Конец сентября 1805 г., Фейридейл, Массачусетс

– Детей нет дома, – говорит Амон, закрывая дверь ногой, а в его глазах искрится озорство.

– Неужели? – с придыханием шепчу я, медленно выползая из постели.

Спускаю с плеч бретели свободной ночной сорочки, позволяя ей растечься на полу у моих ног.

Амон встречается со мной взглядом, в котором горит страстное желание, прежде чем он скользит вниз по моему телу.

– Я ведь обещала тебе подарок на день рождения, муж? – спрашиваю я и направляюсь к нему, соблазнительно двигая бедрами, чтобы завладеть его вниманием.

Его кадык дергается. Он кивает в знак согласия, но, кажется, не может отвести от меня глаз.

– И что… – Он прочищает горло. – Что же ты задумала?

– Еще одну сцену для твоей коллекции, – шепчу я, оказавшись прямо перед ним.

Улыбаясь, я сворачиваю направо и достаю его принадлежности для рисования из ящика, где я их прятала.

Глаза Амона расширяются от удивления.

Со временем я научилась скрывать свои мысли, чтобы время от времени удивлять его. И, наблюдая за выражением его лица сейчас, понимаю, что это стоило всех усилий.

– Ты… – он с трудом сглатывает, – ты позволишь мне снова нарисовать тебя?

– Да, – отвечаю я, а потом медленно возвращаюсь к кровати и забираюсь на нее, все еще пристально наблюдая за ним. – Но на этот раз командую я.

– Проклятье, моя Лиззи, – стонет Амон. – Ты меня убиваешь, – добавляет он страдальческим тоном.

Я подзываю его ближе и смотрю, как он берет карандаш и чистый холст, прежде чем подойти ко мне.

Шурша простынями, я встаю на колени и придвигаюсь к краю кровати. Скольжу руками по его халату вниз и, нащупав пояс, тяну за него.

Амон не сводит с меня взгляда и помогает мне снять халат. Когда он остается в одних шелковых домашних брюках, я замечаю его эрекцию, отчетливо проступающую под легкой тканью.

– Покажи мне, – хрипит он. – Покажи, что скрывается в твоей прелестной головке.

На моих губах появляется коварная улыбка, и я продолжаю водить ладонями по его твердой груди.

– А ты сам как думаешь? – спрашиваю я, соблазнительно растягивая слова.

Я только прижимаюсь щекой к брюкам, ластясь к этой части его тела и вдыхая мускусный аромат, такой мужской и такой упоительный, а уже чувствую себя на грани. Но это все для него – всегда только для него.

Я слишком долго представляла этот момент. После того как увидела восхищение в его глазах, когда он рисовал меня, находясь глубоко внутри, я поняла, что хочу приготовить особый подарок ко дню его рождения – единственному дню, когда удовольствие будет получать только он.

Приоткрыв рот, я слегка посасываю головку поверх ткани, прежде чем обвести языком ее очертания.

Амон сдавленно шипит и опускает веки. Переложив карандаш в другую руку, запускает пальцы в мои волосы, массируя кожу головы и безмолвно направляя мои движения.

– Сегодня именно я буду поклоняться тебе, – шепчу я, глядя на него снизу вверх. Позволяю ему увидеть в моих глазах неприкрытую жажду и то, как я сгораю от желания ласкать его и дарить удовольствие.

– Лиззи, – хрипит Амон, едва сдерживая ругательство, и судорожно ловит ртом воздух. – Ты же знаешь, что не должна…

– Ш-ш-ш. – Я хватаюсь пальцами за резинку его брюк, чтобы стянуть их вниз. – Все, что доставляет удовольствие тебе, приносит удовольствие и мне, – нежно шепчу я.

Наконец его член высвобождается, ударяясь о голый живот, и Амон издает резкий стон. Я облизываю губы, чувствуя, как внизу живота скапливается желание, и беру его в рот.

Он такой красивый. Такой мужественный. И весь мой.

До сих пор не перестаю удивляться тому, что этот мужчина – мой. Что я могу к нему прикасаться, целовать и дорожить им. Он только мой, всегда будет только моим.

Его мышцы напрягаются, и в тот же миг член дергается, а на кончике выступает смазка. Кольцо поблескивает в тусклом освещении, и это свидетельство его вечной преданности каждый раз неизменно возбуждает меня. По всему телу разбегаются мурашки, а внизу живота все сладко сжимается от осознания его любви ко мне.

Не теряя ни секунды, я обхватываю его руками и легко провожу пальцами по всей длине, снова и снова поражаясь бархатистости кожи и исходящему от него жару.

Как и прежде, я прижимаюсь щекой к его возбужденной плоти, скользя своей кожей по его, и снова вдыхаю мускусный аромат.

Я продолжаю ласкать его член, отчего его тело сотрясается от легкой дрожи, а дыхание учащается.

– Ах, Лиззи. Моя прекрасная Лиззи, – снова и снова срывается с его губ. Он гладит меня по голове, перебирая пальцами волосы.

– Мне нравится чувствовать тебя, Амон, – шепчу я, прикасаясь губами к его коже и оставляя на ней дорожку благоговейных поцелуев. – Видеть. Вдыхать. Все в тебе.

Амон стонет, когда я добираюсь до головки и слизываю языком выступившую влагу.

– Черт, Лиззи, – шипит он, пока я ласкаю его медленными и выверенными движениями, зная, что именно так доведу его до предела. – Стоит мне ощутить твои губы на члене, и я уже готов кончить, – хрипло говорит он. – Но когда твой прелестный ротик заглатывает мой член, я, черт возьми, кончаю.

– Не так быстро, – дерзко отвечаю я, подмигивая ему.

Обхватив основание его члена, я нежно сжимаю яйца другой рукой и продолжаю ласкать языком головку, увлажняя ее, чтобы довести его до безумия и заставить желать большего.

Когда Амон почти обезумел от желания, я облизываю его от основания до кончика, а затем беру его в рот. Вбираю глубоко в себя, так что кольцо ударяется о мои зубы.

– Бо-о-о-оже, – выдыхает он.

– Вот так, – говорю я и немного отстраняюсь, чтобы смочить член слюной. – Нарисуй меня вот так. Я в твоей власти, с твоим членом во рту. Нарисуй меня так, Амон, – горячо прошу я, зная, что это доставит ему наибольшее удовольствие.

– Лиззи, – произносит он мое имя напряженным голосом. – Ты правда этого хочешь? Чтобы я запечатлел, как ты давишься моим членом? Как он проникает тебе в глотку так глубоко, что слезы текут по твоим прелестным щечкам?

Я киваю, не сводя с него глаз и теряясь в интенсивности его слов.

– Девочка моя, ты действительно знаешь, как воплотить фантазии мужчины в жизнь, – говорит Амон, глядя на меня, и его глаза приобретают самый глубокий оттенок черного. – А когда закончу рисовать, я трахну тебя в окружении всех этих картин, чтобы ты со всех сторон видела, как я беру тебя, снова и снова заявляя права на твое сладкое тело. Что на это скажешь, моя Лиззи? – угрожающе растягивая слова, произносит он. Уголки его губ приподнимаются, и он смотрит на меня с тем же хищным голодом, который я вижу на его лице с первой нашей встречи.

Интересно, это когда-нибудь пройдет? Утихнет ли это неконтролируемое желание, которое бушует внутри меня – и которое чувствует он?

С каждым проходящим годом я хочу его только сильнее.

– Да, – выдыхаю я. – Да, Амон, да!

Ради него я готова на все.

Прожив с ним столько лет, я поняла, что в отношениях нет ничего неправильного, ни одно желание не запретно. Ради него я всегда готова раздвинуть свои границы, как и он свои для меня. В нашей спальне есть только мы. Только мы и наша любовь друг к другу, которая превращается в ненасытное желание, разгорающееся все сильнее.

– Моя родная девочка. Покажи, как глубоко ты меня принимаешь, – хрипит Амон, снова поднося член к моим губам и проталкивая его между ними.

Я широко раскрываю рот и принимаю его, позволяя ему проникать в меня до тех пор, пока кольцо не упирается в заднюю стенку горла. Подавившись, я поднимаю глаза, а мои ресницы увлажняются от непролитых слез. Наши взгляды встречаются в тот самый миг, когда карандаш касается чистого холста, нанося быстрые и искусные штрихи.

– Боги, как глубоко, – хвалит Амон. – Твой ротик просто создан для моего члена, точно так же, как мой член был создан для тебя, моя родная девочка. Чтобы полностью завладеть тобой и доставить удовольствие каждой клеточке твоего тела.

Амон резко подается вперед и вводит свой член на всю длину, насколько позволяет мое горло. Он входит слишком глубоко, но я не издаю ни звука. Позволяю ему использовать меня так, как он того желает. Я знаю, ему это нужно.

Прикрыв глаза от наслаждения, он трахает мой рот и тем же временем обрисовывает контуры моей фигуры на холсте. Прерывистое дыхание срывается с его губ.

– Вот и все, Лиззи, – хрипло произносит он, как только первый набросок готов. Холст и карандаш тут же исчезают из его рук и появляются на столике напротив кровати. Внезапно Амон полностью выходит из меня и нежно обхватывает ладонями мое лицо. Влага стекает по всей его длине, когда он прижимает кольцо к моим губам.

– Ты такая красивая, любовь моя, – бормочет он, поглаживая меня по волосам. – Такая чертовски красивая и вся моя. – С этими словами он снова проникает членом мне в рот, но на этот раз неглубоко.

Я высовываю язык и облизываю его каждый раз, когда он толкается в меня.

Я пристально наблюдаю за ним, любуясь каждой переменой в выражении его лица, каждым движением челюсти и скрипом зубов – все это твердит о том, какую власть я имею над ним в этот миг.

– Хорошая девочка, – шепчет Амон. – Моя особенная девочка.

– Еще, – шепчу я, с пылом лаская его языком. – Используй меня, Амон. Наполни меня и используй для своего удовольствия.

– Когда ты так говоришь, моя Лиззи, – стонет он, зажмурившись, – я возбуждаюсь еще сильнее. Ты чертовски сводишь меня с ума, так что в голове не остается ни одной связной мысли – лишь ты. Моя хорошая, послушная девочка, которая только со мной ведет себя плохо, да?

– Да, – без стеснения признаюсь я. – Я плохая только для тебя. Буду слушаться только тебя, – стону я, крепко обхватывая его руками и снова втягивая головку в рот. Позволяя ему трахать меня так, как он хочет, – дикими и бесконтрольными толчками.

Его руки скользят к моему горлу, нежно сжимая его, и он начинает двигаться. Сначала медленно, но вскоре набирает темп, издавая стоны, когда головка касается узкого места в задней части моего горла.

Я тихо стону вокруг его члена, и эти вибрации доставляют ему еще больше удовольствие.

– Моя плохая девочка, – выдыхает он, запрокинув голову. – Проклятье, моя Лиззи. Я твой. Только твой. Телом, душой и всем своим существом, – бормочет он почти бессвязно.

Положив ладони на его ягодицы, я позволяю ему овладевать собой, пока он гонится за собственным удовольствием.

Боже милостивый, как же я люблю, когда он вот так использует меня, когда я – единственное, что может доставить ему удовольствие, инструмент в его руках, позволяющий ему достичь пика. А когда я растворяюсь в его чертах, то совершенно забываю о рвотных позывах и затрудненном дыхании, о том, что по моим раскрасневшимся щекам беспрерывно текут непрошеные слезы. Есть только он.

Амон.

Мой возлюбленный, мой защитник и мой господин.

Ради него я сделаю что угодно. Ради его счастья я способна на все.

По-прежнему крепко сжимая мою шею, Амон свободной рукой скользит вверх и запутывается пальцами в моих волосах, оттягивая голову назад.

Наши взгляды встречаются, и я вижу, как его белки темнеют, пока не становятся полностью черными. Нас окутывает тьма, пока он наблюдает за мной, – в его глазах смешались похоть, желание и неослабевающее напряжение, которые подсказывают мне, что власть сейчас в его руках.

Возможно, я обманывала себя, думая, что все контролирую, но ведущая роль всегда принадлежит ему.

– Вот так. Соси его, как плохая девочка, какой ты и являешься, Лиззи. Моей плохой девочкой.

Я почти ожидаю, что он вот-вот кончит, но Амон внезапно вынимает член из моего рта.

Я резко вдыхаю, судорожно втягивая воздух в легкие, как раз в тот момент, когда он отталкивает мои руки.

Мои глаза расширяются, но не от шока, а от чистого предвкушения, потому что мне не терпится увидеть, как он поступит дальше.

Левой рукой Амон скользит по моей шее и обхватывает затылок, крепко прижимая меня к себе. Другой берется за основание члена и начинает водить головкой по моему лицу, размазывая влагу.

– Насколько плохой ты хочешь быть сегодня, моя Лиззи? – спрашивает он гипнотизирующим голосом. – Скажи, куда мне войти?

Его пристальный взгляд приковывает меня к месту, и я теряю дар речи, вглядываясь в его прекрасные черты лица, искаженные мощнейшей похотью.

Он шлепает членом по моей щеке и губам и надменно улыбается, словно дразня меня обещанием своего собственного освобождения.

– Кончить тебе в глотку? – размышляет вслух Амон, проталкивая головку между моими губами и позволяя мне пару раз пососать ее, прежде чем двинуться дальше. – Или, может быть, на твое красивое личико? – продолжает он и проводит кончиком по моему лицу. – Или же, – он делает паузу и облизывает губы, – кончить на твои прелестные полные груди?

Я слушаю его вопросы затаив дыхание, но не успеваю опомниться, как он сжимает пальцами мой затылок и оказывается в опасной близости от моего лица.

Амон касается моих губ сводящим с ума поцелуем и отстраняется – слишком, слишком быстро.

– Обхвати свои груди, Лиззи. Подержи их для меня и поиграй со своими сосками, – внезапно приказывает он.

Разум окутан туманом наслаждения, но я медленно поднимаю руки и сжимаю груди, прежде чем ущипнуть соски.

Его лицо темнеет.

– Черт возьми, – ругается он, не отрывая глаз от моей груди и поглаживая член медленными, томными движениями.

Я выгибаю спину, подаваясь ему навстречу, и он тут же пользуется моментом, чтобы просунуть головку в ложбинку между моих грудей.

У меня перехватывает дыхание, когда я чувствую его там. Затем свожу груди вместе, чтобы ему было горячо и тесно, и он начинает ритмично толкаться.

– Вот так, моя плохая Лиззи, – хрипит он.

– Амон, – стону я, лаская себя, пока он берет от моего тела все, что пожелает. – Кончи на меня. Везде, – выдыхаю я. – Покрой меня своим семенем.

– Ах, Лиззи, моя Лиззи. Хочешь почувствовать меня везде? Хочешь ощущать мой запах, куда бы ты ни пошла, чтобы никто никогда не усомнился в том, кому ты принадлежишь? – Он стонет, увеличивая ритм толчков.

Его рука соскальзывает с моей шеи, и я, все еще сжимая груди для него, опускаю подбородок, чтобы облизывать его каждый раз, когда он подается вперед.

У него вырывается поток проклятий, когда я хватаю зубами кольцо, задерживая его во рту на мгновение, прежде чем обхватить губами головку и пососать ее.

– Ты такая чертовски горячая, – стонет Амон. Его лицо напрягается, и я понимаю, что он приближается к пику. – Мне нужно только взглянуть на тебя и твои чертовы пухлые губки, и я уже готов взорваться, Лиззи. Из-за тебя я схожу с ума от желания, – хрипит он. – Ты мое гребаное безумие, лихорадка в моей крови, нескончаемое, черт подери, помешательство, от которого я задыхаюсь и становлюсь беспомощным, таким чертовски слабым от одного лишь желания обладать тобой.

Его слова распаляют меня, и когда он отстраняется, ругаясь сквозь зубы, я отдаюсь ему во власть.

– Я твой холст, – шепчу я, касаясь пальцами сосков. – Нарисуй меня, Амон. Нарисуй, – стону я, и его безумный взгляд встречается с моим ошеломленным.

Он яростно работает рукой, крепко сжимая член, и его мышцы напрягаются в предвкушении предстоящего оргазма.

Готовая принять все целиком, я придвигаюсь к краю кровати как раз вовремя, чтобы первые струи спермы брызнули мне на лицо, а затем на шею и грудь.

Амон так обильно кончает, оставляя на мне следы. Его стоны становятся громче, пока он покрывает семенем все мое тело, превращая меня в свой собственный холст, в свое творение.

– Да, вот так, моя Лиззи. Возьми мою сперму. Прими все, что у меня есть, – закончив, выдавливает он.

– Да, – отвечаю я, задыхаясь.

У него на кончике осталось еще несколько капель, поэтому я наклоняюсь и ловлю их языком, очищая каждую вену на его члене.

Амон едва контролирует себя, а его глаза все еще полны вожделения.

Бросив на него призывный взгляд, я откидываюсь назад и опираюсь на локти. Затем провожу пальцем по лицу, куда он кончал, собирая полупрозрачную жидкость, и медленно облизываю его.

Я проделываю то же самое с его семенем на шее, но когда добираюсь до груди, Амон внезапно останавливает меня.

Он собирает сперму своими большими пальцами и подносит их к моему рту, скармливая мне все до последней капли.

Только я думаю, что разгадала его план, как мой муж удивляет меня, закидывая мои ноги себе на плечи и зарываясь головой между ног.

Его язык касается чувствительного бугорка, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть. Я настолько возбуждена, что даже легкое прикосновение заставит меня кончить.

– Такая чертовски влажная, – рычит он, прижимаясь к моему центру. – И все для меня, – мурлычет он, захватывая мой бутон зубами.

– Да. О Амон. – Я извиваюсь под ним.

– И все это из-за того, что ты сосала мой член. Потому что ты плохая, очень плохая девчонка, которая получает удовольствие, когда муж трахает ее в рот, – хрипит он, обдувая горячим дыханием мою влажную щелку.

– Да. Да. Да, – бессвязно бормочу я.

Хватает всего нескольких движений языка, чтобы я кончила, выкрикивая его имя, крепко сжимая его между ног и зарываясь пальцами в волосы.

Оргазм настолько сильный, что я тяжело дышу и падаю на хрустящие простыни, слишком измученная, чтобы что-либо делать.

– Моя Лиззи, моя Лиззи, – шепчет Амон, прильнув ко внутренней стороне моего бедра, и продолжает жадно вылизывать меня.

– Я… я больше не могу… – хрипло выдыхаю я. Но его это не останавливает. Он полон решимости выжать из меня все до последней капли. Я растворяюсь в ощущениях и забываю обо всем, переживая оргазм за оргазмом.

Мои глаза закрываются, и сон овладевает мной прежде, чем я осознаю это.

Не знаю, как долго я проспала, но, открыв глаза, обнаруживаю, что я совершенно чистая – должно быть, любимый искупал меня. Амон сидит на стуле напротив кровати.

Он все еще голый. Макая кисть в палитру, он наносит на холст элегантные, плавные мазки.

– Уже проснулась? – Амон приподнимает бровь, у него на губах играет надменная ухмылка.

– Сколько раз ты заставил меня кончать? – Я лениво зеваю, вылезаю из постели и натягиваю халат.

– Ты отключилась на четвертый, – усмехается он. – Думаю, вам нужно больше практиковаться, миссис Крид, – подмигивает он.

– Мне больше нравится миссис д'Артан, – язвительно отвечаю я, подходя ближе к нему.

– Что значит имя, любовь моя, – нежно шепчет Амон, целуя меня в макушку. – Главное, что ты моя. А я – твой.

Губы невольно расплываются в улыбке, но потом я всматриваюсь в картину, не в силах сдержать вздох изумления.

– Это… – Я замолкаю, не находя слов. – Ты написал меня такой красивой, – шепчу я.

– Ты всегда красива. Но с моим членом во рту… – Он многозначительно присвистывает.

Я хихикаю и игриво шлепаю его по спине, продолжая изучать картину.

Амон прекрасно изобразил момент, когда я стояла перед ним обнаженная, обхватив губами член и не сводя с него глаз.

– Ты очень талантлив, – искренне хвалю я.

Он только хмыкает в ответ.

Положение грозного генерала не позволяло ему потакать своей страсти к живописи когда вздумается. Пока он не приехал сюда.

Пока он не встретил меня.

Мне грустно оттого, что мир никогда не узнает о его таланте, однако он настаивает, чтобы я была моделью всех его картин. А учитывая откровенные позы, мы не хотим делать их достоянием общественности.

Они предназначены только для наших глаз. Для нашего удовольствия.

Ближе к вечеру дети возвращаются из своего небольшого путешествия к океану, и мы начинаем готовиться к торжеству, которое состоится на следующий день. Наша крошечная деревушка наконец-то получит статус города с новым названием.

Фейридейл.

К моему смущению, городской совет проголосовал за то, чтобы назвать это место Фейридейл – в честь нас с Амоном. В знак благодарность за ту помощь, что мы оказали жителям.

Это праздник не только для всего города, но и лично для нас.

Мы наконец-то обрели дом!

К сожалению, будущее предстает не в радужном свете. После нашего переезда прошло уже пятнадцать лет, а учитывая, что ни я, ни Амон не постарели даже на год, люди неизбежно начинают задавать вопросы.

Когда мы решили создать семью и растить наших детей здесь, то невольно задумались о последствиях. Поэтому пришли к соглашению, что однажды дом перейдет Лидии, а мы сами отправимся в путешествие и через несколько лет вернемся уже под новыми именами.

Амон уже вовсю вживается в роль стареющего человека и постепенно отказывается от темных волос в пользу натурального цвета – белого.

Следующим утром мы все просыпаемся рано, чтобы собраться к городской ярмарке.

Быстро поцеловав Амона в губы, я оставляю его разбираться с мальчиками, а сама иду помогать Лидии одеваться.

К моему огромному удивлению, она уже встала и весело носится по комнате.

– Мамочка, мамочка. – Она с криками прыгает прямо в мои объятия.

– Чего это ты такая бодрая ранним утром? – Я смеюсь и целую ее в обе щеки.

– Но ведь сегодня ярмарка! Конечно, я счастлива. Мне не терпится увидеть палатки и поесть чего-нибудь вкусненького.

– Говоришь так, будто мы отказываем тебе в сладком.

– Ну… – Она замолкает, глубоко задумавшись. – Дело не в этом. Еда по особым случаям вкуснее, чем в обычные дни.

– Ты такая умная малышка. – Нежно погладив ее по голове, я открываю шкаф и спрашиваю, что бы она хотела надеть. – Лидия? – опять зову я в ожидании ответа.

Она неподвижно стоит рядом, и в моей душе тут же зарождается беспокойство.

Опустившись на колени, я обхватываю ее лицо ладонями и внимательно изучаю с головы до ног.

– Диди, детка, что случилось?

Ее глаза затуманены, когда она смотрит на меня.

– Он будет ждать тебя. В Старой Церкви, он будет ждать тебя там. Он всегда будет ждать тебя.

Что? Что за Старая Церковь? В деревне есть только одна церковь, у подножия холма, на котором стоит наш дом.

Как только слова слетают с ее губ, Лидия приходит в себя и быстро моргает.

Я сразу понимаю, что у нее, вероятно, было видение, хотя раньше она никогда так на них не реагировала.

Едва научившись говорить, Лидия постоянно болтала о том, чего никогда не случалось или вообще не существовало в реальности, поэтому мы не знали, как к этому относиться. Но лишь до тех пор, пока ее слова не начали сбываться. Именно тогда мы поняли, что ее дар – это предвидение будущего.

– Лидия, детка, кто будет меня ждать? – тихо спрашиваю я.

– Папа, – отвечает она с грустной улыбкой. – Он будет ждать, пока ты победишь плохих людей и спасешь его.

– Я? – У меня на губах невольно появляется улыбка. – Я спасу его?

Лидия кивает.

– Но меня там нет, – внезапно добавляет она, и ее лицо омрачается от грусти.

– Диди… – Я замолкаю и притягиваю ее к себе в объятия. – Не говори так. Мы всегда будем вместе, и ты это знаешь, – мягко говорю ей.

– Нет, не будем, – тихо возражает она. – Но все в порядке, мамочка. У тебя есть более важная миссия, которую нужно выполнить, – двусмысленно добавляет она.

Но в тот момент, когда я собираюсь задать ей еще вопрос, Лидия вырывается из моих объятий, подходит к шкафу и роется в поисках платья.

Я пытаюсь выдавить улыбку, хотя ее слова не на шутку обеспокоили меня.

Моя Диди никогда не была обычным ребенком. Видения влияют на то, как она взаимодействует с окружающим миром, делая ее гораздо более зрелой и циничной по сравнению с детьми ее возраста.

Когда моя мать услышала о ее даре, то пришла в неописуемый восторг. Несколько лет назад она даже приезжала к нам в Америку, но сейчас, после того как снова вышла замуж, она больше озабочена своей семейной жизнью, чем ковеном. Мне кажется, она впервые по-настоящему влюблена и нашла того, кто так же сильно дорожит ею.

– Вот это. – Лидия достает прелестное желтое платье.

Я улыбаюсь, одобряя ее выбор.

– Тогда давай его и наденем.

Я помогаю ей натянуть платье, после чего заплетаю ее волосы в простую косу. Она увидела такую прическу у меня и потребовала сделать такую же.

– Посмотри, какая ты хорошенькая, – закончив, восхищаюсь я.

– Мне нравится, – заявляет Диди, надевает туфли и говорит мне, что готова идти.

С умилением покачав головой, я беру ее за руку, и мы вместе спускаемся по лестнице.

Амон увлечен разговором с Авраамом, а Авель стоит в паре шагов от них.

Я поджимаю губы. Мне совсем не нравится, что Авель всегда держится особняком от семьи.

В то время как Лидия считает своими родителями нас с Амоном, Авраам и Авель помнят своих настоящих маму и папу. Но мы никогда не пытались занять их место. И хотя Авраам влился в семью и несколько лет назад начал называть Амона отцом, а меня – матерью, для Авеля мы так и остались чужими.

Иногда он ведет себя вполне дружелюбно и мило с нами, но все равно держится отстраненно и предпочитает проводить время в деревне или Ипсуиче, а не со своей семьей.

Однако в последнее время его визиты домой стали еще более редкими.

Может, у него в Ипсуиче появилась подружка?

Ему уже исполнилось двадцать, так что не исключено, что он за кем-нибудь ухаживает. Хотя несколько недель назад, когда я спрашивала его об этом, он ничего не рассказал.

И если со мной он еще хоть как-то идет на контакт, то с Амоном дела обстоят еще хуже.

К счастью, у моего Амона ангельское терпение. Несмотря на то что все попытки сблизиться с Авелем заканчивались неудачей, он никогда не сдавался. Всегда старался найти способ вовлечь его в какие-то дела или поговорить с ним.

– Готовы, мальчики? – окликаю я, когда мы приближаемся к лестничной площадке.

– Авраам! – восклицает Лидия, бросаясь к старшему брату.

Он заключает ее в объятия и целует в висок.

– Ты сегодня такая хорошенькая, Диди, – шепчет он.

– Ты так думаешь? Мне очень нравится это платье.

– Ты самая красивая принцесса. – Амон наклоняется, чтобы тоже поцеловать ее.

Авель ехидно усмехается в стороне, и я боюсь, что он, как и обычно, испортит нам день. Амон бросает на него укоризненный взгляд, но тот лишь фыркает в ответ и идет впереди нас.

К сожалению, он плохо общается не только с нами. Он также не особенно близок с братом и сестрой, но, по крайней мере, более вежлив.

Я знаю, что он по-своему любит Лидию, но не очень-то хорошо это показывает, предпочитая держаться особняком.

Авраам же его полная противоположность.

Он самый милый мальчик на свете, и мы с Амоном очень гордимся им. Он окончил Гарвард со степенью в классических науках, а сейчас работает помощником юриста в Бостоне. В будущем он собирается открыть собственную практику. И хотя в Англии его ждет титул, он решил остаться в Америке.

Амон особенно доволен выбором Авраама. Они проводят вечера в жарких спорах и дискуссиях на темы, которые им обоим интересны.

– Чудесно выглядишь, мама, – говорит Авраам, целуя меня в щеку.

– Спасибо, дорогой, – с улыбкой отвечаю я. – И ты тоже выглядишь потрясающе. Собираешься увидеться с Энни, не так ли? – Я подмигиваю ему.

Он краснеет и коротко кивает.

– Тебе нужно набраться смелости и сделать ей предложение, – говорит Амон. – Она должна знать, насколько серьезны твои намерения.

– Кстати об этом. – Авраам вздергивает подбородок. – В понедельник я хочу навестить ее родителей.

Мои глаза расширяются от удивления, а Амон хлопает его по спине и поздравляет.

– Ты так вырос. – Я смахиваю слезы, не в силах поверить, что мой малыш уже достиг того возраста, когда пора жениться. – Я так сильно тобой горжусь.

– Спасибо, мама, – улыбается он.

– Идем? – Амон указывает на дверь.

Авель уже ушел далеко вперед, словно не желая иметь с нами ничего общего.

– Удивлен, что он вообще приехал, – кивает Авраам в сторону младшего брата.

– Честно говоря, я тоже, – выдыхаю я, гадая, где же мы ошиблись в его воспитании. – Разве он не снял жилье в Ипсуиче? Ты знаешь о нем больше, чем мы, – с грустью добавляю я.

– Едва ли. Мы с ним почти не видимся, за исключением тех редких случаев, когда он решает заглянуть домой. Он даже не пришел на день рождения Диди. – Авраам сжимает губы в тонкую линию, всем своим видом выражая неодобрение.

Авраам очень опекает Лидию с самого ее рождения, в то время как Авель всегда отличался большей независимостью. Он предпочитает все делать самостоятельно и является полной противоположностью старшего брата, который с радостью принимает нашу компанию и советы.

В каком-то смысле я даже рада, что Авель не так близок с Лидией, хотя от этих мыслей я чувствую себя плохой матерью. И все же мне не хочется, чтобы он заражал ее своим вечным недовольством.

Авель совершенно ясно выразил свою неприязнь к нам. И я бы не хотела, чтобы он отравил разум Лидии. Одна мысль о том, что дочь поверит его россказням и отдалится, приводила меня в ужас.

– Он одиночка по натуре. Не стоит так настойчиво навязывать ему наше общество, – грустно добавляю я. – К тому же он уже взрослый мужчина и может сам принимать решения.

Амон внимательно наблюдает за Авелем с грустным выражением лица.

– По крайней мере, он хоть иногда приезжает домой, – наконец говорит он.

– Ох, любимый, – шепчу я и беру его за руку, крепко сжимая ее.

Он воспринимает поведение Авеля как свою собственную неудачу, и хотя Авель часто ведет себя несдержанно, Амон всегда находит для него оправдания и старается не наказывать строго.

– Ты слишком мягок с ним, папа. Он должен понять, что таким поведением ничего не добьется. Что на свете нет ничего дороже семьи. Что нам лучше держаться вместе.

– Ты совершенно прав, – киваю я.

Лидия вырывается из объятий Авраама, протискивается между мной и Амоном и берет нас за руки.

Мы все смеемся над ее выходкой, что заставляет Авеля обернуться.

Когда наши взгляды встречаются, я замечаю в его глазах вспышку тоски, от которой у меня щемит сердце.

И в этот мог я твердо решаю поговорить с ним. Может быть, еще не поздно уладить наши разногласия, пока он не уехал и не женился.

Дорога до недавно отстроенной городской площади занимает около двадцати минут, и мы предпочитаем пройти это расстояние пешком, болтая о разном и подшучивая друг над другом, чтобы настроиться на предстоящий праздник.

Как только мы приближается, до нас сразу доносится музыка. Многие жители принесли свои инструменты, чтобы создать атмосферу радости и веселья.

Амон также пожертвовал пианино сыну пастора, который выучился игре на нем и теперь руководит местным оркестром.

Повсюду стоят палатки с едой и развлечениями, так что создается впечатление, будто мы попали на настоящий международный фестиваль.

Мы останавливаемся у нескольких из них, чтобы Лидия угостилась десертами, пока избранный мэр просит собравших освободить место для его небольшой речи. Он выказывает нам глубокое уважение, упоминая наши имена в своей благодарности, и объявляет, что отныне поселение будет называться городом Фейридейл.

Как только его торжественное выступление заканчивается, музыка начинает играть снова, и люди пускаются в пляс.

Пары спешат на середину площади и начинают двигаться в такт мелодии.

– Давайте танцевать. – Лидия тянет нас за руки.

Взглянув на Амона, я подмигиваю ему и подталкиваю вперед, заставляя потанцевать с дочерью.

Он такой высокий, а она такая крошечная, что со стороны их разница в росте выглядит просто уморительно.

– Потанцуешь со мной, мама? – Авраам подходит ко мне и берет за руку.

– Конечно, – тут же соглашаюсь я, и мы присоединяемся к Амону и Лидии.

Они оба смеются, и через некоторое время Амон заключает ее в надежные объятия, продолжая танцевать.

Мои губы растягиваются в довольной улыбке, и я прижимаю сына к груди.

– Ты правда не возражаешь, если я сделаю предложение Энни? Знаю, она не из нашего круга и…

– Ну что за чепуха, дорогой, – перебиваю я. – Ты должен знать, что мне как никому другому наплевать на положение в обществе и разного рода условности. Ты любишь ее?

Авраам уверенно кивает.

– А она тебя любит?

Еще один такой же уверенный кивок.

– Тогда ты знаешь, что делать. Для меня самое главное, чтобы ты был счастлив, дорогой. И если Энни делает тебя счастливым, значит, так тому и быть. – Я улыбаюсь.

– Спасибо. Я не был уверен, что вы с папой согласитесь на этот брак.

– Твой отец не меньше меня желает тебе счастья и знает о твоих чувствах. Он просто интересовался, когда ты собираешься сообщить нам важные новости.

– Я надеюсь сыграть свадьбу поскорее, чтобы уже весной взять Энни с собой в Бостон, – говорит он мне, а потом рассказывает о своих планах на будущее. Он активно налаживает полезные контакты в городе, чтобы открыть юридическую практику.

– Звучит потрясающе. Я так горжусь тобой, тем, как ты все продумал, – с нежностью хвалю его, чувствуя, как мое сердце трепещет в груди.

Боже милостивый, мой сын собирается жениться и переехать в собственный дом. Поверить не могу, что годы пролетели так быстро.

– Если тебе понадобится любая помощь, ты ведь знаешь, что можешь на нас рассчитывать, верно? И я не только о деньгах. Абсолютно во всем, – заверяю я его.

Авраам широко улыбается.

– Конечно, знаю, мама. Я люблю тебя, – говорит он мне и крепко обнимает.

Я едва сдерживаю слезы.

– Я тоже люблю тебя, сынок. Ты – моя радость.

Мы продолжаем танцевать и болтаем о всяких пустяках, намеренно уходя от серьезных тем и предаваясь всеобщему веселью. Но тут я случайно замечаю Авеля на другой стороне площади, увлеченного разговором с каким-то мужчиной.

– Ты знаешь, с кем говорит Авель? – спрашиваю я у Авраама.

Он поворачивается, чтобы посмотреть в сторону Авеля, и хмурится.

– Разве это не сын мэра?

– Правда? Я его не узнала, – рассеянно отвечаю я.

Я и не подозревала, что Авель общается с кем-то в городке, и все же радуюсь, что у него появились друзья.

Едва первый танец заканчивается, как Авраам хватает Диди в объятия и кружит в такт музыке, а я с вызовом подмигиваю Амону.

Но как только он подходит ко мне, Авель тоже оказывается рядом.

– Не окажешь ли ты честь потанцевать со мной? – спрашивает он у меня.

Амон поджимает губы, но ободряюще кивает мне. Вероятно, он, как и я, заметил, что Авель впервые сам идет на контакт, поэтому не стоит ему отказывать.

Амон отступает, наблюдая за нами словно ястреб, пока Авель ведет меня на импровизированный танцпол в центре площади.

– Мы все удивились твоему приезду, – начинаю я, пытаясь растопить лед между нами.

Его лицо напряжено, а он сам словно окаменел. Авель смотрит на меня сверху вниз, и уголки его губ изгибаются в едва скрываемой усмешке.

– Да вот, решил приехать, – пожимает он плечами.

– Авель… – Я делаю глубокий вдох. – Знаю, мы не всегда хорошо ладили, но ты ведь понимаешь, что всегда можешь на нас рассчитывать. Я сказала то же самое и твоему брату. Не имеет значения, переедешь ли ты или заведешь собственную семью. Мы всегда будем рядом.

– И мой бесхребетный братец, конечно же, согласился? Он такой слабак, что даже думать не может самостоятельно без дорогого папочки.

– Авель! – Я широко раскрываю глаза, шокированная его словами. – Как ты можешь говорить такое о брате?

– Потому что это правда. Я не виню Лидию – она еще так мала, но вам двоим удалось настроить против меня моего собственного брата.

– Ты… ты обвиняешь нас в том, что мы настроили Авраама против тебя? Ради всего святого, как подобная мысль вообще пришла тебе в голову? Мы никогда не делали ничего подобного. Напротив, всегда старались быть рядом…

– Прекрати нести чушь, мамочка, – огрызается он, и злость искажает его лицо. – Думаешь, я ничего не знаю? Не знаю твоего секрета?

– Что… о чем ты говоришь? – спрашиваю я дрожащим голосом.

Авель внимательно изучает меня, и его верхняя губа подергивается.

– Я прожил с тобой десять лет, и за все это время на твоем лице не появилось ни единой морщинки. Твой муж, кстати, тоже ничуть не постарел, несмотря на седые волосы. Ему, должно быть, уже за сорок, тогда почему он выглядит не старше двадцати пяти?

– Не понимаю, к чему ты клонишь, – шепчу я.

– Ну кто бы сомневался. Бабушка все нам рассказала о семейном наследии, но не упоминала, что ты обладаешь способностями, замедляющими старение. Или я ошибаюсь?

– Думаю, на сегодня достаточно, – перебивает Амон и убирает его руку от меня.

Он на голову выше сына, и когда бросает на него уничтожающий взгляд, Авелю ничего не остается, кроме как отступить.

– Ты дрожишь, – говорит Амон, заключая меня в объятия.

– Он… он… – Я так сильно потрясена, что не сразу могу подобрать слова. Немного успокоившись, рассказываю Амону о нашем разговоре. – Думаешь, поэтому он на нас обижен?

Амон качает головой.

– Я поговорю с ним.

– Не будь с ним слишком суров. – Я облизываю губы, глядя ему в глаза. – Он все еще наш сын.

– Я знаю, Лиззи, знаю. – Амон вздыхает. – Я тоже люблю его, но это не значит, что мы должны мириться с его поведением. Тем более он может навредить брату и сестре.

– Ты прав, – киваю я.

Я опускаю голову ему на грудь и мерно покачиваюсь вместе с ним в такт мелодии, наблюдая за танцем Авраама и Диди. Она широко улыбается и хихикает над словами брата.

Я обнимаю Амона за талию и крепче прижимаюсь к нему, отчаянно нуждаясь в его тепле и поддержке.

– Не грусти, моя Лиззи. Я найду способ все исправить, – шепчет он мне в волосы.

И если Амон говорит, что все исправит, значит, так оно и будет. Как и всегда. В конце концов, он никогда меня не разочаровывал.

Празднование продолжается еще несколько часов. Амона даже приглашают на импровизированную сцену для небольшой речи, которую он посвящает мне, заставляя меня краснеть с головы до ног.

Когда торжество подходит к концу, мы все отправляемся домой ужинать.

К счастью, я попросила нашу кухарку Эстер приготовить еду к более позднему часу.

По возвращении я прошу ее подать ужин в столовую, что она немедленно делает.

– Я так скучала по нашим семейным посиделкам, – говорю я, осматривая родных. Все уже собрались за столом, даже Авель, который в очередной раз удивил нас, вернувшись домой вместе с нами и сев за стол ужинать.

– Можно мне еще картошки? – Диди смотрит на меня, хлопая ресницами.

– И от кого ты только этому научилась? – Я хихикаю, накладывая на тарелку еще картошки.

– От тебя, – с вызовом отвечает она. – Ты всегда так делаешь, когда папа рядом, и он выполняет все твои просьбы, разве нет? – Она смотрит на Амона в поисках подтверждения своих слов.

Я тоже поворачиваюсь к нему, широко раскрыв глаза.

Его губы подрагивают, пока он пытается сдержать смех.

– Знаешь, а она права, – пожимает он плечами. – Тебе нужно только бросить на меня один из своих взглядов, и я весь к твоим услугам.

Слегка смущенная и шокированная, я перевожу взгляд с мужа на дочь и обратно.

– Вы двое сговорились против меня?

– Кто? Мы? – Амон поднимает руки, и Диди делает то же самое.

Издав тихий смешок, я качаю головой в ответ на их выходки.

– Тогда как насчет этого? – Я внезапно выпрямляю спину. – Можно мне еще бокал вина, дорогой? – спрашиваю я, наклоняясь к нему и хлопая ресницами.

– Видишь, именно так это и работает, – говорит он серьезным голосом, наполняя мой бокал до краев.

Мы все смеемся – все, кроме Авеля, который смотрит на нас с нескрываемым презрением.

Остаток ужина я стараюсь не обращать внимания на его поведение, но на сердце становится только тяжелее.

– Давайте перейдем в гостиную. Можем сыграть в карты, что скажете? – хлопая в ладоши, обращаюсь я к семье после ужина.

Все, кроме Авеля, соглашаются. Когда он уходит прочь, Амон следует за ним, чтобы поговорить.

– Пойдемте, начнем без них, – говорю я, и мы втроем направляемся в гостиную.

Сев рядом со мной, Лидия берет меня за руку и сжимает ее мертвой хваткой.

– Не отдавай его ему, – шепчет она. – Не отдавай его ему, пожалуйста.

– Что?..

Диди одаривает меня грустной улыбкой и бросается ко мне, крепко обнимая.

– Это не твоя вина, мама. Пожалуйста, не вини себя. Со мной все будет хорошо. Даже если будет больно, в итоге я буду в порядке.

– Диди, о чем ты говоришь? – разволновавшись, спрашиваю я. – Где больно? Что случилось? Что ты видела?

Но она лишь медленно качает головой.

– Я люблю тебя, Авраам. Ты лучший брат на свете, – внезапно говорит она, заставая его врасплох.

– Правда? – Он выглядит озадаченным, но быстро берет себя в руки. – Я тоже люблю тебя, малышка.

– Почему бы вам не поиграть вдвоем, а я пока найду вашего отца? – мягко предлагаю я, пытаясь скрыть нарастающую в душе панику.

Сказать, что ее слова меня напугали, значит не сказать ничего. Я уверена, что она увидела что-то очень, очень плохое, но ни за что не станет делиться этим со мной.

Поднявшись на ноги, я слегка улыбаюсь им и направляюсь в кабинет Амона.

Но дойти я не успеваю – меня останавливает доносящийся из глубины коридора голос. И я узнаю голос Авеля.

– Хочу посмотреть, как ты расскажешь Элизабет правду. Давай же, – насмехается он. – Расскажи ей, как ты убил моих родителей. Потому что я знаю, это был ты, – обвиняет он.

Потрясенная услышанным, я прикрываю рот рукой.

– Ты не понимаешь, Авель, – пытается заговорить Амон, но Авель не дает ему вставить и слова.

– Ты забываешь одну маленькую деталь, папа. Я был там той ночью. Видел аварию и все, что произошло после. Я видел тебя.

– Ты не мог ничего видеть, Авель… – Голоса стихают, а следом раздается громкий стук закрывшейся двери.

Опасаясь, что меня заметят, я поворачиваюсь и быстро ухожу, не в силах осмыслить услышанное.

Это нелепо. Даже глупо.

С чего Авель взял, что в гибели Оливии и Джонатана виноват Амон?

Он не мог этого сделать.

Ведь так?

Спустя три дня я все еще не пришла в себя после подслушанного разговора.

Дело не в том, что я не доверяю мужу, – по крайней мере, именно так я себе говорю. А в том, что он действительно способен на это. Я знаю, он сделает что угодно, чтобы порадовать меня.

Кроме того, я устала постоянно выстраивать ментальную защиту, чтобы он не увидел моего беспокойства. По крайней мере, пока не научусь лучше контролировать свои эмоции.

Ранним утром в тот же день я решаю выйти из дома и побыть наедине со своими мыслями. Но поскольку мне больше некуда пойти, я отправляюсь в церковь.

Как ни странно, она пуста.

Когда захожу внутрь, мой взгляд сразу падает на орган в конце нефа, и ноги сами собой несут меня к нему – я даже не успеваю ничего осознать.

Сев на табурет, я осторожно нажимаю пальцами на клавиши, и насыщенный звук разносится по всей церкви.

Есть в его звучании нечто меланхоличное. Басы пронизывают насквозь все мое существо, но сейчас даже музыка неспособна унять смятение в сердце.

Мог ли Амон так поступить? Иначе с чего Авелю обвинять его в этом?

Авель и правда единственный выжил в аварии, унесшей жизнь моей сестры и ее мужа, но он ни разу не намекнул, что там было что-то еще.

Что Амон приложил к этому руку.

Я до сих пор не могу поверить, что он мог это сделать.

Он обещал, что никогда не причинит вреда моей семье. А мой Амон никогда не нарушает своих обещаний. В этом я абсолютно уверена.

«Да», – киваю я сама себе, продолжая играть на органе.

Бессмысленно обвинять Амона в их смерти, поскольку он бы никогда так не поступил.

Должно быть, Авель ошибся.

Кроме того, зачем ему обвинять Амона именно сейчас? Неужели он решил таким образом внести раскол в нашу семью?

У меня вырывается усталый вздох. Груз всех накопившихся сожалений стал почти невыносим.

Боже милостивый, что мы сделали не так?

Почему Авель так сильно нас ненавидит, хотя мы только хотели предложить ему любовь и семью?

Чем заслужили такое его пренебрежение и презрение?

Слезы обильно текут по щекам, а я вспоминаю, как по мере взросления он становился все более отстраненным, пока даже вежливые слова не превратились в завуалированные оскорбления. Каждый раз, когда он говорил мне что-то подобное, у меня разбивалось сердце.

Но сейчас? Зайти настолько далеко и обвинить Амона в столь ужасном преступлении?

Несомненно, нужно с этим разобраться. Нельзя допустить, чтобы слухи дошли до ушей Диди или посеяли сомнение в душе Авраама.

Погруженная в свои мысли, я едва замечаю, что в церкви появился еще кто-то.

Повернувшись, я вижу, как мой муж неуверенно заходит внутрь.

– Лиззи? – тихо зовет он.

Мои пальцы замирают на клавишах.

– Почему ты плачешь? Что происходит? – В его голосе слышится страдание.

Он приближается и смотрит на меня.

Я слегка качаю головой.

Но когда поднимаю на него взгляд, меня снова одолевают сомнения.

– Амон. – Я облизываю губы. – У меня есть один вопрос, и, пожалуйста, ответь на него честно.

Он удивленно моргает.

Боже милостивый, я чувствую себя виноватой, только думая об этом, но высказать свои мысли вслух? Мне кажется, что тогда все станет реальным: и мои сомнения, и обвинения Авеля.

– Я слышала, как ты спорил с Авелем несколько дней назад, – наконец говорю я, поворачиваясь к нему всем телом и нервно теребя платье на коленях.

В глазах Амона вспыхивает тревога.

– Что именно ты слышала? – спрашивает он медленным, размеренным тоном.

Но когда я смотрю на него, то замечаю следы душевной муки. Ради всего святого, я знаю этого мужчину лучше, чем саму себя.

– Почему Авель обвинил тебя в смерти Оливии и Джонатана? Откуда у него вообще возникла такая мысль?

Амон ничего не отвечает, вглядываясь мне в глаза. Просто… наблюдая за мной.

– Лиззи… – шепчет он, и что-то в его голосе пугает меня. Что-то в этой встрече пугает меня больше всего на свете.

– Амон, – выдыхаю я. – Пожалуйста, скажи мне правду.

– Моя Лиззи, ты же знаешь, я бы все сделал для тебя, – говорит он, останавливаясь передо мной. Затем опускается на колени, берет мои руки в свои и подносит их к губам, чтобы покрыть поцелуями. – Я бы сделал для тебя все что угодно, – повторяет он, интонацией выделяя последние слова.

– Ты обещал, что никогда не будешь лгать, – напоминаю я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Амон кивает с сокрушенным видом.

– Ты также обещал, что никогда не причинишь вреда моей семье, – продолжаю я, и его лицо тут же мрачнеет. – Прошу, скажи мне правду, – шепчу я. – Ты имеешь какое-то отношение к смерти Оливии и Джонатана? – спрашиваю я, ужасаясь тому, что озвучила этот вопрос вслух.

И все же боль на его лице невозможно не заметить.

Он сжимает мои руки и кладет их себе на сердце.

– Поверь, у меня не было другого выхода, – медленно произносит он, но я не слышу ничего, кроме подтверждения того, что еще мгновение назад казалось немыслимым.

– Ты убил их… – шепчу я, отводя взгляд.

– Лиззи, пожалуйста…

В горле встает комок, и я с трудом сглатываю. Боль разливается в груди, разум отключается, а я ощущаю себя так, словно все это происходит не со мной.

Этого не может быть.

Мой муж, мой любимый муж никогда бы не причинил мне боль.

– Пожалуйста, уходи, – хрипло требую я, желая остаться в одиночестве, прежде чем разобьюсь на тысячу кусочков.

– Я не могу, ты это знаешь. Я никогда не смогу тебя оставить.

– Пожалуйста… я… мне нужно время. Ты должен уйти от меня, Амон. Пожалуйста, только в этот раз, – бессвязно бормочу я, потому что боль медленно нарастает в груди и становится невыносимой.

– Позволь мне объяснить, – возражает он, но я качаю головой.

– Не сейчас. Я не могу… даже смотреть на тебя не могу, Амон, – отвечаю я, и у меня вырываются рыдания. – Мне нужно побыть одной. Нужно время. Пожалуйста…

– Пообещай, что мы поговорим. Что ты позволишь мне все объяснить. Прошу!

Я рассеянно киваю.

– Уходи, – шепчу я.

Амон неторопливо отступает, но, запнувшись, застывает на месте и вновь пронзает меня взглядом. Никогда прежде я не видела у него на лице столько боли и страдания.

Несколько мгновений он просто смотрит на меня, после чего мучительно кивает и исчезает из виду.

Не в силах больше сдерживаться, я закрываю лицо руками и даю волю слезам.

Мой брак – единственное, в чем я была полностью уверена, – построен на лжи.

Он ведь обещал мне. Он…

Рыдания сотрясают мое тело так, что я падаю с табурета на пол и подтягиваю колени к груди, продолжая плакать в попытке изгнать все разочарование, всю боль, которая бушует внутри меня.

Но что хуже всего?

За десять лет ему даже не пришло в голову рассказать мне об этом. Он решил, что я не заслуживаю знать правду. И если бы я не подслушала тот разговор, он, вероятно, никогда бы ничего не сказал.

Боже милостивый.

Мой собственный муж убил мою сестру и ее мужа. Убил родителей наших детей.

Как он мог…

От этих мыслей слезы текут еще сильнее, а нахлынувшие эмоции беспощадно разрывают сердце, медленно уничтожая меня.

Так вот почему Авель возненавидел нас с самого начала? Потому что видел Амона на месте преступления?

И почему-то это причиняет мне еще больше боли.

Ни один ребенок не должен видеть смерть своих родителей. Особенно если убийца потом становится его опекуном.

Боже, что он чувствовал все эти годы?

Как вообще смог вынести жизнь с нами?

Впервые я понимаю, почему он всегда был таким отчужденным. Почему предпочел уехать, а не остаться с семьей.

Он не хотел находиться в одной комнате с убийцей родителей.

– Как ты мог так поступить, Амон, – тихо шепчу я, а мое сердце разрывается на части. – Как мог так сильно меня ранить?

Внезапно раздавшийся шум вырывает меня из тягостных мыслей. Резко подняв голову, я замечаю, что дверь в церковь снова открывается, и быстро вытираю глаза.

Поднявшись с пола, делаю несколько неуверенных шагов, прежде чем понимаю, кто именно вошел в церковь.

Авель и Авраам.

– Мы искали тебя, мама. – Авраам проходит вперед. – В чем дело? – тут же спрашивает он, увидев мое красное лицо и заплаканные глаза.

Но я медленно качаю головой.

– В чем дело? – повторяет он и заключает меня в объятия, крепко прижимая к своей груди.

– Ничего особенного, – шепчу я. – Просто небольшая размолвка между мной и твоим отцом.

– Мне это не кажется мелочью. – Авраам, нахмурившись, отстраняется.

Я натягиваю улыбку, изо всех сил стараясь скрыть свою печаль, и ласково похлопываю его по плечу.

– Не волнуйся. Мы все уладим. – Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Авелем, стоящим позади брата.

Он смотрит на меня так пристально, словно видит все мои тайны насквозь.

– Как ты, Авель? – спрашиваю я, чувствуя себя чертовой лицемеркой.

– Да вот, захотел проведать тебя вместе с Авраамом, – бойко отвечает он.

Я хмурюсь, задумчиво разглядывая его.

От Авеля веет чем-то зловещим; его губы изогнуты в насмешке, а в глазах сверкает скрытый умысел.

– Я в полном порядке, спасибо, – киваю я и позволяю Аврааму обнять меня, втайне радуясь тому мимолетному утешению, которое нахожу в его крепких руках.

Но тот, кто по-настоящему дарит мне утешение, находится сейчас далеко. Он не только лекарство для моего сердца, но и яд, который струится по венам.

За все эти годы мы ни разу не ссорились. У нас никогда не случалось разногласий. Мы жили в такой идеальной гармонии, что я стала с ним единым целым, так же как и он слился со мной.

И все ради чего? Чтобы лишиться всего этого в один миг? Внезапно узнать, что я жила во лжи? Вновь остаться одной, едва обретя вторую половинку?

Меня потрясла не столько новость, что Амон причастен к смерти Оливии и Джонатана, сколько то, что он десять лет лгал мне, тем самым превращая нашу жизнь в ложь.

И разочарование от его обмана, к моему великому стыду, перевешивает боль потери сестры. Разве это не делает меня ужасным человеком? Одного этого достаточно, чтобы я со стыдом смотрела в глаза сыновьям.

– Ты узнала, не так ли? – насмехается Авель, видя, как эмоции отражаются на моем лице.

– Не понимаю, о чем ты, – слабо отвечаю я, а мои руки дрожат от страха.

Меньше всего мне хочется обсуждать это здесь, да еще и в присутствии Авраама.

– Нам стоит просветить и старину Авраама, – предлагает он, и на его губах появляется ехидная улыбка

– Может, для начала поговорим наедине? Авраам, ты не оставишь нас на минутку? – тихо спрашиваю я старшего сына.

Авраам в замешательстве переводит взгляд с меня на Авеля и неохотно кивает.

Я с облегчением выдыхаю, мысленно благодаря его за то, что не ставит под сомнение мое решение, но все еще опасаюсь предстоящего разговора с Авелем.

– Нет, – возражает Авель. – Ему тоже нужно это услышать.

– Что происходит? – обращается ко мне Авраам, нахмурив брови.

– Я… – Заикаюсь, внезапно не находя слов. – Тебе лучше уйти, – мягко настаиваю я. Что угодно, лишь бы уберечь его от конфликта.

– Смерть наших родителей вовсе не была случайностью, так ведь? – Авель ухмыляется.

– Что? О чем ты говоришь?

– Нам с твоим братом нужно кое-что обсудить. И будет лучше, если ты уйдешь, – говорю я Аврааму, чувствуя, как в груди зарождается настоящий ужас.

Когда Авраам направляется к выходу, Авель встает прямо перед ним, и его глаза сверкают безумием.

– Скажи ему, Элизабет! Скажи, кто их убил.

Я качаю головой.

– Пожалуйста, не надо…

При виде моего испуганного выражения лица Авель заливается смехом, запрокинув голову.

– О чем ты говоришь, Авель? Ты же знаешь, что это был несчастный случай, – возражает Авраам.

– Нет! – выплевывает тот. – Во всем виноват ее муж, и он, черт возьми, даже не человек. – Авель тычет в меня пальцем, и его глаза вспыхивают от отвращения.

– Авель…

– О чем он, мама?

– Джеремии Крида не существует, брат. И никогда не существовало, – продолжает Авель, по-видимому получая огромное удовольствие оттого, что раскрывает брату всю правду.

Я замираю.

Как… Откуда он узнал об этом?

– Настоящее имя ее мужа – Амон. И он демон. Гребаный демон, который убил наших родителей и выставил все как несчастный случай. Демон, который убивал людей на протяжении веков!

– Авель, пожалуйста… – шепчу я, пытаясь остановить его.

– Ну давай, скажи. Скажи нам, что это неправда, – самодовольно говорит он, закидывая руку на плечо Авраама.

Авраам смотрит на меня в ожидании, что я опровергну слова его брата, но я не нахожу в себе сил сказать хоть слово. Однако именно это, как ни странно, и подтверждает мои худшие опасения.

– Тебе рассказала моя мама? – тихо спрашиваю я.

– Бабушка? Нет, – смеется Авель. – Хотя ей пора бы узнать. Весь ковен должен узнать, где прячется этот чертов демон.

Нет… Амон… Он в безопасности? Он…

– Ты все неправильно понял, Авель. Пожалуйста, позволь нам все объяснить. Амон не…

– Не кто? Не убийца? Не демон? Не проклятое злобное существо, которое убило наших родителей только потому, что могло? Ты сумасшедшая, если думаешь, что я буду тебя слушать, Элизабет, – многозначительно говорит он мне.

– Мама, какого черта здесь происходит? – Авраам в замешательстве переводит взгляд с меня на брата и обратно.

– Да, мама. Расскажи своему драгоценному сыночку. Расскажи, как защищала демона, как вынудила нас называть отцом убийцу наших настоящих родителей!

– Где, во имя всего святого, ты все это услышал? Кто тебе сказал? Потому что ты все совершенно неверно истолковал, – выпаливаю я, потому что мне надоело слушать обвинения и оскорбления в адрес Амона.

– Кресс и Финн мне рассказали, – самодовольно отвечает Авель. – Они рассказали все.

Что?

– Они также раскрыли мне секрет твоей вечной молодости, – продолжает Авель.

– О чем ты говоришь? – Я хмурюсь.

Он кивает на мою шею – на ожерелье, с которым я никогда не расставалась.

– Все совсем не так, Авель. Если ты позволишь мне объяснить… – Я делаю глубокий вдох, стараясь сохранять самообладание.

Но после всего пережитого не могу взять себя в руки.

– Не хочу слушать никаких объяснений! – кричит он. – Мне ничего от тебя не нужно! Ты уже убила моих родителей. Думаешь, слова вернут их обратно? Вернут мне те годы, которые вы отняли у нас? Нет! Это так не работает.

Я отшатываюсь от его злобного тона, а по спине пробегает холодок.

Авраам подходит ко мне, несмотря на замешательство на его лице, и хватает меня за руку, крепко сжимая ее.

– Ты сумасшедший, Авель, – говорит он брату. – Не могу поверить, что не заметил этого раньше. Все это время ты глубже погружался в себя, а я не обращал внимания…

– Это я-то сумасшедший? – Авель смеется. – О, как же ты ошибаешься, брат. – Он качает головой.

Достав из-за пазухи нож, он начинает размахивать им в воздухе с безумной улыбкой.

– Раз уж я сумасшедший, то у твоей мамы должна пойти кровь, когда я сделаю так? – цедит Авель, и не успеваю я разгадать его намерения, как нож уже вонзается мне в плечо.

Я сгибаюсь пополам от боли, но, стиснув зубы, хватаюсь за рукоятку и вырываю его из плоти.

Как только нож с глухим стуком падает на пол, моя кожа начинает срастаться.

Авраам потрясенно смотрит на меня.

– Но… но… – заикается он.

Авель приближается к нам с самодовольным выражением лица.

– У нее не должно быть никаких способностей, разве нет? Так говорила бабушка. И что мы сейчас видим?

– Но как? – ошеломленно спрашивает Авраам.

– Это дело рук демона, разумеется, – усмехается Авель. – Потому что она – подстилка демона, вот она кто. Гребаная прислужница Сатаны.

– Чего ты хочешь, Авель? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы. Рана уже затягивается, но физическая боль не утихает ни на секунду – как и в моем сердце, в которое, как мне кажется, вонзают нож снова и снова.

– Все просто. Око за око, – улыбается он. – И еще кое-что.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как Авель хватает Авраама за шею в удушающем захвате и тащит его назад. Серебро блестит в воздухе, когда он приставляет лезвие к горлу брата.

Мои глаза расширяются от ужаса.

– Что ты творишь? – потрясенно шепчу я. – Он же твой брат.

– Он – пустое место. Как и ты, – усмехается Авель.

– Прошу, не делай этого. Пожалуйста! Отпусти Авраама. Ты злишься на меня, он тут ни при чем, – умоляю я.

– Отпусти меня. – Авраам пытается вырваться из хватки, но почему-то не в силах тягаться с братом.

Но как?

Когда Авель успел стать таким сильным? Как вообще узнал обо всем? Откуда, если некоторые вещи были известны только мне и Амону?

Боже, не стоило прогонять Амона.

Он бы непременно справился с этим.

И в последней отчаянной попытке спасти то, что осталось от нашей семьи, я шепчу его имя, зная, что он придет ко мне.

– Амон. Приди.

Я знаю, что он появится через несколько секунд. А пока мне нужно отвлечь Авеля.

– Отпусти Авраама, – снова прошу я и медленно делаю шаг вперед, не сводя с него взгляда.

– Отпущу. Но за определенную плату, – внезапно говорит Авель.

– Плату? Проси все что угодно, – с готовностью соглашаюсь я.

Я встречаюсь с глазами Авраама и замечаю в них боль и замешательство. Мой Авраам всегда был добрым юношей, и поведение родного брата разбивает ему сердце.

И я сделаю все возможное, чтобы продержаться до появления Амона.

– Твое ожерелье. Я хочу твое ожерелье, – требует Авель с усмешкой. – Знаю, чтобы оно работало, ты должна отдать его добровольно, так что даже не пытайся меня обмануть. Подари мне ожерелье, и я сохраню ему жизнь.

Мои глаза расширяются от столь возмутительной просьбы. Как он вообще узнал об ожерелье?

– Он же твой брат, Авель! – восклицаю я, не в силах поверить в то, что он готов убить родного брата, родную кровь.

– У меня нет семьи, Элизабет. Ты отняла ее у меня. Теперь у меня ничего нет!

Авель надавливает лезвием на шею Авраама, так что выступает капля крови. Но и этого хватает, чтобы я начала по-настоящему паниковать.

Амон, Амон, где же ты? Пожалуйста, приди!

Секунды мучительно медленно утекают одна за другой, но моего мужа все нет и нет, а Авраам по-прежнему находится в опасности. И я знаю, что Авель не шутит. В его глазах горит безумие, убежденность в собственной правоте, которыми он оправдывает любое свое действие.

И я почему-то уверена, что он готов причинить вред брату, лишь бы получить желаемое.

– Ладно. Я отдам его. Но ты обещаешь отпустить его?

– Справедливый обмен, как я и сказал.

Мне некогда думать о последствиях утраты ожерелья – источника всех моих сил. Авраам гораздо важнее этого. Только его безопасность имеет значение.

Подняв руки к шее, я расстегиваю ожерелье и снимаю его.

Когда лишаюсь неотъемлемой частички себя, у меня тут же начинает кружиться голова, а моя душа плачет, словно разорванная на куски.

– Вот, – говорю я, протягивая ему ожерелье. – Я добровольно отдаю его. А теперь, пожалуйста, отпусти Авраама.

– Сделка есть сделка, – кивает Авель сам себе, после чего с силой толкает Авраама и вырывает ожерелье из моих рук.

Я сразу бросаюсь к Аврааму, но не успеваю сделать и шага, как по церкви разносится сдавленный крик.

– Нет! – Я мотаю головой, глядя, как алая жидкость заливает пол.

Стоя на коленях, Авраам все еще смотрит на меня, а из раны у него на шее хлещет кровь. Авель же размахивает багровым ножом, невероятно довольный собой.

– Нет, нет, нет! – кричу я, и внутри меня разрастается ужас, какого я не знала никогда прежде.

В панике бросаюсь к Аврааму и зажимаю ладонями рану, чтобы остановить кровь.

Где же ты, Амон? Наш сын умирает! Он…

– Ма… – Авраам пытается заговорить, и я понимаю, что он хочет сказать, но так и не слышу слово целиком.

Авраам бессильно падает прямо мне в руки.

Его дыхание прервалось. Его пульс остановился.

Он… мертв.

Дикий вопль срывается с моих губ, когда я прижимаю его к своей груди, изо всех сил желая спасти сына, вернуть ему жизненную силу.

Но я не могу.

Мои силы забрали.

А способности запечатаны.

Я абсолютно бесполезна и могу лишь смотреть в безжизненное лицо своего сына. Его глаза все еще широко распахнуты, а рот приоткрыт, чтобы произнести слово, которое уже никогда не сорвется с его губ, – слово, которое я больше никогда не услышу.

За всю свою жизнь я ни разу не чувствовала себя настолько беспомощной. Какой смысл обладать безграничным могуществом, если в самый важный момент не можешь им воспользоваться?

– Авраам, пожалуйста, не умирай, – шепчу я, и мой голос срывается, пока я пытаюсь силой своей воли вернуть его к жизни. – Пожалуйста, мой мальчик. Не умирай у меня на руках. Прошу, – умоляю я, но никто не слышит моих молитв.

Нет ни Бога. Ни божеств. Ни других высших сил. Не осталось ничего, кроме ноющей пустоты, разрастающейся в моем сердце.

Даже если Амон сейчас появится, то уже ничего не сможет сделать. Даже у него нет такой силы.

Авраам мертв. Он… правда мертв.

– Что ты натворил, Авель? – страдальческим тоном шепчу я. – Что… Как…

Я и представить не могла, что сердце способно вынести столько боли, но сейчас, баюкая на груди мертвого ребенка, я хочу лишь выть от горя.

– Как ты мог…

Слезы застилают глаза, но я лишь крепче прижимаю Авраама к себе.

Он не может быть мертв.

Нет, мой сын не может умереть.

Я твержу себе это словно заклинание, надеясь, что смогу воплотить желаемое в реальность.

– Я просто исправляю твои ошибки, мама. – Авель смеется, глядя на лежащего на полу мертвого брата. Затем прикладывает ожерелье к шее и делает глубокий вдох, прежде чем снова посмотреть на меня. – И прокладываю путь к новому будущему. В котором ковен призна€ет меня и мои новые способности. Преклонится передо мной, – продолжает он, и я наконец понимаю, в чем заключается его план.

Я в смятении качаю головой, больше не узнавая его.

– Да кто ты такой, Авель? – шепчу я.

– О, рад, что ты спросила, Элизабет. – Он торжествующе улыбается. Подойдя почти вплотную, Авель наклоняется ко мне, и я слышу мертвенный шепот у уха: – Я – последнее, что ты увидишь.

Как только он отступает, я с трудом втягиваю в легкие воздух.

Взгляд невольно опускается вниз, прямо туда, где из груди торчит нож. Как ни иронично, по сравнению с прошлым ударом этот вызывает лишь легкую боль.

Но в отличие от той раны, эта не заживает.

Она не затягивается и продолжает кровоточить, медленно унося с собой мои жизненные силы. Я даже не уверена, осознавала ли происходящее и насколько связно могла мыслить.

Понимаю только, что падаю на пол, а Авраам лежит рядом со мной. Конечности становятся вялыми и непослушными, а сознание медленно покидает меня.

Последнее, что я вижу, – это Авель. Он гордо баюкает ожерелье в ладони, а его злобная улыбка навеки отпечатается на сетчатке моих глаз.

Но последним я слышу…

Рев, который разносится по небу, эхом отдаваясь в каждом здании, в каждом уголке.

Боевой клич, не похожий ни на один другой, и он дает мне понять, что Амон знает. И идет за мной.

Он идет за мной.

Он идет за нами.

Если только я продержусь еще немного…