Октябрь 1955 г., Фейридейл, Массачусетс

Я со стоном переворачиваюсь на бок, чувствуя, как в груди разливается резкая боль. Поднося к ней руку, я почти ожидаю увидеть кровь. Но ладонь остается совершенно чистой.

Я хмурюсь, затем моргаю, и тут мои глаза расширяются от удивления.

С трудом сажусь и осматриваюсь вокруг, пытаясь понять, где нахожусь. Солнце только встает над горизонтом, а значит, еще раннее утро.

Я… в поле.

Запаниковав, быстро вскакиваю на ноги, оборачиваюсь и замечаю знакомое здание.

Старая Церковь.

Я спала в поле за Старой Церковью.

Вытащив пару веточек из волос и стряхнув пыль с одежды, я сосредоточенно хмурюсь и стараюсь вспомнить, как оказалась здесь.

Я двигалась на звуки музыки, которые привели меня к Старой Церкви, а потом…

Образы прошлого внезапно обрушиваются на меня.

Я видела свою смерть.

Пережила свою собственную смерть в облике Элизабет.

Боль пронзает сердце, когда я восстанавливаю в памяти все, что случилось в прошлом и как. И, клянусь богом, правда разительно отличается от того, что мне показывала Рианнон.

Амон не убивал меня. Он бы никогда меня не убил.

На самом деле меня убил Авель. Мой собственный ребенок.

Я умерла вместе с Авраамом.

Непрошеные слезы текут по щекам, пока я перебираю в памяти каждое мгновение, заново проживая всю ту боль и разочарование, чувствуя, как мое сердце разбивается вновь и вновь.

Эмоции захлестывают меня, и как бы я ни старалась их обуздать, они слишком сильны и не поддаются контролю.

Только спустя целую вечность я снова могу нормально дышать, а не рыдать навзрыд. И по мере того, как я медленно прихожу в себя, сознание проясняется, и до меня наконец доходит вся правда.

Ожерелье.

Амон подарил мне его, чтобы продлить мою жизнь и наделить силой. Когда он говорил, что ищет некую вещь, способную сделать меня менее хрупкой, он имел в виду ожерелье.

И пускай некоторые детали все еще ускользают от меня, а происхождение ожерелья неясно, я понимаю одно: оно чрезвычайно важно для меня.

И я точно знаю, где оно сейчас.

У мистера Николсона.

Если бы я не видела фотографии мистера Николсона в возрасте двадцати лет, то, возможно, посчитала бы свои догадки бредом сумасшедшей. Но теперь я абсолютно уверена.

Мистер Николсон и есть Авель. А драгоценный камень на набалдашнике его трости – мое ожерелье.

Когда он сражался с Рианнон, его силы и способности к исцелению полностью зависели от трости, и теперь я знаю почему.

Потому что они не принадлежат ему. Никогда не принадлежали.

О боже…

Я подношу руку ко рту, осознав, что именно случилось.

Мистер Николсон – Авель – убил меня почти двести лет назад, чтобы украсть мою силу. И если я правильно помню, он сам признался, что предупредил ковен об Амоне, что и привело к его заключению.

Остается один-единственный вопрос… Как он узнал об этом?

Я могу понять его мотивы. С юных лет он злился на нас, считая виновными в гибели его родителей, и по мере взросления ненависть только копилась у него в душе, пока он не решил отомстить. Но ведь дело не только в этом, верно? Он желал, чтобы ковен признал его, желал способностей, которых не имел с рождения и мог только украсть.

То, что начиналось как месть, превратилось в глупую погоню за властью. И он охотится за ней по сей день.

Я мало что помню об ожерелье, но судя по тому, как Авель стремительно стареет, думаю, он израсходовал всю заключенную в нем силу и теперь ему нужно больше. А единственный способ получить больше – это обратиться к Амону.

Я вполне могу понять его жажду власти, но не то, почему он причинил боль собственному брату. Как мог так хладнокровно убить родную кровь?

Конечно, если следовать извращенной логике, я еще могу объяснить, почему он напал на меня или Амона, ведь, по его мнению, мы были виноваты в смерти его родителей. Но Авраам? Он никому не сделал ничего плохого.

Сердце болезненно сжимается всякий раз, когда я думаю о своем погибшем сыне и о том, как он умер – от перерезанного исподтишка горла.

Будь ты проклят, Авель! Будь проклят ты и твоя трусость!

Несмотря на вновь нахлынувшую скорбь из-за смерти Авраама, меня немного утешает мысль о том, что моя Лидия прожила полноценную жизнь. Каким-то образом она осталась невредимой и была счастлива.

Не отдавай его ему.

Лидия знала.

У нее было видение, и я совершенно точно уверена, что она также видела смерть Авраама.

Но почему тогда не предупредила нас? Почему ничего не сказала?

Чем дольше думаю о прошлом, тем больше теорий выстраивается у меня в голове, но один вопрос все же не дает покоя.

Как Авель узнал об ожерелье или Амоне? Он назвал его демоном, а значит, кто-то из ковена рассказал ему обо всем.

Но кто?

Остановившись перед входом в церковь, я снова пытаюсь открыть дверь и громко ругаюсь, когда та не поддается. Похоже, единственный путь внутрь лежит… через катакомбы.

Но это пока подождет. Утро в самом разгаре, а я бреду обратно в поместье Хейлов, беспрерывно размышляя над тем, что узнала.

Кресс и Финн. Авель упоминал эти имена. Возможно ли…

У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю двух мужчин, которые навещали Фиону в прошлом, а теперь внезапно появились и в Фейридейле.

Возможно ли, что они и есть те самые Кресс и Финн, о которых говорил Авель?

Кажется, они преследуют меня повсюду и лично заинтересованы в Амоне.

Я ускоряю шаг, вспомнив, что мне опасно находиться на улице. Но хотя бы теперь я знаю, кто посылал за мной всех тех существ.

Авель.

Какая ирония, он заклеймил Амона демоном, а сам не гнушается использовать злобных существ ради личной выгоды.

И я еще до сих пор не разобралась, какое отношение ко всему этому имеет моя кровь. Правда ли она источник энергии, учитывая, что мои способности, как я уже выяснила, весьма ограниченны? Или есть что-то еще, о чем я не знаю?

То, что нужно и Авелю, и Рианнон, но для совершенно разных целей?

Добравшись до ворот поместья, я направляюсь к главному входу и захожу внутрь.

Но успеваю незаметно прокрасться в свою комнату, потому что Рианнон зовет меня по имени.

– Дарси, присоединяйся к нам в гостиной.

Я с любопытством прохожу в гостиную.

– Здравствуйте, – приветствую я всех, даже не удивляясь присутствию двух мужчин, которых уже видела раньше.

– Это мои особые гости. Они представляют Святой Престол и будут наблюдать за ритуалом в конце месяца, – объясняет Рианнон.

Я натягиваю улыбку и сажусь на диван напротив них.

– Я Кресс д'Пио, а это – Финн д'Рейг, – представляет он себя и своего друга.

– Дарси О'Салливан, – киваю я.

У них обоих впечатляющее телосложение, и они выше всех известных мне мужчин, за исключением Амона, конечно. Кресс – темноволосый и темноглазый, с оливковым цветом кожи. У Финна такие же темные волосы, но глаза орехового оттенка, а кожа светлее.

Их выправка и манера держаться напоминают мне Амона. Но именно их фамилии вызывают у меня наибольшие подозрения. Как они связаны с ним?

Чем дольше я наблюдаю за ними, тем больше понимаю, что в них есть что-то такое… Нечто странное, что заставляет меня насторожиться и встревожиться одновременно.

– Они прибыли помочь нам со всеми организационными аспектами ритуала. Они специалисты по демонологии и знают об Амоне все.

– Ясно. Я могу чем-нибудь помочь? – вежливо спрашиваю я.

Как только эти слова слетают с моих губ, голову пронзает сильнейшая боль.

Стиснув зубы, я стараюсь не подавать виду и изо всех сил сопротивляюсь странному давлению. Встретившись взглядом с Крессом, замечаю, что его глаза прищурены, а губы недовольно кривятся.

Финн тоже смотрит на меня со странным выражением лица.

Спустя мгновение до меня доходит, что именно сейчас произошло.

Это не обычная головная боль, так ведь? Мне кажется, что череп безжалостно сдавливают тисками – так, словно кто-то пытается проникнуть в мои мысли.

Это открытие поражает меня, и когда все факты складываются в единую картину, напрашивается лишь один обоснованный вывод: эти люди обладают такими же способностями, как и Амон.

А раз так, значит, они определенно пытаются прочитать мои мысли.

Раздосадованная такой перспективой, я направляю все свои силы, чтобы возвести прочный ментальный барьер, как делала Элизабет в прошлом. Я представляю свой разум как стену, которую они пытаются разрушить, безостановочно ударяясь об нее.

Сосредоточившись на давящих извне силах, я перехожу в наступление. Превращаю выстроенную стену в оружие и вытесняю наглецов из каждого уголка своего сознания.

Все происходит мгновенно.

Когда я атакую, Кресс и Финн отшатываются и незаметно кивают друг другу, прежде чем принять прежние позы, как будто ничего не случилось.

– Встреча состоится в конце недели, – говорит Кресс. – На ней будут присутствовать остальные члены ковена, и мы подробно обсудим план нападения.

– Нападения? – Я хмурюсь.

– Амон – очень опасный демон, мисс О'Салливан. Мисс Хейл должна была рассказать вам, что сдерживающая его печать слабеет. – Кресс поджимает губы. – Амон был заперт в Старой Церкви тридцать первого октября тысяча восемьсот пятого года. Примерно через десять дней исполнится ровно сто пятьдесят лет, и это будет идеальное время для последнего ритуала, чтобы убить его.

Десять дней?

Рианнон упоминала, что в конце месяца приедут гости, но я и не предполагала, что они планируют провести ритуал так скоро.

– Пока он еще слаб, мы должны направить все наши силы на его уничтожение. Если упустить момент, в будущем это сделать будет все труднее.

– Почему? – внезапно спрашиваю я. – Почему вы не убили его в тот первый раз?

Кресс и Финн переглядываются.

– Как я уже говорил, Амон – не обычный демон, мисс О'Салливан. Мы не смогли победить его даже всем ковеном.

Боже милостивый, что случилось после моей смерти?

Сердце сжимается в груди при мысли о том, что испытал мой Амон. Да, он расстроил меня, но когда я умирала на том полу, он был моей последней мыслью, моей последней надеждой.

И он пришел за мной. В этом я не сомневаюсь. И именно так они заманили его в ловушку в той проклятой церкви.

Стоит мне только подумать о том, что он пострадал, и я чувствую физическую боль.

Я тяжело сглатываю и на мгновение закрываю глаза, пытаясь отогнать это чертову мысль. Сейчас не время предаваться горю. Мне нужно оставаться сильной, чтобы разрешить ситуацию в свою пользу. И лучший способ сделать это – собрать как можно больше информации.

Рианнон весьма расплывчато рассказала о ритуале, уточнила только, что им понадобится моя кровь для подпитки заклинания.

Но я до сих пор не знаю, что произошло в прошлый раз. Почему первый ритуал провалился?

– Это я понимаю. – Я натягиваю на лицо улыбку. – Но чего не понимаю, так это как подобное могло произойти. Не могли бы вы посвятить меня в события того дня?

– Не вижу в этом необходимости, – отвечает Финн, прищурившись.

– Вам ведь требуется мое участие, не так ли? – Я приподнимаю бровь.

– Да. – Кресс берет инициативу в свои руки, слегка касаясь Финна.

– Тогда я хочу узнать все подробности. Хочу понимать, чем рискую и каковы шансы на успех при таком риске. Разве Рианнон не сказала вам, что я еще не дала окончательного согласия?

Они поворачиваются к Рианнон в поисках подтверждения. И та с горечью кивает.

Кресс раздраженно выдыхает.

– Нам пришла информация, что Амона видели в Фейридейле, и мы разработали план нападения. К сожалению, к тому времени, когда мы сюда прибыли, Амон уже убил Элизабет Монтфорд. Тогда-то мы и столкнулись с ним. – Кресс делает паузу и жестом показывает Финну продолжать.

– Мы втянули Амона в драку, чтобы отвлечь его внимание до прибытия старейшин. Когда они появились, то применили нейтрализующее заклинание, но безуспешно. После этого они решили, что лучше сделать хоть что-то, чем вообще ничего, и выбрали другое сдерживающее заклинание, достаточно мощное.

Я едва сдерживаю усмешку. Кажется, они даже не осознают своей ошибки. Они только что подтвердили, что лично сражались с Амоном в прошлом.

– Дарси, они все погибли потому, что попытались использовать несколько запрещенных заклинаний, одно за другим. Их энергия была истощена, и они потратили ее в последней попытке запечатать Амона, – вмешивается Рианнон.

Я задумчиво киваю.

– Значит, как вы говорите, если придерживаться плана, я ничем не рискую.

Рианнон кивает.

– Но что, если на этот раз вы опять не справитесь с ним?

– Справимся. Ваши силы нам помогут. Как и предсказывала Лидия.

Услышав имя дочери, я чувствую, как сердце пронзает острая боль.

– Допустим, что так, – киваю я, поворачиваясь к мужчинам. – Но почему бы вам просто не убить его? – И многозначительно добавляю: – Родием.

Их глаза расширяются, но они быстро берут себя в руки.

– Как вы узнали про родий?

– О, наверное, Рианнон упоминала, когда рассказывала мне о Фионе и Элизабет. Разве нет? – Я натягиваю улыбку.

Рианнон хмурится, но не возражает, видимо решив, что и впрямь могла сказать что-то подобное.

– Вы правы, родий действует как яд на этого… демона, – признает Финн напряженным голосом. – Но все не так просто. Единственный способ убить его – пронзить сердце оружием из чистого родия.

– Так почему бы вам не сделать такое оружие?

Кажется, вопрос задевает их за больное. Мужчины застывают, сжимая руки в кулаки. Но, как и прежде, в считаные секунды приходят в себя.

– Амон – искусный боец. Он мастерски владеет мечом и непобедим в рукопашном бою. Чтобы пронзить его сердце, нужно подобраться к нему достаточно близко, а это оказалось невозможным.

Я прищуриваюсь. Как странно, что Финн упомянул только о боевых навыках Амона, хотя тот, как предполагается, является злобным демоном с бесчисленными способностями.

– А как же то время, когда старейшины творили заклинание? Наверняка столь мощный поток энергии мог бы его обездвижить, – парирую я.

– Любой, кто вмешался бы в заклинание, пострадал бы от его последствий. Поверьте, мисс О'Салливан, в тот раз не было никакой возможности убить его, – уверяет меня Финн, хотя ему явно больно произносить эти слова.

– И что заставляет вас верить, что в этот раз все будет иначе? Зачем вообще применять нейтрализующее заклинание, если только родий способен его убить?

Мои вопросы, похоже, лишь сильнее выводят их из себя. И это, на мой взгляд, означает, что в их плане есть серьезные пробелы и что они не уверены в успехе, как говорят.

– Потому что, – Кресс стискивает зубы, – в этот раз он будет слишком слаб, чтобы противостоять нам, как раньше. И он будет нейтрализован с помощью родия. Но немного по-другому. – Он прищелкивает языком, впиваясь в меня острым как бритва взглядом.

И в этот момент я понимаю, что больше ничего от них не добьюсь.

Поэтому с улыбкой киваю.

– Мы обсудим план более подробно, когда сюда прибудут остальные члены ковена, Дарси. Не волнуйся, ты все узнаешь, когда придет время. Ритуал хоть и опасен для всех участников, но я верю, что на этот раз у нас все получится, – говорит Рианнон. – И больше никто не погибнет.

– Спасибо за информацию. – Я слегка киваю двум мужчинам. – Я еще хотела узнать, а не могли бы вы рассказать о том, почему моя кровь так важна и какую роль во всем этом играет мистер Николсон? Поскольку вы представители Святого Престола, то, вероятно, знаете обо всем.

Мои щеки сводит от постоянной улыбки, но мне жизненно важно убедить их, что я верю в их план. Тем более что их наверняка раздражает невозможность проникнуть в мои мысли, а это еще одна причина, почему я считаю, что они каким-то образом связаны с Амоном.

– Полагаю, Рианнон уже рассказала вам историю, описанную в кодексах? Способность к исцелению дремала в вашем роду на протяжении многих тысячелетий – проявлялась у одного из членов семьи лишь раз в столетие или даже реже. К несчастью, Элизабет стала исключением из правил; мать запечатала ее силы, и ковен не смог использовать в ритуале свойства ее крови. Но они были тщательно описаны ранее, – уверенно говорит Кресс.

Я киваю. Впрочем, ничего нового.

– А мистер Николсон?

– Старейшины разберутся с ним, когда придет время. Он пошел против наших устоев и выкрал запрещенные заклинания, которые использовал десятилетиями. Не сомневайтесь, его накажут соответствующим образом, – добавляет Финн.

– Спасибо, что все разъяснили, – бормочу я, обводя взглядом комнату и замечая каждое движение.

Не странно ли, что Авель живет в Фейридейле вот уже больше века и использует запрещенные заклинания, но никто так и не вмешался? Даже когда он угрожает миссии ковена, его оставляют в покое.

Почему?

Может, у него есть кто-то внутри ковена? Иначе откуда он узнал об Амоне?

– Джентльмены, наверное, уже устали. Предлагаю отпустить их отдохнуть, – внезапно говорит Рианнон. – Они поживут у нас некоторое время. Их комнаты на третьем этаже.

Услышав, что их не будет поблизости, я с трудом сдерживаю вздох облегчения.

Меньше всего мне нужно, чтобы эти странные мужчины жили в соседней комнате. Особенно учитывая, что тогда мне все время придется быть настороже и скрывать свои мысли.

Как раз в тот момент, когда они собираются уходить, кто-то появляется в дверях.

– Ваша кухарка впустила нас, мисс Хейл, – говорит шериф Лоуренс, постучав в деревянную раму двери. За его спиной стоит помощник шерифа, и у обоих мужчин суровое выражение лица.

– Шериф. Какой сюрприз! – восклицает Рианнон. – Все в порядке?

– Где ваш племянник, мисс Хейл?

– О, он наверху. И его жена тоже, – отвечает она и хмурится. – Попрошу Фриду позвать их. – Рианнон направляется в кухню, чтобы попросить Фриду созвать всю семью вниз. – Хотите чего-нибудь, шериф? Может, кофе? Чай? Вы знаете, мой розовый чай – лучший в округе.

– Извините, мисс Хейл. Но мы здесь по делу.

Рианнон тяжело сглатывает и кивает.

Судя по лицам полицейских, я понимаю, что они вряд ли принесли хорошие новости.

Через пару минут Коннор Хейл и его жена спускаются по лестнице и присоединяются к нам в гостиной. Катрина еще в школе, поэтому не может присутствовать.

– Присядьте, пожалуйста, – обращается шериф к мистеру и миссис Хейл.

Они рассеянно кивают с мрачным видом, и у меня создается впечатление, что они догадываются, почему шериф здесь.

– Не знаю, как лучше это сообщить, Коннор. И мне правда жаль, что я пришел с такими дурными вестями, но… – Он делает глубокий вдох. – Мы нашли твоего сына.

Он нашел… Калеба? Я хмурюсь от такого заявления, но Хейлы, похоже, не разделяют моего замешательства.

Томаса едва дышит, зажимая рот рукой, а по ее щекам текут слезы.

Руки Коннора крепко сжимаются в кулаки, и он заключает жену в объятия.

– Что ты имеешь в виду? Говори яснее, Лоуренс, – требует он.

Рианнон качает головой, в ее глазах тоже стоят слезы.

Что, черт возьми, происходит?

– Он мертв, – заявляет шериф, и по комнате разносятся громкие вздохи. – Мы нашли его на болотах несколько недель назад, но он пролежал там по меньшей мере пару месяцев. Он был совершенно неузнаваем, поэтому нам пришлось попросить коронера из Ипсуича приехать и помочь нам опознать тело. Мы использовали все, что было в нашем распоряжении, чтобы провести точную экспертизу… – продолжает говорить Лоуренс, но я его больше не слышу.

Могу думать только о том, что Калеба нашли мертвым. Пару недель назад на болотах? И он был мертв уже несколько месяцев?

Как такое возможное?

Он ведь только вчера был со мной. Стоял прямо перед ними.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу слов. Внезапно ответы приходят сами собой, словно я все знала с самого начала. Все малейшие сомнения, которые мучили меня последние недели, рассеиваются, и меня охватывает спокойная уверенность.

Калеба никогда не существовало. Не было никого, кроме него.

Всегда был только он.

Каждая мелочь встает на свое место, и вся история предстает в совершенно ином свете.

Странная смена цвета глаз. Странные исчезновения.

Все странности Калеба внезапно обретают смысл.

Картины. Его деликатные предостережения. То, что он, казалось, знал меня лучше, чем я сама. Но самое очевидное доказательство – это мои чувства к нему.

Только один мужчина мог пробудить их в моем сердце.

Прежде я задавалась вопросом, можно ли любить двух людей одинаково. Но теперь понимаю, что всегда любила только одного мужчину под двумя разными личинами.

Как он там говорил? Что он никогда не позволит другому мужчине прикоснуться ко мне.

И был прав.

Только один мужчина способен пробудить во мне столь глубокие чувства. Только один мужчина способен заставить меня почувствовать себя живой одним своим прикосновением.

Только он.

Амон.

Мой Амон.

Мужчина, который был рядом с самого начала.

Пока я не знаю, зачем ему понадобилось выдавать себя за другого, но обязательно расспрошу его, как только представится возможность.

– Как… как он умер? – спрашивает Коннор срывающимся голосом.

– На шее были обнаружены следы. Мы полагаем, что он, возможно, покончил с собой. – Шериф поджимает губы. – Мне жаль, Коннор.

– Мы можем его увидеть?

– Да, но я бы не советовал. Он не похож на того молодого человека, которого вы знали.

– Это все из-за войны. Проклятая война! Он изменился после возвращения. Начал держаться особняком. Всегда был погружен в свои мысли, – рыдает Томаса. – Нам следовало быть бдительными. Как-то помочь ему, – причитает она.

– Тише, тише. – Коннор обнимает ее, стараясь успокоить.

Видя горе и боль на их лицах, я не могу не сопереживать им, несмотря на то что никогда не знала настоящего Калеба.

Они продолжают обсуждать личное, и я понимаю, что мне не следует здесь присутствовать. Сдержанно кивнув всем на прощание, я крадучись направляюсь к выходу, а потом бросаюсь в свою комнату и закрываю за собой дверь.

Я тяжело дышу, чувствуя, как невыносимая усталость терзает разум. Пытаюсь переварить эту возмутительную информацию и просто… не знаю, что сейчас чувствовать.

Я определенно не в восторге от его обмана. Но в то же время не могу не сочувствовать Амону и его участи – тому, что он ждал меня так долго и был вынужден принять другой облик, только чтобы иметь возможность находиться рядом.

Но почему?

У меня есть несколько теорий, и самая очевидная из них заключается в том, что он… боялся.

Без воспоминаний о прошлом я бы с легкостью прислушалась к окружающим и начала считать Амона воплощением зла. Он был прав, опасаясь этого. Если бы не мои видения и сны, я бы точно пошла на поводу у Рианнон или, что еще хуже, Авеля.

Прокручивая в памяти дни нашего знакомства, я не могу не задаться вопросом, почему никто никогда его не видел. Очевидно, обереги Рианнон не действуют против него. Но как возможно, чтобы никто его не замечал?

Если только… он не использовал свои способности управлять сознанием. Но как?

Я гуляла с Калебом по городу, общалась с разными людьми, но ни одна живая душа не обратила на него внимания? И что насчет внешности? Тот Калеб, которого я знаю, не похож на Амона. Хотя…

Я хмурюсь, пытаясь мысленно изменить цвет его кожи и некоторые черты лица.

Амон – обладатель белоснежных волос и светло-голубых глаз, тогда как у Калеба были черные волосы и черные глаза. Впрочем, Амон признавался мне, что способен менять цвет глаз по собственному желанию.

Но когда я сравниваю их образы, то вынуждена признать, что у них схожее телосложение и манеры поведения.

Он выглядит… в точности как Амон, выдававший себя за Джеремию Крида.

Я чувствую себя очень глупо из-за того, что не заметила этого раньше. Но оправдываю себя тем, что лишь совсем недавно вспомнила об Амоне в облике Джеремии и его хитроумном плане. Добавим к этому тот факт, что иногда мои сны бывают… нечеткими.

Но больше всего меня смущает то, что все это время я считала Амона заточенным в Старой Церкви.

Боже, какая же я идиотка. Щеки вспыхивают от смущения, стоит мне вспомнить все, что выдавало в Калебе его – моего Амона. Но я понимаю это лишь сейчас, потому что тогда видела только то, что хотела видеть. Была так опьянена счастьем и вниманием, которым Калеб осыпал меня, что даже ни на секунду не усомнилась в нем. Ведь, несмотря на редкие странности в его поведении, во всем остальном он казался именно тем, кем представлялся.

Я все еще немного расстроена из-за его обмана, особенно когда вспоминаю, что своими неконтролируемыми вспышками он заставлял меня сомневаться в собственном здравомыслии. Но теперь я хотя бы вижу общую картину и понимаю, что он был на моей стороне с самого начала.

Он защищал меня, пусть и очень странными способами, и всегда был рядом, оставаясь глубоко в тени. Даже когда я не знала, кто он такой, даже когда не могла вспомнить наши прошлые отношения, он все равно рисковал ради меня всем.

В памяти всплывает тот случай в хижине, когда он выглядел очень болезненно, а его глаза постоянно меняли цвет. Зная, что это не было игрой моего воспаленного сознания, теперь я могу предположить, что он действительно чувствовал себя плохо.

Все это время он защищал меня ценой собственного благополучия. И одному богу известно, в каком он сейчас состоянии. От одной мысли об этом меня бросает в пот.

Все говорили, что печать ослабевает, а его влияние на город растет, но никто не понимал, чем за это приходится расплачиваться.

Боже милостивый, вчера его поразил разряд магии!

Он принял удар на себя и пострадал, хотя знал, что я способна исцеляться. Да, мне было бы больно, но рана бы зажила.

А он… С того дня я его не видела и не могу не думать о худшем.

Закрыв глаза, все еще вижу его напрягшуюся челюсть и боль, исказившую черты лица, когда он прижимался ко мне после удара.

Даже ослабленный, он пожертвовал собой ради меня, несмотря на мои целительные способности. Он знал о них и все равно защитил.

– Ах, Амон, – шепчу я, чувствуя, как слезы застилают глаза. – Я так люблю тебя, – выдыхаю в пустоту. – Как бы тебя ни звали, я всегда буду любить тебя.

Не знаю, слышит ли он меня и каковы пределы его способностей, но это захлестнувшее меня чувство, рвущееся из самой моей сути, больше невозможно заглушить.

– Я люблю тебя. О, как же я люблю тебя, – повторяю я, желая прокричать эти слова, чтобы все узнали о моей любви к нему. Но больше всего на свете мне нужно сказать ему, что для меня нет никого другого.

Только он.

Но сначала нужно пробраться в катакомбы и как-то разрушить барьер в туннеле.

Я устало вздыхаю, пытаясь обдумать свои дальнейшие действия. Несомненно, мне понадобится заклинание, чтобы попасть в Старую Церковь. Я больше не верю, что там внизу есть радиация.

Единственная опасность – это Амон.

Но не для меня.

А для тех, кто постоянно причинял ему боль. Снова и снова.

Мои кулаки сжимаются от гнева.

Авель. Кресс и Финн. Рианнон. Ковен.

Все они стремились уничтожить его, гонялись за ним по всему свету.

И это продолжается не несколько столетий. Все тянется с самого первого появления Амона и с загадки, окутывающей первую женщину с родимым пятном.

Их бессмысленная вендетта длится непозволительно долго, и одна мысль о том, что кто-то может навредить моему любимому, разрывает меня изнутри.

Острая боль не проходит, а гнев только продолжает нарастать.

Много ли у меня вопросов? Да. Но теперь я чувствую, какие ответы правильные.

И каждый, кто когда-либо причинял боль моему любимому, заплатит. Они будут страдать так же сильно, как и он, увядать в тех же вечных муках.

У меня вырываются рыдания, а волоски на теле встают от ужаса.

Он был один почти два столетия, непоколебимо ожидая меня. Я двадцать четыре года жила в блаженном неведении, пока его одиночество росло день ото дня.

Повинуясь чистому инстинкту, открываю дверь, выхожу в коридор и направляюсь в покои Кридов. Маленькая передняя кажется мне до жути знакомой, а когда я поворачиваюсь взглянуть на портреты, висящие на стене, мое сердце обливается кровью при виде моих драгоценных детей.

– Моя малышка Лидия, мой милый Авраам, – шепчу я, останавливаясь перед семейным портретом. Даже сейчас я все еще вижу его безжизненное лицо, льющуюся из перерезанного горла кровь.

Вот он стоит передо мной, молодой и полный жизни, а в следующее мгновение обмякает у меня на руках, испуская последний предсмертный вздох.

Облегчение приносит лишь понимание того, что по крайней мере Лидия избежала подобной участи.

Я задерживаюсь у портрета, любуясь счастьем на наших лицах – моментом, когда мы все еще были настоящей семьей.

Боже милостивый, даже представлять не хочу, что почувствовал Амон, когда пришел в церковь и обнаружил нас с Авраамом мертвыми. Боль, вероятно, была невыносимой, и, представив его реакцию, я едва подавляю рыдания.

Взяв себя в руки, я направляюсь в хозяйские покои. Там есть еще одна комната, в которую я еще не заходила. О существовании которой даже не подозревала до последнего сна, но о которой Амон упоминал раньше.

Частная галерея Крида.

Потайная дверь расположена прямо возле гардеробной, так что я провожу руками по стене, нащупывая едва заметный выступ, и осторожно давлю на него, пока дверь не открывается.

Когда шагаю внутрь, на меня обрушивается еще больше пыли.

Учитывая откровенность его картин, Амон всегда настаивал на усиленном механизме защиты. Поэтому я уверена, что в последний раз здесь кто-либо был ровно сто пятьдесят лет назад.

– Только я могу видеть тебя такой, любовь моя, – сказал он мне.

После чего построил потайную комнату, которая должна была стать нашим любовным гнездышком.

Внутри все осталось нетронутым. Но сильнее всего меня поражает одна деталь. В то время как все покрыто толстым слоем пыли, на картинах нет и пылинки. Как и цветы на балконе, они чистые и ухоженные.

– Амон… – имя срывается с моих губ. Его внимательность не перестает удивлять меня.

Даже страдая в заточении, он отдавал все оставшиеся силы, чтобы сделать меня счастливой. Чтобы сохранить наше счастье в тех коротких мгновениях, пока оно ускользает от нас в реальном мире.

Боже, как же я люблю этого мужчину!

Вся комната от пола до потолка увешана полотнами с нашими изображениями.

Признаться, однажды разум все же сыграл со мной злую шутку – впрочем, это тоже было делом рук Амона. Но именно тогда я увидела эротические картины в студии Калеба.

Теперь, глядя на них, я понимаю, что Амон намеренно вложил эти идеи мне в голову – может быть, чтобы напомнить о прошлом? Независимо от причины, он все же не показал самые откровенные картины, где нарисована не только я, но и он сам.

Куда ни посмотри, всюду развратные сцены: мой муж запечатлел нас вместе в каждом мгновении, пропитанном страстью, и во всех мыслимых позах.

Через одно маленькое окошко внутрь проникает совсем немного солнечного света, и, закрыв за собой дверь, я позволяю воспоминаниям поглотить меня.

– Скоро, любовь моя, – шепчу я с любовью, останавливаясь перед картиной.

Эта работа не такая сексуальная, как другие, но она прекрасно отражает нашу повседневную жизнь.

Мы оба голые, но на этом непристойности заканчиваются.

Я лежу на кровати на спине, а он устроился сверху, обнимая меня за талию и положив голову мне на грудь. Мы томно обнимаемся, переплетясь руками и ногами, не в силах оторвать друг от друга глаз.

Амон смотрит на меня снизу вверх с абсолютной любовью и преданностью, а я нежно улыбаюсь ему и крепко прижимаю к себе, запустив пальцы в его длинные волосы.

Сцена такая теплая, такая интимная, что мое сердце пронзает острая тоска.

Я подношу палец к холсту, прослеживая любимые черты, и в это мгновение мне отчаянно хочется свернуться калачиком в постели и уснуть, вспоминая о чудесном прошлом, в котором мы были так счастливы, так влюблены, так… целостны.

Но потом приходит тошнотворное осознание того, что наше счастье никогда бы не продлилось долго. Несмотря на счастливые времена, по которым я так тоскую, это настоящее – следствие всех поступков в прошлом. А значит, сейчас мне нужно готовиться к будущему, а не теряться в воспоминаниях.

Сейчас мне как никогда нужно найти способ вернуться к нему.

– Дай мне знак, Амон. Скажи, что делать…

Правда в том, что я потеряна.

Из-за всего, что происходит вокруг, из-за моих постоянных попыток разобраться во всем и не сойти с ума я совершенно потеряна.

И только одно заставляет меня двигаться вперед – мой Амон.

Но пока у меня есть лишь цель и никакого плана по ее достижению.

Сколько бы я ни звала его по имени, он не отвечает – скорее всего, не может. И от этого моя тревога только растет, доводя практически до безумия, а гнев и разочарование смешиваются во мне, готовые вот-вот вырваться наружу.

Я нужна ему. Я нужна Амону, а мой глупый мозг не пытается найти решение.

Наконец я выхожу из секретной комнаты и убеждаюсь, что она хорошо закрыта. Но прежде чем вернуться в свою спальню, замираю на мгновение, впитывая в себя остаточные воспоминания о прошлом.

Мне нужно заклинание, чтобы разрушить барьер в туннеле.

Но смогу ли я вообще сотворить хоть какое-нибудь заклинание?

Поджав губы, я плюхаюсь на стул, подношу руки к вискам и начинаю осторожно массировать их кругами, пытаясь проложить в памяти цепочку событий.

Во-первых, мне нужно где-то раздобыть заклинание. К моему несчастью, я уверена, что оно находится в кодексе или любой другой книге заклинаний в покоях Рианнон.

Может быть, у меня получится прокрасться внутрь в ее отсутствие и, если повезет, что-нибудь найти.

Но…

– Черт возьми, – вслух бормочу я.

Даже если я найду заклинание, оно, вероятно, будет написано на латыни, как и все тексты ковена.

Поразительное везение.

Ну почему я не изучала латынь вместо английского? Сомневаюсь, что сразу бы нашла работу, но по крайней мере не оказалась бы в столь затруднительном положении.

Если только…

В голове словно загорается лампочка – что иронично, учитывая, что этом в крыле нет электричества, – а мои глаза расширяются от волнения.

Библиотека! Я более чем уверена, что найду там несколько латинских словарей, которые помогут мне прочесть нужное заклинание. А чтобы облегчить себе задачу, я составлю список всех возможных синонимов к слову «барьер».

По мере того как я успокаиваюсь, в голову начинают приходить идеи. И лучшего момента для их осуществления не придумать, пока семья, несомненно, скорбит по настоящему Калебу Хейлу.

Стараясь не шуметь, я пробираюсь к лестнице для прислуги, которая ведет на кухню. Библиотека находится прямо за углом, и я успешно проскальзываю внутрь, закрывая за собой дверь.

Амон (я больше не могу называть его Калебом) однажды объяснил мне, по каким категориям расставлены книги на полках, и я хорошо запомнила, что словари находятся в самой глубине библиотеки.

Добравшись до нужного места, просматриваю корешки и замечаю довольно большое разнообразие немецких, французских и древнегреческих словарей, но только один латинский.

Я радуюсь даже ему и беру книгу с полки, стряхивая толстый слой пыли.

Черт возьми, похоже, латынью уже давно никто не интересовался.

В тот момент, когда я собираюсь уйти со словарем, дверь внезапно открывается.

Я каменею от страха.

– Не стоит их сейчас беспокоить. Может, найдем другое место для ночлега? – говорит кто-то, и я узнаю голос Финна.

Кресс хмыкает:

– Нам лучше не вмешиваться, насколько это возможно, пока не прибудут остальные. Сейчас мы не можем позволить себе лишних вопросов. Не тогда, когда план уже запущен.

– И нужно повидаться с Николсоном. Иначе этот старый дурак все разрушит, – чертыхается Финн.

Ага! Значит, я была права насчет их знакомства. Но даже это открытие не уменьшает моего растущего беспокойства от того, что я нахожусь в одном помещении с ними. Тем более что этот разговор явно не предназначен для моих ушей. Сердце бьется быстрее при мысли, что меня могут вот-вот обнаружить.

Отступая еще дальше в тень, я натыкаюсь на одну из полок.

О боже…

Но, к моему удивлению, в воздухе не раздается ни звука.

Лишь легкий ветерок касается моей щеки, и мне кажется, что я слышала шепот.

Тихо.

Я не двигаюсь, позволяя туману окутать меня защитным коконом и инстинктивно понимая, что это он.

– Проклятье, – ругается Кресс, проходя вглубь библиотеки, и усаживается на диван в противоположном конце. Финн следует за ним. Со своего места я их отлично вижу, но сомневаюсь, что они способны видеть меня. Я понимаю это по тому, что Финн смотрит прямо на меня и никак не реагирует.

Спасибо.

Я мысленно шепчу слово, уверенная, что он меня слышит.

Но Амон ничего не отвечает.

Я стараюсь не позволять разочарованию охватить меня и сосредоточиваюсь на разговоре мужчин.

– Итак, что думаешь? – спрашивает Финн.

Кресс сжимает губы в тонкую линию.

– Даже не знаю. Она задавала слишком много вопросов.

– Думаешь, ей что-то известно?

– Я не смог проникнуть в ее мысли. А ты?

Финн качает головой.

– Я пытался, но меня с силой отбросило назад, – отвечает он, явно обескураженный этим.

– Проклятье, – ругается Кресс, внезапно вставая с дивана. – Она не может знать, Финн. Она не может помнить.

– Ты действительно думаешь, что она Села? – Финн тоже поднимается, и его лицо ожесточается.

– Ты же ее видел. Она – точная копия. Вылитая Элизабет.

– Но разве такое возможно? Ни у кого из высшего ранга нет такой способности – умирать и возвращаться снова и снова, – возражает Финн.

– Ты забываешь, что мы говорим о Селе, Финн. Она – исключение из правил.

– Нет. Она лишилась своих способностей. Невозможно, чтобы это было ее рук делом, – возражает он. – Или ты думаешь, все дело в том гребаном заклинании, которое сотворил Амон? То, которое пропало вместе с первым кодексом?

Кресс кивает.

– Это единственное объяснение. Но оно не решает нашу проблему. Мы знали об этом проклятом пророчестве два столетия, но даже не предполагали, что девчонка окажется реинкарнацией Селы. Это все меняет. – Он стискивает зубы.

– Но в пророчестве сказано, что именно она покончит с ним. Как думаешь, это возможно? Даже ослабленный Амон представляет угрозу, и неважно, поможет ковен или нет.

– Мне ли этого не знать, – сухо отвечает Кресс. – В пророчестве также говорилось, что она высвободит зло и оба исхода в равной степени возможны. – Он делает паузу. – Но, наверное, мы сможем как-то это использовать. Амон и Села ведь были женаты, так? А самая большая слабость мужчины – это его женщина.

– Но как? В истории не зафиксировано ни одного случая, чтобы женщина пошла против своей родственной души, – вздыхает Финн. – По крайней мере, среди нашего вида, поскольку для связи необходима свобода воли.

Нашего вида?

– Да, но взгляни на это с другой стороны, Финн. – Кресс поворачивается к нему. – Даже если технически они все еще связаны, Дарси не помнит, что случилось с Селой или что она была замужем за Амоном. Это важно для наших планов. Нельзя допустить, чтобы она узнала о прошлом. Особенно о том, что Амон не демон.

Мои глаза расширяются от удивления, но слова почему-то кажутся мне знакомыми. Словно знания спрятаны где-то глубоко во мне.

– Ты прав. Вероятно, нам стоит поговорить с Рианнон и попросить ее проверить воспоминания девчонки. Если Хейл думает, что она Элизабет, тоже будет обеспокоена ее преданностью нашему делу.

Кресс хмыкает, но выражение его лица остается непреклонным.

– Да пошло оно все! Это слишком усложняет наши планы, а у нас нет времени. Поисковая группа может прибыть сюда в любую минуту.

– Не верится, что они до сих пор не бросили это дело. Тратят драгоценные ресурсы на предателя, – выплевывает Финн.

– Предателя, у которого достаточно скрытых ресурсов и поддержки, чтобы уничтожить целую империю. Они знают, что делают, Финн. Да, мне это тоже не нравится, но вполне логично, что им нужны доказательства того, что Амон мертв. В противном случае мы всегда будем под угрозой. Я тоже от этого не в восторге, как и ты, но на их месте поступил бы точно так же.

– Даже спустя столько времени?

Кресс грустно улыбается.

– Ты не знаешь Амона так долго, как я. Но видел, на что он способен. Он не просто так стал самым молодым генералом в истории, Финн. Его репутация вполне заслуженна, и именно поэтому нужно прикончить его, пока он еще слаб. Если он восстановит силы, мы будем в опасности. Империя будет в опасности. Черт, мир, каким мы его знаем, окажется под угрозой.

Финн качает головой, расхаживая по комнате.

– Как вообще он стал настолько сильным? Я знаю, что дома он был легендой, но то, что сделал в той церкви, превзошло все, что я когда-либо видел, – говорит он, и в его голосе слышится благоговение.

– Не знаю. – Кресс делает глубокий вдох. – Возможно, причина в заклинании из первейшего кодекса. Мы уже знаем, что можем творить заклинания в этом мире. Это могло подпитать его силы.

– Он способен убивать силой мысли, Кресс, – напоминает Финн. – Если бы не щит, наши мозги превратились бы в кашу, как у всех остальных в городе. Он просто заставил каждого расплавиться изнутри. Это какое-то больное дерьмо! – восклицает он.

– Я и понятия не имел, что он на такое способен. Черт возьми, ты же сам видел, что даже старейшинам было трудно сдержать его. – Кресс качает головой. – На Аркгоре он был известен своими боевыми способностями, но никто никогда не упоминал о подобного рода управлении материей. Только Рейва из Северных лесов были способны на такое, но их вид почти вымер. Если только… ты ведь не думаешь, что Элора знала? Она сказала, что сделает так, чтобы народ изгнал Амона.

– Все может быть, – пожимает плечами Финн. – На данный момент мне просто хочется избавиться от него, раз и навсегда. Чтобы я снова мог спать спокойно, не думая о том, что нас выследят и… – Он тяжело сглатывает. – Ты видел, что сотворили с его сторонниками, когда его обвинили. Если мы не убьем его, Кресс, то станем следующими.

– Знаю, – мрачно отвечает тот. – Я как никто другой знаю, что именно поставлено на карту.

– Нужно разобраться с Дарси и убедиться, что она ничего не знает о настоящем Амоне. Весь наш план основан на вере в то, что Амон – злобный демон, стремящийся уничтожить человечество. Если они узнают, что это ложь… – Финн замолкает, позволяя недосказанным словам повиснуть в воздухе.

– Об этом не беспокойся, – отмахивается Кресс. – Величайшая глупость человечества – осуждать то, чего не понимают. И в ближайшее время стадное чувство не исчезнет. Мы просто вновь воспользуемся их невежеством.

– Это не значит…

– Тихо. Кто-то идет, – перебивает Финна Кресс.

Несколько мгновений спустя Рианнон открывает дверь в библиотеку и заходит внутрь.

– Мне очень жаль, джентльмены, – говорит она опечаленным тоном. – Похоже, сегодня не самый лучший день для нашей семьи. Но если позволите, я покажу вам ваши комнаты. – Она улыбается им.

– Спасибо за гостеприимство. – Кресс склоняет голову. – И примите наши искренние соболезнования. Наверное, нелегко потерять такого молодого человека.

Рианнон качает головой, и ее глаза блестят от слез.

– Он пропал некоторое время назад, но мы надеялись, что он вернется. Он и раньше так поступал. Уезжал на пару месяцев, а потом возвращался. – Она вздыхает, пытаясь сдержать слезы. – Похороны состоятся через несколько дней. Вы должны извинить меня, если мое участие сведется к минимуму. Позже мы обязательно все обсудим и спланируем.

– За нас не беспокойтесь. Мы и так очень вам благодарны за то, что приняли нас в своем доме. Мы подождем – сколько бы времени это ни заняло.

– Спасибо, – бормочет Рианнон.

После короткой светской беседы они втроем покидают библиотеку, закрывая за собой дверь.

И в тот момент, когда комната пустеет, я снова чувствую легкое дуновение ветерка на коже. Но не успеваю что-нибудь сказать, как его теплое присутствие исчезает.

Я так и стою на месте, обдумывая все, что услышала, а мое замешательство только растет.

Господи, это даже сложнее, чем я себе представляла. И если Амон не демон, то кто тогда?

Я ни капли не сомневаюсь в правдивости их слов, но не могу вспомнить ничего конкретного. Ничего об Амоне или о том, кто он такой на самом деле.

Мне известно лишь, что когда-то в прошлом он был генералом и посвятил всю свою жизнь армии, но когда? Где? Я не знаю. И, похоже, единственная, кто владеет полной информацией, – это Села. А она – сплошная загадка по сравнению с Элизабет, чьи воспоминания о жизни у меня сохранились.

У меня было всего одно видение о Древнем Риме.

Кроме того, о каком заклинании из первого кодекса говорил Кресс?

– Ух, – вслух фыркаю я. Здесь слишком много сюжетных линий, чтобы в них легко разобраться, а не зная всей правды, я словно хожу по кругу.

Единственный способ все понять – обратиться непосредственно к источнику.

Амону.

Меня охватывает предвкушение, и каждая клеточка тела пульсирует от желания.

Открыв словарь, я начинаю искать перевод слова «барьер».

Пока семья занята похоронами, мне, возможно, удастся выгадать время и проникнуть в покои Рианнон.

Перелистывая страницы в поисках буквы «б», я с удивлением замечаю, как из книги вылетает листок и падает на пол.

Бумага выглядит истрепанной, с пожелтевшими краями.

Подняв ее, я вижу красивый почерк, а также выведенные в углу имя и дату.

Лидия Крид, май 1835 года.

Пробежав текст глазами, я понимаю, что это заклинание.

Заклинание, уничтожающее барьер.

Бог ты мой!

Не могу поверить своим глазам, как и тому факту, что Лидия написала это более сотни лет назад. Видимо, она знала, что в будущем оно мне непременно понадобится.

– Моя Диди, – шепчу я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Здесь ли она? Мне остается лишь гадать.

Рианнон говорила, что по поместью бродят призраки, но есть ли среди них Лидия?

Боже, чего бы я только не отдала, чтобы снова поговорить с ней. Сказать ей, как я сожалею обо всем случившемся…

Я тихо всхлипываю и вытираю слезы рукавом.

– Спасибо, Диди, – говорю я в надежде, что она каким-то чудом услышит меня.

Сложив листок бумаги и убрав его за пазуху, я возвращаю книгу на место и направляюсь в свою комнату.

А с наступлением ночи приступаю к плану.

Мое сердце едва не выпрыгивает из груди, стоит мне подумать о том, что я, возможно, совсем скоро увижу Амона. И все же не хочу себя обнадеживать на случай, если это не сработает.

Я и так умираю от желания вновь прикоснуться к нему, услышать его голос, почувствовать его прикосновения на коже. Если у меня ничего не получится, разочарование будет настолько сильным, что уничтожит меня.

Надев свое лучшее платье, я слегка крашусь и укладываю волосы так, что они свободными локонами ниспадают по плечам.

Мои щеки горят от стыда за собственное тщеславие, тогда как мой любимый страдает. Однако мне не хочется, чтобы он видел меня измученной и неряшливой. Почему-то его мнение имеет для меня слишком большое значение.

Разгладив складки на платье, я прячу заклинание в декольте и собираю небольшую корзинку с вещами для него. Не знаю, в каком состоянии обнаружу его, поэтому хочу быть готовой к любым неожиданностям.

Я беру несколько полотенец, лекарства и даже немного еды, а также инструменты, которые могут пригодиться в дальнейшем.

Возможно, я веду себя глупо – ну что может понадобиться такому могущественному созданию, как Амон? Но от одной лишь мысли, что у него нет самых необходимых вещей, у меня закипает кровь и болит сердце.

Если бы могла, то захватила бы с собой целую больницу.

Собравшись, я делаю глубокий вдох, открываю дверь и выхожу в коридор. По дому стараюсь передвигаться совершенно бесшумно, потому что меньше всего мне хочется, чтобы Кресс или Финн поймали меня и начали допрашивать, куда же я иду в столь поздний час.

Спустившись по лестнице для прислуги, направляюсь на кухню, где находится вход в катакомбы.

Как и ожидалось, Хейлы каким-то образом заперли дверь.

Тяжело вздохнув, я подношу свечу ближе к замку, внимательно осматриваю его и понимаю, что вряд ли смогу открыть его самостоятельно. Значит, придется найти способ взломать его – но так, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания.

Достав из корзины отвертку, я втыкаю заостренный кончик в замочную скважину.

Может, он и не откроется, но уж точно сломается.

Несколько минут я усердно проворачиваю ее в замке, как вдруг слышу тихий щелчок, после чего дверь открывается сама.

Удивленно моргая, я вынимаю отвертку и бросаю в корзину.

– Спасибо, – тихо шепчу я, а потом делаю шаг внутрь и, закрыв за собой дверь, начинаю спускаться по лестнице.

Все вокруг погружено в кромешную тьму, и путь освещают лишь тускло горящие свечи.

Я тяжело сглатываю, борясь с подступившей к горлу тревогой, а волоски на теле встают дыбом от страха.

Честно признаться, после проведенного в Фейридейле времени я начала питать отвращение к темным местам, которые могут быть полны сверхъестественных тварей.

Но едва эта мысль приходит мне в голову, я заставляю себя сосредоточиться.

Это ради него – только ради него.

Я иду вперед несколько минут, пока не натыкаюсь на ту же невидимую преграду.

Достав из декольте листок бумаги, подношу к нему свечу, прочищаю горло и начинаю читать.

Слова написаны на латыни, и хотя я не уверена в правильности произношения, надеюсь, что заклинание сработает.

Я вкладываю в слова всю свою надежду – всю свою любовь и страстное желание, таящееся в моем сердце.

Закончив, я с удивлением обнаруживаю, что с трудом дышу.

Затем вглядываюсь в темноту в ожидании увидеть хоть какие-то изменения, но туннель остается таким же, как и прежде, – темным и зловещим.

Сердце бешено колотится в груди, но я все же делаю неуверенный шаг вперед.

И еще один.

Мои дрожащие губы складываются в довольную улыбку, когда я понимаю, что путь свободен.

Сделав еще пару робких шагов, я ускоряюсь, а потом и вовсе срываюсь на бег.

В венах бурлит адреналин, пока ноги несут меня все ближе и ближе к нему. Кожу покалывает от предвкушения, а тело гудит от совершенно неописуемых ощущений.

Внезапно передо мной загорается ослепительный свет.

Я моргаю, медленно привыкая к свету, и начинаю осматривать новую обстановку. Туннель переходит в просторное помещение, похожее на тайные покои. Стены здесь светлые, все чисто и прибрано – явное свидетельство того, что здесь кто-то живет. У северной стены стоит кровать, а поверх одеял стопкой сложены несколько книг. Кругом разбросаны разные вещи, но все они ухоженные и необычайно чистые, учитывая обстоятельства.

А потом… я вижу его.