – сэндвичи с таблетками, суп с таблетками. Другая наполнила ванну микстурой, окунула в нее детей и держала их под поверхностью, пока они не перестали брыкаться. Утренняя мама поджимала губы, и мы понимали, что она не верит в эти сны, но она прилежно все записывала и продолжала вести уроки по “Книге знаний”: “Удивительные кактусы и их прекрасные цветы”, “Огонь: друг и враг человека”, “Приключения куска сахара”. Изменилось только одно – лекарства: больше никаких канареечно-желтых таблеток, никаких проверок под языком и за щеками, чтобы убедиться, что мы ее не обманываем. Как-то, осмелев, мы спросили почему, и она пожала плечами и сказала, что это не ее решение.

– Но вы должны понимать, что теперь у вас нет защиты. Берегитесь. Зараза может одолеть вас в любую минуту.

– Заразы не существует, – возразили мы и почувствовали пустоту и легкость в голове: мы никогда не осмеливались так разговаривать с матерями.

– Вы ведете себя отвратительно, – сказала она, раздвигая шторы и уже не заботясь об истлевшей ткани, которая могла порваться.

– Отвратительно, – согласились мы.

– Знаете, – продолжала она, открывая окно и впуская в комнату холодный воздух, – однажды вы с тоской вспомните это время. Вы поймете, как вам повезло. Как вас любили.

Еще больше осмелев, мы рассмеялись и выбежали из комнаты, не застелив кровати и не почистив зубы, и съехали по перилам прямо в пижамах, визжа, как обезьяны, когда врезались в грифона внизу.

– Мальчики, мальчики! – Утренняя мама бросилась за нами. – Вам должно быть стыдно!

Но мы уже были на улице, уже неслись по мокрой траве, ухая и колотя себя в грудь. Уильям схватил лопату, брошенную во время работы в саду, а я сорвал с дерева несколько яблок и бросил ему, как мяч в крикете. Он расшвырял их лопатой во все стороны, разбрызгивая сок. Одно яблоко даже перелетело через каменную стену. Другое попало Лоуренсу в ногу.

– И он его выбил! Выбил! – заорал Уильям.

– Это не по правилам! – крикнул Лоуренс.

Он швырнул яблоко обратно, и оно попало Уильяму по голове. Уильям поймал его и откусил большой кусок с целой стороны, заглотив по меньшей мере половину. Безо всякой причины я взревел и бросился на Лоуренса, сбил его с ног, а потом Уильям присоединился к нам, и мы покатились по земле – рычащий клубок из мальчиков.

– Вы правда думаете, что теперь можно забыть о хороших манерах, которым вас учили? – спросила Утренняя мама, встав над нами так, что заслонила солнце. – Хулиганите. Ломаете свою работу с Дня рукоделия – да-да, не беспокойтесь, я все знаю. Я все записала. Семьи сразу же вернут вас обратно, как только поймут, что к ним попали такие дикари.

Мы сидели тяжело дыша, в промокших от росы пижамах, все в грязи и траве. Внезапно нам стало холодно.

Наверное, она права. Нас опять отправят сюда.

– Прости, Утренняя мама, – сказали мы, выпуская друг друга.

Мы вошли в дом и оделись, а потом спустились в библиотеку, где стали изучать “Фантастический мир магии” – примитивные верования, все еще процветавшие среди некоторых отсталых народов. По очереди рассматривали изображение сердца теленка, утыканного булавками, шипами и веточками гамамелиса.

Вечером, после ужина, когда мы почистили зубы и надели халаты, Дневная мама отперла дверь, ведущую в северное крыло, и провела нас в их личные комнаты. Мы прошли мимо спален – в каждой стояла узкая кровать и простой комод. Я мельком увидел чулки, висящие на сушилке, как сброшенные шкурки. На прикроватной тумбочке – банку со сладостями, а рядом куклу со стеклянными глазами, в вязаном платьице, которая тянулась ко мне, словно хотела, чтобы я взял ее на руки. Плакат на стене с изображением балерины. Фотографии королевской семьи, вырезанные из “Женского мира”.

Утренняя и Ночная мамы ждали в своей гостиной. Утренняя мама уже была в домашнем халате и тапках, Ночная мама – в элегантной юбке в гусиную лапку и голубой шелковой блузке. Мне показалось, что она вздрогнула, когда Уильям сел рядом с ней. В углу стоял черный телефон со снятой с рычага трубкой.

Дневная мама убрала со стула свою корзинку для шитья, чтобы освободить место для меня. Потом принесла нам по стакану апельсинового сока и поставила на низкий стеклянный столик, стараясь устроить нам особенный вечер, но меня не отпускала тревога. Дневная мама то и дело поглядывала на часы, пока мы пили сок и показывали друг другу язык, проверяя, не стал ли он оранжевым, и вскоре пришло время включать телевизор. Мы увидели сплошные помехи, бело-серую рябь, и Дневная мама принялась возиться с антенной, крутя туда-сюда длинные, похожие на спицы усы, а мы вглядывались в экран, пытаясь рассмотреть себя.

– Ты только хуже делаешь! – не выдержала Утренняя мама. – Мы так все пропустим! – Она прогнала Дневную маму и принялась настраивать антенну сама. – Я же говорила, надо включать заранее.

– Уж извини, – сказала Дневная мама, – но лично я не хочу больше слышать о бедном лорде Маунтбеттене.

Утренняя мама скривилась, как будто это могло помочь, но тут наконец антенна поймала сигнал, и мы увидели верхнюю половину мужчины в костюме, а за ним – изображение приюта, нашего приюта.

– Нам ничего не слышно, – недовольно сказал Уильям.

Ночная мама взглянула на него – и поежилась. Или нет?

– Минутку, – сказала Утренняя мама.

Она подождала, пока мужчина закончит говорить и на экране появится министр по вопросам одиночества, а потом прибавила громкость.

Нам уже доводилось смотреть телевизор: каждое Рождество матери приводили нас в свою гостиную, чтобы вместе послушать обращение королевы, в котором она говорила о единстве, семье и надежде, и к плечу у нее была приколота большая брошь. Однако на этот раз все было по-другому. Министр была на экране, но одновременно она была и в нашем саду, и мы знали, что видим свое прошлое или сон о своем прошлом, и нас охватило странное чувство, будто если выглянуть на улицу, то мы увидим, как министр стоит перед папоротниками и как мы сами играем в крикет и в чехарду и собираем яблоки, а если открыть окно, то услышим, как мы сами говорим: Это моя самая большая мечта, да, самая большая, а мальчики в телевизоре своего рода призраки, которые в любую минуту могут раствориться в наших воспоминаниях.

– Они не показали, как мы застилаем постели, – вздохнул Лоуренс, когда репортаж закончился. – А я так старался. Идеально ровные уголки.

Да, это обидно, но, с другой стороны, они не показали, как Уильям хамит, и за это надо сказать спасибо. Правда?

– Они же говорили, что не будут использовать все материалы, – ответила Утренняя мама. – Вырежут кусок здесь, склеят с куском там. Помните?

Именно это они и сделали, а мы даже не заметили склейки. Мы опять принялись за апельсиновый сок, который оказался слишком кислым, и от него почти болезненно щипало язык, но мы все равно допили до конца. Потом взмолились, чтобы нам разрешили остаться и еще немного посмотреть телевизор – верхняя половина мужчины в костюме вернулась и сказала: “А сейчас футбол”, что звучало интересно, – но Дневная мама сказала, что оставаться нам нельзя, и две другие матери согласились: нельзя. Дневная мама выключила телевизор, и картинка сжалась в сияющую белую точку посреди черного экрана, как последняя звезда на небе, как след предмета, на который ты долго смотрел, а потом моргнул, – но затем исчезла и она.

* * *

Времени, чтобы подготовиться к следующему Дню социализации, у нас было мало. Когда Утренняя мама объявила, что юные леди будут у нас после обеда, мы прибрались как можно быстрее: распихали вещи по шкафам и затолкали под кровати, убеждая себя, что ничего не видно, если не приглядываться. Дневная мама не стала готовить еду, поэтому Лоуренс выложил на тарелку простое печенье и остатки мармеладных челюстей из пакетика в кладовой. И вот, не успели мы и глазом моргнуть, как Дневная мама уже проводила юных леди в игровую, где мы ждали их, более или менее отмыв руки и до блеска натерев ботинки о штанины. Первой появилась Диана, ее глаза за стеклами очков казались еще больше, а веки были накрашены серебристо-голубыми тенями, словно она наполовину русалка. Следом шла Карен, но за три недели, прошедшие с пикника, она так сильно похудела, что я не сразу ее узнал. Полосатый джемпер висел на ней мешком, а шея казалась слишком тонкой для головы.

– Здравствуйте, – сказала она, глядя мимо нас куда-то в никуда – кажется, на полку, где мы хранили пазлы “Мона Лиза” и колючий конструктор. Мы не играли с ними целую вечность – мы уже не маленькие дети.

– Садитесь, – предложил я, и Лоуренс сдвинул подушку на кушетке, чтобы скрыть пятно – возможно, от недавнего апельсинового сока или от чего похуже, оставленное кем-то из нас во время болезни. Джейн, наверное, в коридоре, подумал я, – поправляет платье или расстегивает кардиган. Приглаживает волосы, потому что хочет быть для меня красивой. Как только появится возможность, нужно спросить ее об их томе “ИНА – ЛОЖ”. Не вырвана ли и оттуда страница 504?

Дневная мама открыла крышку радиолы и поставила пластинку “Айриш Роверс”, одну из моих любимых, хотя многие из песен, если вслушаться, оказывались грустными.

– Мы будем танцевать? – спросила Диана, чьи руки и лицо теперь были чистые, без следов сыпи, но Дневная мама ответила, что нет, не будем, просто послушаем, потому что многим нравится слушать музыку ради нее самой. – Мы так делаем в День музыки, – кивнула Диана. – Мне нравится Глен Кэмпбелл – он поет о мечтах простой домохозяйки. Но когда домохозяйка закрывает глаза, прикасается к своему халату и он вдруг исчезает, куда он девается? Она что, просто стоит голая?

Мы не знали Глена Кэмпбелла, поэтому не могли ничего сказать насчет исчезающего халата, но согласились, что это звучит непонятно. Я взглянул на дверь в коридор: Джейн не было. “Айриш Роверс”, группа из Канады, пели о вымирании единорогов. Диана притопывала ногой в такт.

– У моей семьи большая коллекция пластинок, – продолжала она. – Наверняка у них много Глена Кэмпбелла – я не успела проверить, – но если нет, думаю, они купят специально для меня, раз мне нравится.

– У твоей семьи? – переспросил Уильям.

– Ага. На прошлой неделе я к ним ездила.

– А какой у них дворецкий? – спросил Лоуренс. – Он научит тебя плавать в бассейне?

– Они ее не возьмут, – вмешалась Карен. – После долгих размышлений они решили, что она им не подходит, но желают ей всего наилучшего в будущих начинаниях.

– А я считаю, они передумают, – возразила Диана. – Мы все носим очки, это у нас общее. И еще они сказали, что я очень опрятная и у меня отличное произношение.

Почему никто не упоминает Джейн? Где она? Я выглянул в коридор.

– Угощайтесь. – Уильям протянул юным леди тарелку.

Диана взяла печенье, а Карен – одну из челюстей. Как странно та выглядела в ее пальцах – очень натуралистичная, с бледно-розовыми деснами и идеальными резцами. Как будто Карен только что вытащила ее у кого-то изо рта.

“Айриш Роверс” дошли до того момента в песне, где единороги осознают, что ковчег уплыл без них и они совершили страшную ошибку, смотрят ему вслед со скал и плачут. Меня охватило плохое, очень плохое предчувствие.

Лоуренс тоже выглянул в коридор и спросил:

– А где Джейн?

– Джейн. – Диана закатила глаза, откусила кусочек печенья, долго жевала его и наконец проглотила. – Она уехала в Маргейт.

Маргейт – это не Маргейт, ни в коем случае не уезжайте в Маргейт.

И вода прибывала, и единороги отчаянно цеплялись за жизнь, но ковчег уже уплыл вместе со всеми остальными тварями, которые поступили благоразумно – не прятались и не играли в игры, когда начался дождь, – так что единорогам, этим беспечным созданиям, оставалось пенять на себя, и Ной не виноват, что оставил их умирать. Именно это всегда повторяла Дневная мама в День музыки.

– В Маргейт? – Мой голос прозвучал тоненько и слабо.

Карен мучилась со своей челюстью, пытаясь откусить от мармелада, но тот не поддавался, только растягивался, теряя форму.

– На прошлой неделе, – сказала Диана. – Везучая скотина.

– Прости, что? – вмешалась Дневная мама.

– Я говорю, что везучая, – поправилась Диана.

– Она вам не писала? – спросил я.

– Писала? Те, кто уезжает в Маргейт, ничего не пишут. Они слишком заняты – катаются на “Небесных колесах” в “Стране Грез”. Взлетают в воздух, выше Большого приюта. Или на скорости врезаются в других людей на “Автодроме”, только это не больно, потому что у машин резиновые бамперы и никакой опасности нет.

– Но вы же были лучшими подругами, – пробормотал я. Голову сдавило, в груди стало пусто.

– Я думаю, моя семья свозит меня туда навестить ее.

– Они тебя не возьмут, – повторила Карен. – Ты же знаешь.

– Итак, – сказала Дневная мама, – сегодня мы будем изображать добрых самарян. Кто первый?

– Кто такие самаряне? – спросил Лоуренс.

– Наверное, жители Самарии, – ответила Диана.

– Это где?

– В Израиле. Но сейчас ее уже нет.

– А что с ней случилось? Куда она делась?

– Давайте вернемся к нашему заданию, – прервала их Дневная мама. – Нам нужен добрый самарянин и пострадавший человек.

– Но у нас ведь никто не пострадал, – возразил Уильям.

– Мы притворяемся. Тренируемся.

– Зачем нам притворяться добрыми самарянами, если мы не из древнего Израильского царства?

– Господи, это просто выражение такое! Его истоки теряются в тумане времени, но оно просто означает человека, который помогает другим.

– А бывают злые самаряне? – спросила Диана.

Дневная мама ее как будто не слышала. Оглядев каждого из нас по очереди, она остановилась на Уильяме.

– Ты добрый самарянин. И тогда… Карен, ты пострадавшая.

– Я не хочу быть пострадавшей, – сказала Карен.

– Мы же притворяемся, помнишь?

– Я не хочу притворяться.

Дневная мама вздохнула.

– Тогда Диана. Неважно. Приляг на кушетку – ты растянула ногу. Уильям, ты проходишь мимо и замечаешь, что ей больно. Давайте.

Я снова выглянул в коридор, хотя и знал, что Джейн там нет. Возможно, ничего страшного не произошло. Дневная мама и бровью не повела, когда Диана упомянула Маргейт, а разве она не отреагировала бы на плохие новости?

И все же.

– Что-то случилось? – Уильям склонился над хнычущей Дианой. – Вам больно?

Он потрогал ее подмышки и шею, как это делал доктор Роуч, когда осматривал нас. Потом прощупал живот.

– Нога, – простонала Диана. – Правда, я еще и есть хочу.

– Печенье? Мармеладные челюсти? – спросил Лоуренс.

– Вообще-то я тут добрый самарянин, – сказал Уильям и протянул Диане тарелку: – Печенье? Мармеладные челюсти?

– Я бы предпочла яйцо по-шотландски, если у вас есть.

– Увы. Но давайте взглянем на вашу ногу.

Он дотронулся до нее кончиками пальцев, и Диана дернулась.

– А-а-а! – взвыла она, запихивая в рот последние два печенья.

– Боже, – сказал Уильям. – Кажется, все серьезно. Что вы делали?

– Каталась на роликах. Вообще-то я чемпионка Великобритании среди девушек до восемнадцати лет, но ревнивая соперница накидала мне под ноги камней, и я упала.

Она жевала печенье.

– Какой отвратительный поступок. Если вы позволите снять вашу туфлю…

– Конек, – поправила Диана. – Ай.

– Конек, – повторил Уильям. Он осторожно расстегнул ремешок и стащил туфлю. Положил руку ей на лодыжку, будто хотел согреть растянутую мышцу.

Диана медленно вздохнула и умолкла, и они оба замерли в этом положении. Потом Диана сказала что-то невнятное, и мы попросили ее повторить.

– У меня же будет другая семья? – пробормотала она, не сводя глаз с руки Уильяма, лежавшей на ее ноге. Ее веки отливали океанской синевой.

– Конечно, – утешил ее Лоуренс, но ни один из нас ему не поверил.

Дневная мама смотрела в окно на чахлые буддлеи и побуревшие гортензии, которые никто не обрезал, на проплешины на гравийной дорожке, которые никто не разровнял граблями. Разве это не должно было плохо отразиться на репутации приюта? Но наших матерей, кажется, все перестало заботить. “Айриш Роверс” пели, что дети и цветы – их сестры и братья.

– Я думаю, вам нужна квалифицированная помощь, – сказал Уильям. – Вы можете наступать на ногу?

– Не знаю. – Вид у Дианы был такой, будто ей на самом деле больно.

Уильям обнял ее за плечи, и она сдвинулась на край кушетки, а потом, опираясь на него, попыталась встать.

– Я отвезу вас в больницу, – сказал он. – Вероятно, это перелом.

Он сам однажды попал в больницу с переломом, так что знал, каково это, – когда нам было по девять лет, он спрыгнул с дерева, чтобы напугать Лоуренса, и сломал запястье. Всю ночь он хныкал, баюкая свою изувеченную руку, а к утру она посинела. Доктору Роучу хватило одного взгляда, чтобы усадить его в свой “ягуар”, а мы с Лоуренсом и еще парой мальчиков, которые еще жили в приюте, стояли и смотрели, как они исчезают за воротами. Счастливчик, сказали мы, и Утренняя мама, услышав нас, возразила, что Уильям вовсе не счастливчик, что он очень глупый и очень безответственный мальчик, и его поступок будет занесен в “Книгу вины”. Но, вернувшись, Уильям подтвердил, что ему действительно повезло: доктор Роуч купил ему корнуоллский пирожок и шоколадный батончик, не заставляя ни с кем делиться, а по дороге домой Синтия заснула у него на коленях и даже не проснулась, когда он вывернул ей ухо наизнанку. По его словам, в больнице было полно людей, которые себе что-то поранили или сломали, и никто их не ругал, а родные сидели рядом, держали их за руки и ласково с ними разговаривали, и все думали, что доктор Роуч – его дедушка, и доктор Роуч не стал их поправлять. Целых шесть недель нам с Лоуренсом приходилось помогать Уильяму застегивать пуговицы и резать еду, словно мы его рабы. Потом гипс начал вонять, а когда его сняли, рука Уильяма была совсем бледной, дряблой и тоньше, чем вторая. Рука маленького мальчика или девочки. Впервые мы выглядели по-разному. Но это продлилось недолго.

Уильям и Диана вместе ковыляли через игровую. Он провел ее подальше от острых углов радиолы и предостерег, что сейчас будет край коврика, чтобы она не споткнулась, а она жалась к нему, кривясь и стараясь не плакать, и наконец они исчезли в коридоре.

Мы с Лоуренсом захлопали в ладоши – разве Уильям не молодец? Разве он не проявил доброту? Карен не присоединилась к нам, но, с другой стороны, она держала в руках недоеденную мармеладную челюсть, потому что класть ее обратно на тарелку было бы некультурно.

– Да, очень хорошо, – сказала Дневная мама, по-прежнему глядя в окно. – Очень убедительно.

И тут музыка начала заедать. Что же с нами, что же с нами, что же с нами, – повторяли, заикаясь, “Айриш Роверс”.

Дневная мама бросилась к радиоле и подняла иглу. Держа пластинку двумя ладонями за тонкие ребра, она стала наклонять ее туда-сюда, и желобки заблестели, как лакричные улитки.

– Кто-то ее трогал, – сказала она. – Кто-то совал свои грязные пальцы куда не следует.

И заплакала.

Мы переглянулись. Никто не знал, что делать. Матери никогда не плакали и, более того, сами убеждали нас, что плакать бессмысленно. Уильям и Диана бочком вернулись в комнату и остановились у кушетки, не решаясь сесть. На какое-то абсурдное мгновение я подумал, что Дневная мама возьмет у нас отпечатки пальцев, чтобы сравнить их с отпечатками на пластинке. Отправит ее на экспертизу.

– Думаю, это просто пыль, – начал наконец Лоуренс. – Где твоя бархатная салфетка?

– Да ты посмотри, – сказала Дневная мама. – Она поцарапана. Царапину не сотрешь.

Лоуренс склонился над пластинкой:

– Я правда не вижу…

– Она испорчена.

Дневная мама снова начала всхлипывать, и Лоуренс обнял ее.

– Мы поедем в магазин. В большой магазин в городе, где продаются пластинки. Мы купим тебе новую.

– Что? – Она шмыгнула носом.

– Мы найдем другую пластинку. Давай же поедем вместе. Может, мы даже увидим принцессу Маргарет – мне кажется, она любит ходить по магазинам.

– Что ты несешь?

– Ну, – пробормотал Лоуренс растерянно, – я изображаю доброго самарянина. Я решил, что теперь моя очередь притворяться.

– Притворяться? – переспросила Дневная мама. – Ты думаешь, я это сделала специально ради какой-то дурацкой игры, придуманной министром?

– Я… я не знаю.

– Ты думаешь, я сама ее поцарапала?

– Нет. – Лоуренс поник. Он просто хотел проявить доброту.

Она оглядела комнату и всех нас.

– Нет, – сказали мы.

Конечно, она ее не царапала. Мы знали, как она бережет свою коллекцию, как мечтает взять пластинки с собой в маленький домик, который купит, когда выиграет в “Найди мяч”. Но иногда что-то ломается, и это нельзя ни предотвратить, ни исправить. Нельзя.