Декабрь 1795 г., Фейридейл, Массачусетс

Снег укрыл весь внутренний двор, а горизонт полностью побелел.

Я удовлетворенно вздыхаю, кутаясь в одеяло и держа чашку какао в руках.

– У меня есть карты, – заявляет Амон, входя в комнату.

– А у меня твоя чашка. – Я подмигиваю ему, после чего отхожу от окна, сажусь за столик у камина и ставлю чашку перед ним.

Он удивленно приподнимает брови. Взяв чашку, подносит ее к носу, втягивая терпкий аромат, и делает первый глоток.

– Не могу поверить, что ты никогда раньше не пробовал горячее какао.

– У меня не настолько изысканный вкус, – посмеивается он. – Но я, разумеется, выпью, ведь ты приготовила его для меня.

– Ну? – Я выжидающе смотрю на него. – И как?

– Сладко. – Амон делает паузу, и его губы растягиваются в улыбке. – Почему-то его вкус напоминает мне твой, – протяжно добавляет он.

Вот наглец!

– Ну и льстец же ты, – шутливо отмахиваюсь я, хотя мои щеки заливает румянец.

Его глаза сверкают, пока он делает еще один глоток, на этот раз большой.

Но когда ставит чашку на стол, я не могу сдержать смешок.

– Что? – спрашивает он, и его лицо внезапно становится серьезным.

Но это лишь смешит меня еще больше. Темные пятна от какао на его бледной коже напоминают усы. А когда он поджимает губы, эти «усы» начинают шевелиться.

– В чем дело? – повторяет он, совершенно сбитый с толку.

Едва сдерживая смех, встаю и с улыбкой направляюсь к нему. Когда я приблежаюсь, Амон отодвигает стол и предлагает сесть к нему на колени, что я с удовольствием и делаю, обвивая его шею руками.

– В чем причина твоего веселья, жена? – спрашивает он низким, хрипловатым голосом, от которого у меня внутри все трепещет.

Бросив на него озорной взгляд, я подаюсь вперед и слизываю остатки какао.

Он замирает, позволяя мне очищать его языком.

Немного отстранившись, я заглядываю ему в глаза и даже не удивляюсь, когда вижу в них пляшущие красные и черные всполохи – они появляются, когда его эмоции выходят из-под контроля.

У меня вырывается тихий вздох, и я крепче прижимаюсь к нему. Чувствую, как его твердость упирается мне в ягодицы, а исходящий от Амона жар угрожает вот-вот погубить меня.

Заметив, что он готов наброситься на меня, я ловко спрыгиваю с его колен, возвращаюсь на свое место, беру колоду карт и начинаю ее тасовать.

Амон сверлит меня взглядом, и атмосфера между нами накаляется, а воздух становится все горячее.

– Давай сыграем, – предлагаю я, прерывисто дыша.

Облизнув губы, я ощущаю на языке сладость какао и тот специфический вкус, который может принадлежать только Амону.

– Вот. – Я придвигаю к нему карты, замечая, что он ничего не говорит и просто внимательно наблюдает за мной. Затем беру свои, изо всех сил стараясь сосредоточиться на игре.

Мы женаты вот уже четыре года, он обладал мной всеми возможными способами, но каждый раз, оставшись наедине, я чувствую себя так, словно все это происходит впервые.

Я никогда не возлагала больших надежд на семейную жизнь. Особенно после ужасного примера родителей. Но я никогда не представляла себя замужем за ним – за моим Амоном. И, конечно, никогда бы не поверила, что муж может быть таким любящим, внимательным и милым, как он.

Он медленно забирает свои карты со стола и, мельком взглянув на них, снова встречается со мной взглядом. Его радужки абсолютно черные.

Я пытаюсь сосредоточиться на своих картах, но тут слышу, как он шепчет всего одно слово:

– Беги.

Я распахиваю глаза и смотрю на него, понимая, что он вот-вот сорвется с места.

Резко отодвинув стул, я сбрасываю одеяло и бегом бросаюсь в галерею, чтобы затеряться среди множества скульптур.

Амон даже не напрягается и следует за мной медленным, неторопливым шагом. Его губы растянуты в хищной улыбке, а зубы опасно поблескивают.

Мой пульс учащается, когда я чувствую, как его энергия окутывает все вокруг.

Со своими способностями он мог бы найти меня за секунду. Но смысл нашей игры не в этом. Все дело в трепете и постепенном нарастании предвкушения, которое уже бурлит в моих венах.

Мой Амон – прирожденный воин. Хищник, который живет ради острых ощущений от охоты.

Оглянувшись, я замечаю, как он неспешно крадется ко мне, медленно расстегивая пуговицы на рубашке.

Я подражаю ему и начинаю распускать простую шнуровку платья. Как только он снимает рубашку, я позволяю платью упасть на пол, оставаясь в одной хлопковой сорочке.

Затем он кладет руки на пояс брюк, отчего у меня перехватывает дыхание, а внизу живота закручивается желание.

Миновав галерею, я оглядываюсь и вижу, как Амон сбрасывает штаны на холодный плиточный пол и предстает передо мной полностью обнаженным и возбужденным.

Спустив бретельки с плеч, я скидываю сорочку в тот самый миг, когда переступаю порог оранжереи.

Между клумбами с растениями и цветами вьется узкая тропинка, и я начинаю пятиться, высматривая его.

Цветочный аромат окутывает меня, а воздух пьянит, хотя на дворе уже начало зимы. Но мой муж никогда бы не допустил, чтобы растения завяли. Зная, сколько радости они мне приносят, он заботится о них круглый год, невзирая на переменчивый климат.

Правило простое.

Здесь, в нашей оранжерее, ни одно растение не погибает. Никогда.

Как только я добираюсь до конца дорожки, Амон появляется в дверном проеме, прислоняется к раме и одаривает меня томной улыбкой, блуждая взглядом по моему телу. Он задерживается на моей груди – на метке, которая ослабляет мою плоть, и ожерелье, которое ее укрепляет.

Желая показать ему настоящее представление, я сажусь на скамейку в глубине оранжереи, кладу руки на колени и медленно развожу ноги.

В замкнутом пространстве раздается рычание, и этот звук вибрацией проходит сквозь меня.

Я улыбаюсь и тоже блуждаю взглядом вверх и вниз по его телу. Амон просто великолепен, такой мужественный, что мне вряд ли наскучит смотреть на него – даже за целую вечность.

У меня буквально текут слюнки при виде его высокой фигуры и четко очерченных мышц. Я изучаю его широкие плечи и сильные руки – те самые, что в считаные секунды могли бы лишить меня жизни, но также способны даровать ее одним простым объятием. Мой взгляд скользит ниже, прямо к рельефному прессу, как у статуи греческого бога. Даже лучше. Он такой же твердый на ощупь, но горячий, в отличие от холодного мрамора.

Амон – это воплощение огня и плоти, мужской свирепости и хищной энергии, заставляющей мое сердце биться быстрее. Всем своим видом он пробуждает во мне желание, пронизанное тонкой нитью страха. Но я знаю, что он никогда не причинит мне вреда. Никогда не возьмет силой.

Я соблазнительно облизываю губы и опускаю взгляд к его твердости, упирающейся в живот. Его внушительный размер пугает меня не меньше, чем толстое металлическое кольцо на головке.

– Лиззи, – хрипло выдыхает он.

Я чувствую, как между бедер скапливается влага, и пальцем маню его ближе к себе.

Амон тут же направляется ко мне, но, несмотря на напряжение в мышцах и сочащееся из глаз желание, не торопится. Нет, он медленно приближается ко мне, пожирая взглядом.

– Куда ты отвезешь меня на Рождество в этом году? – тихо бормочу я, когда он опускается передо мной на колени.

Закрыв глаза, Амон приникает лицом к моей коже и втягивает запах, так что ноздри раздуваются.

– Это сюрприз, – отвечает он низким голосом. Напряжение нарастает с каждым движением, пока я гадаю, куда он направит свои ласки.

– Ты мне не скажешь? – невинно спрашиваю я. – Даже если я сделаю так… – Замолкаю и прижимаюсь губами к его шее, медленно втягивая кожу, прежде чем нежно прикусить ее. Я повторяю это снова и снова, спускаясь к его груди. – Скажи мне… – уговариваю я.

Каждый год он удивляет меня, выбирая самые разные места для празднования, поскольку знает, как сильно я люблю Рождество. В прошлом году он отвез меня в Пруссию, и мы побывали на замечательном рождественском празднестве, насладились оживленным рынком и местными традициями.

– Ах ты маленькая проказница. Пытаешься соблазнить меня, да? – усмехается Амон и, прильнув к моему уху, прикусывает мочку. – Это не просто так называется секретом, моя Лиззи. Ты не вытянешь из меня ни слова.

– Ты же знаешь, как я люблю сложные задачи, – говорю ему, и мои глаза искрятся озорством.

Он забавно качает головой, и я, воспользовавшись моментом, толкаю его.

Он падает спиной на пол, широко раскрыв глаза, и с любопытством наблюдает, как я забираюсь на него сверху.

– Держу пари, я заставлю тебя передумать, – добавляю я и провожу пальцем по его твердым как камень мышцам.

– Хочу посмотреть, как ты это сделаешь, – рычит Амон, содрогаясь от сладкой муки, когда я сижу на нем. Затем помещаю его между влажными складками, чувствуя, как металлическое кольцо на головке касается чувствительного бутона. Двигаясь вверх и вниз, я наблюдаю, как темнеет его лицо, а дыхание учащается.

Я упираюсь ладонями в его твердые грудные мышцы и ускоряю темп, ощущая, что уже приближаюсь к заветному пику.

С моих приоткрытых губ срываются тихие стоны.

– Вот так, моя Лиззи. Проклятье, как же мне нравится доставлять тебе удовольствие, – стонет Амон, обхватывая ладонями мои бедра и крепко сжимая их.

– Амон, – громко стону я, распадаясь на миллион кусочков.

Едва вернувшись в реальность, я обнаруживаю, что лежу на спине, а Амон держит меня за горло, направляя член к моему входу.

– Миссис Крид! – Отдаленный шум проникает в мой охваченный эйфорией разум. Я смутно слышу стук и крики.

Мне даже не нужно ничего говорить. Амон уже стоит на ногах и материализует одежду для нас обоих. Мы быстро одеваемся, и он подводит меня к парадной двери. Положив руку мне на поясницу, мимолетно целует в лоб.

– Продолжим позже, – шепчет он мне в волосы и открывает дверь.

Мистер и миссис Данн, супружеская пара из деревни, с нетерпением ждут нас снаружи. Женщина прижимает к груди новорожденного ребенка, а ее лицо раскраснелось от холода.

– О, миссис Крид! – восклицает миссис Данн при виде меня, и в уголках ее глаз собираются слезы. Малыш безудержно плачет у нее на руках, как бы она ни пыталась его успокоить.

– Заходите. – Я сразу приглашаю их внутрь, поближе к камину. – Согрейтесь для начала.

Амон молча стоит позади меня, как обычно, позволяя мне вести беседу.

Не знаю, тяжело ли ему общаться с людьми, но он предпочитает наблюдать за происходящим из тени.

Хотя он и хозяин поместья, всю власть передал мне, сказав, что я могу вести домашнее хозяйство по своему усмотрению. И власть эта распространяется и на деревню, и на наше взаимодействие с местными жителями.

Я знаю, что Амон предпочитает уединение, поэтому мы живем вдали от всего мира – совсем одни в нашем маленьком пузыре. Но ради меня он обещал приложить усилия. Особенно зная, что я не могу сидеть сложа руки и смотреть, как страдают другие, если мы в состоянии им помочь. Будь то деньги, лекарства или продукты питания, мы всегда готовы поддержать нуждающихся.

В конце концов, я давно сказала ему, что мне не нужны богатства и другие блага, которые он готов предложить. Мне важен только он – мы. То, что мы вместе несмотря ни на что.

Мы могли бы быть хоть нищими, мне все равно. Вероятно, тогда бы нам пришлось работать усерднее, но это ничуть не уменьшило бы удовольствия от нашей совместной жизни. Зимы были бы такими же теплыми только благодаря теплу его тела.

– В чем дело? – спрашиваю я, спеша к миссис Данн.

– Малыш Джонни. Он не перестает плакать. Последние два дня мы никак не можем его успокоить. Он даже не хочет брать грудь, – сквозь всхлипы отвечает она, ребенок продолжает хныкать.

– Мне так жаль, – бормочу я. – Позволите? – Показываю на сверток в ее руках.

Миссис Данн коротко кивает и осторожно вкладывает малыша мне в руки.

Его личико покраснело от слез, а кожа выглядит сухой и обезвоженной.

– Возможно, вы могли бы приготовить ему микстуру или еще что-нибудь, – застенчиво просит миссис Данн. – Несколько месяцев назад вы помогли ребенку миссис Сандерс, и она всем рассказывала, что вы чудо-целительница, – быстро выпаливает она, а ее муж энергично кивает в ответ.

– Я работаю только с тем, что знаю, миссис Данн. Я разбираюсь в лекарственных растениях, но я не врач.

– Мистер Дэниелс уже осмотрел Малыша Джонни, сказал, что уже ничего нельзя сделать, – выдыхает она, вытирая слезы. – Вы наша последняя надежда, миссис Крид. Если бы он только мог что-нибудь съесть…

– Посмотрю, что можно сделать, – соглашаюсь я, глядя на милое личико младенца, плачущего у меня в объятиях. Сердце сжимается в груди, и эмоции переполняют меня, как бы я им ни противилась.

Я крепко обнимаю малыша и покачиваюсь вместе с ним, чтобы успокоить.

– Пройдете на кухню, хорошо? – Я натянуто улыбаюсь миссис Данн и веду ее в заднюю часть дома.

И хотя я много всего знаю о целебных травах, вынуждена признать, что совсем не разбираюсь в детских недугах. В конце концов, у меня нет своих детей.

Стоит этой мысли прийти мне в голову, как в душе появляется пустота.

Амон тут же оказывается рядом и кладет руку мне на спину, нежно поглаживая кожу. Его прикосновение вновь наполняет меня силой. Однако даже его близость не дарит мне привычной радости, потому что я столкнулась с собственной неудачей.

– Тише, Малыш Джонни, – шепчу я, пытаясь понять, что с ним случилось.

Похоже, он плачет столь безутешно, что не может ни нормально отдохнуть, ни поесть. А когда совсем выбивается из сил, то спит всего несколько часов, прежде чем снова начинает безудержно рыдать.

– Вы можете что-нибудь сделать? – Миссис Данн смотрит на меня с надеждой в глазах, под которыми залегли темные круги. Они с мужем, вероятно, не могли заснуть из-за плача Малыша Джонни и беспокойства за его жизнь.

– У меня есть успокаивающая настойка. Давайте попробуем капнуть несколько капель ему на язык, хорошо? – неуверенно предлагаю я.

Хотя я вылечила уже множество людей, все еще с опаской отношусь к детям, поскольку не имею ни достаточного опыта, ни знаний. Они ведь такие маленькие, нежные и хрупкие, что я всегда сомневаюсь в себе, когда обращаюсь с ними. Но я не сдаюсь и изо всех сил стараюсь их вылечить.

Поцеловав малыша в лоб, я передаю его миссис Данн и беру настойку.

– Приоткройте ему рот, – прошу я.

Спустя несколько попыток, потому что Малыш Джонни стал более нервным, нам все же удается капнуть ему на язык пару капель, которые он сразу проглатывает.

– Настойка на основе валерианы, она поможет ему немного успокоиться. Но подействует не сразу. – Я поджимаю губы.

– Спасибо, – искренне говорит миссис Данн. – Большое вам спасибо, миссис Крид.

– Поблагодарите меня, если настойка сработает, – безрадостно отвечаю я, а потом приглашаю их с мужем в нашу гостиную.

Поскольку зимой мы обычно не нанимаем прислугу, Амон берет обязанности на себя: он разводит огонь и готовит горячий чай для гостей.

– Ты просто чудо, – шепчу я, наклоняясь к нему, пока он осторожно добавляет заварку в кипяток. Кто еще из людей его положения стал бы так поступать?

Никто.

Его не пугает никакая работа, будь то самая простая или грязная. Для него любое дело – просто дело, так же как и человек – просто человек. Несмотря на то что долгое время выдавал себя за дворянина, он однажды признался мне, что ему чужды аристократические ценности.

Поставив несколько чашек на поднос, я отношу его в гостиную.

Но когда мы входим в комнату, я поражаюсь стоящей там тишине.

Миссис Данн бросает на меня потрясенный взгляд, прежде чем посмотреть на своего сына, который в данный момент мирно сосет ее грудь.

– Вы просто чудо, миссис Крид, – шепчет она, едва сдерживая слезы. – Он… взял грудь. Он так давно полноценно не ел, – всхлипывает она. – Спасибо. Спасибо вам большое. – Она склоняет голову.

В итоге они не остаются на чай, решив вернуться домой. Но сначала еще раз пламенно благодарят меня.

– Это правда, что о вас говорят люди, миссис Крид. – Мистер Данн останавливается в дверях. – Вы фея-крестная нашей деревни. – Он приподнимает шляпу, а затем они оба уходят.

Когда дверь за ними закрывается, я медленно направляюсь в гостиную и сажусь у камина. Амон устраивается напротив меня.

– Это был ты, не так ли? – мягко спрашиваю я.

– Не понимаю, о чем ты. – Он одаривает меня улыбкой.

– Я знаю, что это ты, – улыбаюсь я. – Настойка не могла подействовать так быстро, к тому же я сомневалась, что она вообще сработает.

– Разве это важно? Ребенок начал есть, а значит, будет в порядке.

– Ты проник в его разум, не так ли? – спрашиваю я, пытаясь выведать, что именно он сделал.

Амон хмыкает.

– Я просто наполнил его разум спокойствием, – мгновение спустя отвечает он.

Устало вздохнув, я поднимаюсь, подхожу ближе и обнимаю его, положив голову ему на грудь.

– Ах, Амон. Неужели нам никогда не посчастливится иметь ребенка? – тихо спрашиваю я, хотя в глубине души знаю ответ.

– Лиззи, – страдальческим голосом шепчет он. – Ты ведь знаешь… Я говорил тебе…

– Да, знаю, – шепчу я, и мое настроение ухудшается. – Знаю, но все равно продолжаю надеяться. Это глупо, да?

– Вовсе нет, – решительно отвечает Амон, еще крепче обнимая меня.

– Я знаю, что это невозможно, но каждый раз при виде ребенка испытываю глубокое разочарование. Умом я все понимаю. Но сердцем… – Мой голос срывается, и я замолкаю.

– Черт возьми, Лиззи. Это все моя вина, – хрипло говорит он мне на ухо, и в тот же миг меня сотрясают рыдания. Сначала тихие, но потом все, что я так долго держала в себе, обрушивается на меня подобно лавине. – Нет, моя Лиззи. Пожалуйста, любовь моя, не плачь. Ты разбиваешь мне сердце, – шепчет Амон.

– Я… не могу… – Я только икаю, не в силах остановиться.

– Проклятье, – ругается он и начинает целовать мой лоб и глаза, собирая слезы языком. – Однажды, Лиззи. Однажды у нас будет ребенок, – дрожащим голосом обещает он, хоть и знает, что это не в его силах. Я понимаю, что он просто пытается меня утешить, но все же верю ему, пусть даже это верх безумия.

– Правда будет? – всхлипываю я. – Частичка нас обоих, – продолжаю я, позволяя себе мечтать, пока слезы текут по моим щекам.

Мой дорогой муж слушает и успокаивает меня, соглашаясь с моими надеждами и мечтами, обещая мне лучшее будущее.

Но от этого я чувствую себя только хуже.

У меня есть все, о чем только может мечтать человек, но я недовольна.

Что это говорит обо мне?

Вот почему я всегда стараюсь подавлять эти мысли и не зацикливаться на несчастье, а вместо этого принимать то, что делает меня счастливой.

Но это нелегко, особенно когда у всех вокруг меня рождаются дети. Когда женщины собираются вместе, чтобы поговорить о своих детях. Когда единственное предназначение женщины в этом мире – это рожать детей.

И стоит мне посмотреть на себя с этой стороны, я вижу лишь неудачницу. Свою несостоятельность.

И, конечно же, эти бесконечные вопросы.

Когда у вас будут дети?

Вы женаты уже так давно, когда же появятся дети?

Но зачастую за всеми этими вопросами стоит один-единственный: собираетесь ли вы вообще заводить детей? И если ты отвечаешь отрицательно – неважно, дело ли в желании, здоровье или шансах, – значит, с тобой что-то не так.

Осторожно подхватив меня на руки, Амон переносит нас обратно в спальню и укладывает меня на кровать, после чего отправляется за горячей водой, чтобы наполнить ванну.

Все подготовив, он медленно раздевает меня и опускает в ванну, а затем раздевается сам и присоединяется ко мне.

Мои глаза покраснели от слез, а горло болит от рыданий, так что каждое слово дается мне с трудом.

– Не разговаривай, – нежно шепчет Амон, поглаживая мою щеку. – Я позабочусь о тебе, моя сладкая девочка. – Он нежно улыбается. – Я знаю, чего не хватает в твоей – нашей – жизни, и сделаю все, что в моих силах, чтобы восполнить эту пустоту. Отдам все, чтобы сделать тебя счастливой.

Я пытаюсь улыбнуться дрожащими губами.

– Я уже счастлива. Ты – главная радость в моей жизни, Амон. Сейчас и навеки. Ты ведь это знаешь, правда? – Я прячу свою грусть поглубже и возвращаюсь в настоящее.

Я не имею права быть эгоисткой в этом вопросе, ведь он касается нас двоих. Не только у меня не может быть детей, но и у него тоже. Мы в одинаковой ситуации, и хотя он не всегда говорит вслух о своей боли, я знаю, что она так же велика, как и моя.

Боже, Амон был бы замечательным отцом.

Самым лучшим. Я уверена в этом.

Он берет мыло и медленно намыливает мою кожу.

Я тихонько мурлычу, отдаваясь во власть его рук. Его близость – единственный бальзам для моего разбитого сердца.

Амон чувствует скорбь в моем сердце и, верный своей натуре, пытается унять ее, делая меня счастливой любым доступным ему способом. Боже милостивый, он даже достал бы мне луну с неба, если бы я попросила. И все же, несмотря на его способности, мы оба бессильны перед лицом переменчивой судьбы.

– Я люблю тебя, – говорю я ему позже, когда он укладывает меня в постель и крепко прижимает к себе.

– Я тоже люблю тебя, моя Лиззи. И всегда буду любить.

Хотя мы больше не касались этой темы, она неизменно нависала над нами тяжкой тенью. И чем больше я думала об этом, тем хуже становилось мое настроение.

Первый год совместной жизни был идеальным. Я чувствовала себя такой счастливой, что даже не задумывалась о беременности. В конце концов, для супружеской пары это было чем-то само собой разумеющимся. А учитывая то, как часто мы любили друг друга в постели, я не сомневалась, что рано или поздно это случится.

Но спустя время я начала задаваться вопросом, почему еще не забеременела.

Амон изливался в меня при каждой близости, но все было бесполезно – я не могла зачать.

Только на второй год замужества я наконец набралась смелости спросить его, все ли со мной в порядке.

И хотя он рассказал мне все о нашем общем прошлом, не упомянул одну деталь.

Тот факт, что я никогда не смогу иметь детей.

Услышав его объяснение, я начала понимать все последствия своего решения быть с ним несмотря ни на что. А поскольку у меня был он, я старалась не думать о том, чего лишилась, и избегать сожалений и чувства неудовлетворенности.

Когда кто-то упоминал о детях, я просто отмахивалась.

Когда задавали вопросы, я натягивала улыбку и меняла тему.

Даже в собственной голове изо всех сил старалась похоронить эту тему.

Но именно из-за того, что я так долго подавляла свои желания, стоило им только вырваться на волю, как сдержать их стало уже невозможно.

Амон, мой прекрасный муж, делает все возможное, чтобы подбодрить меня. Словно почувствовав, что я все сильнее закрываюсь – от него, от нас, от всей жизни, – он лишь удваивает усилия, чтобы помочь мне преодолеть это тяжелое испытание.

Но все становится еще хуже, когда за день до Рождества я получаю письмо от матери.

– В чем дело? – Глаза Амона расширяются, когда он застает меня заплаканную и безутешную.

– Моя сестра и ее муж мертвы, – едва слышно отвечаю я, до сих пор не в силах осознать прочитанное. – А учитывая, как долго шло письмо, мертвы уже несколько недель.

– Мне очень жаль. – Он тут же заключает меня в объятия.

– Дети, Амон. Что с ними станет? Мама говорит, что возьмет их к себе, но, похоже, она еще сомневается, – добавляю я дрожащим голосом.

– Сколько им лет?

– Мальчикам десять и двенадцать лет. А младшей девочке всего пара месяцев.

Мгновение Амон молчит, а потом предлагает решение – такое, от которого мое сердце наполняется надеждой.

– Может, возьмем их к себе?

Я отстраняюсь и смотрю на него, удивленно моргая.

– Ты… серьезно? Ты правда этого хочешь?

Он кивает.

– Думаю, было бы здорово услышать в доме топот детских ножек, не так ли? – улыбается он. – Уверен, мы сумеем все организовать. Правда, сначала мне придется сменить прическу, – посмеивается Амон, намекая на то, что все знают Джеремию Крида как темноволосого джентльмена.

– Скажи, что не шутишь, – с благоговением выдыхаю.

– Я бы не стал, – с жаром возражает он. – На самом деле, а почему бы нам не отправиться в Англию в понедельник? Скажем, что уже были в пути и не получили письма, а ты убедишь мать передать нам опеку над детьми.

– Амон. – Я замолкаю, потому что мой голос срывается от эмоций. – Ты так добр ко мне. Спасибо. Спасибо тебе, – быстро говорю я и, обхватив ладонями его щеки, крепко целую в губы. – Я люблю тебя. Так сильно. Спасибо, – повторяю я.

Конечно, мне грустно слышать о кончине сестры – их с мужем карета попала в аварию, – но я не могу отделаться от мысли, что это, возможно, наш с Амоном единственный шанс стать родителями.

Мальчики меня знают, хоть мы и не виделись уже четыре года. И все же я надеюсь, что они согласятся жить с нами.

Как и обещал, в понедельник Амон переносит нас в Лондон. Мы не сразу наносим визит матери, поскольку сначала нам нужно найти жилье, а Амону – сменить внешность.

Когда мы приезжаем на следующий день, мама несказанно рада нас видеть, но, судя по ее виду, тяжело переживает смерть Оливии. И я не могу ее винить. Сестра всегда была ее любимицей и должна была представлять нашу семью в ковене.

А я, с моими запечатанными способностями, вряд ли стану достойной заменой.

Мы с Амоном выражаем свои соболезнования, после чего я прошу маму о личном разговоре.

– О Элизабет, как хорошо, что ты здесь, – вздыхает она. – Я тут сходила с ума от горя. Твой брат уехал в Кембридж, и я места себе не находила от беспокойства за детей. Мне уже за пятьдесят. Я не в силах воспитать еще одно поколение, особенно малышку!

Я с сочувствующим видом киваю, соглашаясь со всем, что она говорит. Понимаю, что мне даже не придется умолять ее об опеке, потому что она сама ведет к этому.

– У вас с Джеремией ведь нет детей. – Мама прикусывает губу, а в ее глазах стоят слезы. – Вы позаботитесь о них не хуже меня, так ведь? – нерешительно добавляет она. – Может, ты поговоришь с мужем?

Я делаю вид, что обдумываю ее предложение.

– Мой муж не будет возражать, мама. Мы с радостью возьмем к себе детей, если, конечно, они согласятся переехать за океан… – Я замолкаю.

Только это меня и пугает, честно говоря. Мальчики уже достаточно взрослые, и у них есть своя жизнь, которую в случае переезда им придется бросить. И если они не захотят жить с нами, я не стану разлучать братьев и сестру.

– Согласятся, – быстро заверяет меня мама, и я осознаю, что она действительно не хочет заниматься их воспитанием. – У меня есть только одно условие. – Она замолкает и слегка краснеет. – Когда Лидия достигнет совершеннолетия, вы позволите ей навестить меня? Ей нужно будет узнать о своем происхождении и наследии, которое возложено на ее плечи.

– Конечно. – Я натянуто улыбаюсь.

– Мальчики уже знают, не все, разумеется, – добавляет она, и мои брови удивленно поднимаются.

Что ж, похоже, я единственная жила в неведении.

– Правда?

– Оливия хотела, чтобы они с детства все знали. – Мама громко всхлипывает. – Имей в виду: в нашем роду не обязательно посвящать во все мужчин, но мы предпочитаем рассказывать им правду, чтобы они были в курсе происходящего, а порой и защищали нас. Оливия знала, что рано или поздно у нее родится дочь, и хотела, чтобы они были готовы и знали, что их миссия – оберегать ее.

– Это правильная мысль, – киваю я. – Ты знаешь, какие у Лидии способности?

– Боже мой, нет. Еще слишком рано. Ей всего три месяца, Элизабет. Но как только она проявит способности, ты должна написать мне, хорошо?

– Конечно.

Некоторое время мы проводим за беседой. Мама подробно рассказывает все, что мне следует знать, и в качестве акта беспрецедентной доброты предлагает несколько книг из своей коллекции.

– Чтобы направлять Лидию, – кивает она.

Учитывая, насколько мама дорожит делами ковена и как ей важно передать преемнице семейное дело, я нахожу весьма подозрительным то, что она позволила мне растить Лидию за океаном.

Однако чуть позже я получаю ответ на свой вопрос.

За ужином Фиона представляет нам некоего генерала Пауэлла – своего друга.

Конечно, их общение явно выходит за рамки дружеских отношений, и я сразу понимаю, почему у нее нет времени на детей.

Я не осуждаю ее. После жизни с моим отцом она заслуживает быть счастливой любым возможным способом. И если генерал может сделать ее такой, я поддержу ее.

Теперь, когда с мамой все улажено, остается только договориться с детьми.

– Если они не согласятся, я не стану увозить их силой, Амон, – говорю ему ночью, накануне встречи с ними. – Вдруг мы не понравимся мальчикам? Что, если они не захотят переезжать в Америку? Так много поставлено на карту…

– Что в тебе может не нравиться, любовь моя? Ты самый добрый человек на свете. Они полюбят тебя так же, как и я. И со временем привыкнут к новому месту. Конечно, они еще не оправились от шока после смерти родителей, поэтому нам остается только подстроиться под них.

– Ты прав, – киваю я и кладу голову ему на грудь. – Знаешь, я чувствую себя ужасно, – выдыхаю я.

– Почему? – спрашивает Амон гортанным голосом, отчего его грудь вибрирует.

– Моя сестра только что умерла, а я думаю лишь о детях. Мне кажется, что я поступаю несколько… эгоистично, – признаюсь я.

– Лиззи…

– Это правда. Я едва успела оплакать ее, а мы уже приступили к осуществлению нашего плана. Конечно, я рада такой возможности, но ощущаю себя виноватой за это маленькое счастье, которое стоило жизни моей сестры и ее мужа. Дети потеряли своих родителей… – Я замолкаю, не зная, как выразить словами свои чувства.

Грусть, вина и радость переплелись во мне, и я не знаю, на чем сосредоточиться.

Поддаться ли горю? Или же сосредоточиться на положительных моментах, а именно на заботе о детях?

На следующий день, когда мы с Амоном встречаемся с ними, ответить на эти вопросы становится еще сложнее.

Матери сейчас нет, но она оставила инструкции кормилице, чтобы та представила мне Лидию. Мальчики все еще в Хавершеме, но она велела как можно скорее привезти их в Лондон.

– Ты же понимаешь, что с этого момента вся наша жизнь изменится, – шепчу я Амону, пока мы с нетерпением ждем встречи с Лидией.

– Но она изменится к лучшему, – подмигивает он, ободряюще сжимая мою руку.

– Миледи. – Девушка с ребенком на руках входит в комнату и делает реверанс.

– Сейчас я миссис Крид. – Я машу рукой.

Снедаемая любопытством, я прикусываю губу в ожидании, когда она подойдет ближе.

– Это малышка Лидия, – говорит кормилица, передавая девочку мне.

Амон стоит у меня за спиной, выражая молчаливую поддержку, и я чувствую, как тепло его тела окутывает меня.

Осторожно взяв малышку на руки, я смотрю на ее милое личико, и мое сердце тут же наполняется любовью.

У нее пучок темных волос на макушке и темно-синие глаза. Когда она видит меня, ее глаза расширяются, а губы растягиваются в широкой улыбке. Она определенно самая красивая малышка на свете и, боже милостивый… теперь моя.

– Привет, Лидия, – тихо воркую я, и она смеется, обхватывая маленькой ладошкой мой палец. – Смотри, – говорю я Амону, и на глаза наворачиваются слезы счастья.

– Думаю, ты ей нравишься, – шепчет он, глядя на нее с таким же зачарованным видом. – Она похожа на тебя, Лиззи.

– Ты так считаешь? – бормочу я, все еще потрясенная интимностью момента и переполняющими меня искренними эмоциями. – Это безумие, что я уже ее люблю? – спрашиваю я, поражаясь собственной реакции.

– Ни в коем случае. – Амон качает головой.

Я прижимаю ребенка к груди, кажется, целую вечность, прежде чем повернуться к мужу.

– Вот, можешь подержать ее. – Я шмыгаю носом и протягиваю ему малышку.

Амон выглядит слегка встревоженным, пока переводит взгляд с меня на нее и обратно.

– Держи ее вот так. – Я показываю ему, как держать головку, и он быстро кивает.

Все еще немного растерянный, он берет Лидию на руки с такой осторожностью, которой совсем не ожидаешь от могущественного воина с магическими способностями. И когда он прижимает ее к груди, баюкая маленькую головку и глядя на нее сверху вниз, я понимаю, что снова влюбилась в него.

Слезы с новой силой текут по щекам, когда я понимаю, что именно этого хотела всю свою жизнь.

Семьи.

Такой семьи.

– Теперь она наша дочь, – благоговейно шепчет Амон.

– Да. И мы будем очень сильно любить ее, – добавляю я, вытирая слезы.

Мы проводим с ней еще немного времени, заставляя ее смеяться над каждым нашим жестом, прежде чем кормилица говорит, что малышке пора спать.

Мы неохотно расстаемся с ней до конца дня, чтобы она могла хорошенько отдохнуть.

К сожалению, из-за детей нам придется возвращаться в Америку на корабле, что станет не самым приятным времяпрепровождением, особенно для малышки.

Когда Лидия засыпает, мы с Амоном решаем отправиться в город, чтобы закупиться перед путешествием и убедиться, что у нас есть все необходимое. Я с радостью покупаю ткани, чтобы сшить малышке Лидии наряды.

– Ты можешь их купить, знаешь ли, – говорит Амон, когда мы заходим в магазин тканей.

– И что в этом хорошего? Мне всегда хотелось шить детскую одежду. Просто…

Раньше я не смела и надеяться.

Амон поджимает губы и одаривает меня натянутой улыбкой.

Мы ходим из лавки в лавку, приобретая все, что у меня на уме. Амон идет следом и терпит все мои капризы, так что я даже начинаю его жалеть.

– Тебе не обязательно сопровождать меня, – говорю я, заметив его уставший взгляд.

– И оставить тебя одну? – Он прищуривается, глядя на меня. – Никогда.

Покачав головой, я продолжаю выбирать шляпы для всех членов семьи. Когда дело доходит до оплаты, я замечаю, что продавец медлит, то и дело бросая на меня взгляды.

На мгновение я задумываюсь. А не решил ли он, что я не могу себе их позволить, ведь на мне сейчас не самая модная одежда?

Низкий, зловещий звук за спиной застает меня врасплох.

– Ты что, только что зарычал? – шепотом спрашиваю я.

– Он засматривался на тебя, – едким тоном отвечает Амон, пожимая плечами.

Когда он кладет руку мне на плечо совершенно неподобающим образом, продавец густо краснеет и с новым рвением принимается упаковывать оставшиеся шляпы.

Осознав, что продавец каким-то образом спровоцировал его, я беру Амона за руку и тащу его к выходу, решив, что на сегодня покупок достаточно. В конце концов, я не могу дождаться, когда вернусь к малышке Лидии.

Остаток дня мы проводим вместе с ней: наблюдаем за кормилицей и учимся у нее всему, хотя ей все равно придется присоединиться к нам – Лидию еще нужно кормить грудью.

На следующий день нам сообщают о приезде мальчиков, и я не нахожу себе места от беспокойства.

Хотя меня они знают, я хочу познакомить их с Амоном, а также убедиться, что они принимают наше предложение.

В полдень нас приглашают в гостиную. Рядом с ними гувернантка, которая наставляет их не забывать о манерах.

– Здравствуйте, – неуверенно начинаю я.

– Поздоровайтесь, мальчики, и представьтесь, – упрекает их гувернантка.

– Здравствуйте, я Авраам, – говорит старший, слегка улыбаясь.

Но второй, похоже, не собирается отвечать.

Авраам толкает его локтем в бок.

– Я Авель, – бормочет он себе под нос.

Я широко улыбаюсь им обоим. Сразу понимаю, что Авеля будет гораздо труднее расположить к себе. Но я сделаю все для того, чтобы оба мальчика приняли нас.

– Я ваша тетя Элизабет, а это мой муж. – Я киваю в сторону Амона. – Мы очень сожалеем о смерти Оливии и Джонатана, – добавляю я, поджимая губы. – И хотим спросить у вас, не хотите ли вы переехать жить к нам?

Мальчики молчат и просто смотрят на нас.

Я облизываю губы и едва не схожу с ума от беспокойства, пытаясь подобрать нужные слова.

– Ваша тетя пытается сказать, что у меня есть замок в Америке и мы бы очень хотели, чтобы вы присоединились к нам. Там много свободного места. – Амон подмигивает им.

Авраам усмехается, но Авель все еще сохраняет безучастное выражение лица.

– Лидия тоже поедет? – спрашивает Авраам.

– Конечно, – киваю я. – Она еще совсем малютка, и ей нужна мать. И я надеюсь стать для нее таковой, – осторожно объясняю я. – Это не значит, что я хочу заменить вам родителей. Но, если позволите, мы будем рады принять вас в нашу семью.

– Если Лидия едет, то и я тоже, – заявляет Авраам и переводит взгляд на Авеля, чтобы узнать его мнение.

– И я, – бормочет тот себе под нос, очевидно, не слишком довольный сложившимися обстоятельствами.

После короткого знакомства мы с Амоном рассказываем о нашей жизни в Америке и о том, что их ждет там, если они поедут с нами.

Говорит в основном Амон, и к концу вечера оба мальчика смотрят на него с обожанием, хотя младший все еще немного сдержан.

Наконец все приготовления закончены и приходит время возвращаться домой.

Никто не жаждет провести почти месяц на борту корабля. Но я благодарна за то, что мы забронировали целую каюту на пассажирском лайнере, – так мы, по крайней мере, сможем получше познакомиться с детьми.

В течение дня я в основном занимаюсь Лидией, в то время как Амон играет с мальчиками, обучая их различным карточным играм и удивляя своими безграничными знаниями.

Наблюдая за их общением, я не могу сдержать улыбки и впервые за долгое время чувствую себя абсолютно счастливой.

Дорога до Бостона занимает у нас чуть меньше месяца, после чего мы сразу садимся на поезд до Ипсуича и нанимаем частный экипаж, который отвозит нас домой.

Дети восторженно разглядывают пейзажи за окном, а когда мы добираемся до поместья, их радости уже нет предела. Стоит нам выйти из кареты, как на лицах Авраама и Авеля отражается благоговейный трепет.

– Ну, что думаете о нашем маленьком замке? – спрашивает их Амон, пока мы направляемся к двери.

– Он… не такой уж маленький, – отвечает Авель, и мы все смеемся.

Несмотря на не самое удачное начало, вскоре мы все привыкаем к совместной жизни под одной крышей, и дела идут намного, намного лучше, чем я когда-либо смела надеяться.

Однако самое удивительное происходит на следующий год во время Рождества, когда Лидия делает свои первые шаги и произносит первое слово.

Мама.

Оценивать масштабы моей радости было бы просто святотатством.

В то мгновение я почувствовала себя самым счастливым человеком на свете.

Мы не просили того же от мальчиков, и нам очень приятно, что они называют нас тетей и дядей.

– Ты счастлива, Лиззи? – спрашивает меня Амон рождественским вечером после пылкого занятия любовью. Я прижимаюсь к нему, уткнувшись лицом в изгиб его шеи и крепко обняв руками и ногами, словно не желая его ни с кем делить.

– Никогда не была так счастлива, – признаюсь я и снова целую его. – И все это благодаря тебе и всему, что ты для меня сделал. Ты самый лучший отец и муж, о котором я только могла мечтать. – Я умолкаю, чтобы сделать глубокий вдох. – Эти чертовы слезы никак не остановятся. Видеть, как ты общаешься с мальчиками и Лидией… это согревает мое сердце, как ничто другое в мире, – шепчу я.

– Ах, Лиззи, моя Лиззи, – шепчет Амон и, обхватив мое лицо большими ладонями, притягивает ближе к себе, чтобы я могла увидеть его искренние эмоции. – Твое счастье – это мое счастье. Но этот последний год… – Он тяжело сглатывает. – Никогда не думал, что можно быть настолько счастливым.

Мои губы растягиваются в улыбке, и я смотрю на него.

– Пока мы вместе, так всегда и будет, – шепчу я.

– Всегда, – соглашается он и накрывает мои губы обжигающим поцелуем.