Октябрь 1955 г., Фейридейл, Массачусетс

Я просыпаюсь в холодном поту и начинаю дико озираться по сторонам. Горькое осознание того, что это был всего лишь сон, обрушивается на меня вместе с негодованием. Я понимаю, что дальше так продолжаться не может.

О чем говорил Амон?

Я помню большую часть сна, но не могу вспомнить ничего после того, как мы вышли на балкон, ни слова из последующего разговора. А что-то мне подсказывает, что это очень важно.

Мои руки невольно тянутся к шее в поисках пропавшего ожерелья. Я не разглядела его как следует, но по какой-то причине ощущаю его отсутствие всем своим существом.

Как только оно коснулось моей кожи, я почувствовала себя такой цельной.

Я вздыхаю и тру глаза, пытаясь прогнать остатки сна и разочарование. Когда наконец встаю с постели, то чувствую такую слабость, что едва могу стоять на ногах. Взглянув на наручные часы, я отмечаю, что еще три часа ночи.

Я в комнате совершенно одна. Калеба нигде не видно, и в любое другое время я бы расстроилась из-за его отсутствия, но не сейчас.

Не после сна и всего, что я узнала об Амоне.

Он…

Я тяжело сглатываю. Чем больше думаю о прошлом, тем сильнее меня накрывает непоколебимая уверенность.

Амон бы никогда не причинил мне боль. Никогда.

В этом я абсолютно уверена. Настолько, что не могу даже представить, что снова поверю в ложь Рианнон.

Он любил меня – и любит до сих пор.

А я люблю его.

Какой подлой нужно быть, чтобы лгать кому-то про изнасилование? Демонстрировать, как над тобой издеваются, а потом безжалостно убивают? Каким злым нужно быть, чтобы сотворить нечто ужасное ради осуществления собственных планов?

Даже иронично, что они обвиняют Амона в подлости и жестокости, хотя сами и есть истинное зло, – и в этом я с каждым днем убеждаюсь все больше и больше.

Амон никогда бы не поступил жестоко без причины, и я останусь верна своему мнению.

Возможно, моя уверенность на мгновение пошатнулась, но я глубоко сожалею об этом. По крайней мере, это показало мне, что Рианнон не такая уж и святая – как, возможно, и все остальные Хейлы.

Я падаю на край кровати и смаргиваю слезы, вспоминая все те прекрасные моменты и безграничную заботу, которой он меня окружал. Он заковал себя в цепи из опасного металла, только чтобы доставить мне удовольствие, даже зная, что при этом окажется в моей власти.

И, боже, каким поверженным он выглядел, когда увидел, что причинил мне боль!

Амон никогда бы не причинил мне боли: ни физической, ни душевной.

Ради всего святого, этот мужчина разработал хитроумный план нашей женитьбы, чтобы не допустить кровопролития, чтобы ему не пришлось идти против моей семьи. Он построил для меня замок на другом континенте и посвятил мне каждую архитектурную деталь.

Такой человек никогда, никогда бы не сделал мне ничего плохого.

И это все только усложняет. Мою жизнь. Отношения с Калебом. Но хуже всего то, что Рианнон и мистер Николсон все еще собираются навредить Амону.

У меня в голове роится столько противоречивых мыслей, что я уже перестаю понимать саму себя. И больше не представляю, что делать и кому доверять.

Знаю только, что влюблена в демона. И должна сделать все возможное, чтобы выпустить его на свободу.

Я быстро одеваюсь, открываю двери спальни и выглядываю в коридор. Не заметив никаких признаков движения, беру свечу и направляюсь в другое крыло на втором этаже, прямо в запретные супружеские покои семьи Крид.

Осторожно крадясь к комнатам, я невольно вспоминаю прошлое и прежнюю обстановку. Хотя Хейлы, несомненно, сохранили аутентичность дома, кое-что все же изменилось. И как только эта мысль приходит мне в голову, я останавливаюсь перед большими двойными дверями.

Катрина говорила, что Лидия Хейл была дочерью первых владельцев – Кридов.

Боже милостивый, значит ли это, что… Хейлы – это мои потомки?

Если Лидия была моей дочерью в прошлой жизни, получается, я прихожусь Калебу прапрабабушкой.

Что за извращенный поворот судьбы?

Я трясу головой, отмахиваясь от столь абсурдных мыслей. Наверняка есть другое объяснение. Учитывая, что эта семья скрывает море тайн, я пока не буду отчаиваться.

Взяв себя в руки, я набираюсь смелости и толкаю дверь.

К моему удивлению, та с легкостью поддается.

Она не заперта…

Проскользнув внутрь, сразу попадаю в узкий коридор. Поднимаю свечу и замечаю картины на стенах.

На первых трех изображены люди, которых я не узнаю, – одна девочка и два мальчика постарше. Но стоит мне дойти до конца коридора, и я замираю как вкопанная, а мои глаза медленно расширяются от шока и неверия.

Даже будь у меня сомнения в правдивости моих снов, теперь они полностью развеялись.

На картине изображены пять человек – целая семья.

Элизабет и Амон на заднем плане с любовью смотрят на художника, который пишет их портрет. Его рука лежит у нее на плечах, и он крепко прижимает ее к себе, – без сомнения, скандально для той эпохи. Ее голова лежит у него на груди, а лицо озарено неподдельным счастьем.

– Боже, да мы же похожи как две капли воды, – выдыхаю я, внимательно изучая ее черты. Те же голубые глаза, темные волосы и бледное лицо.

Приблизившись еще на шаг, я поднимаю свечу повыше, чтобы рассмотреть Амона. И он был так же красив, как я запомнила. Волевая челюсть, точеные скулы, пухлые губы и завораживающие глаза. А еще его неоспоримая физическая мощь: его рост и ширина плеч в самом деле впечатляют.

– Амон, – шепчу я, едва касаясь пальцами картины. – Мой Амон…

Лиззи…

Я в ужасе отшатываюсь и широко раскрытыми глазами оглядываюсь по сторонам. Мое дыхание прерывается.

– Амон… ты здесь?

Улыбка гаснет, когда я не получаю ответа.

Должно быть, это проделки воспаленного разума, потому что я ничего так сильно не желаю, как снова встретиться с ним и сказать, что люблю его. Что, вопреки всему, мое сердце по-прежнему принадлежит ему.

Я опять смотрю на картину. Перед Амоном и Элизабет – трое детей, которых я заметила на предыдущих картинах.

Девочке примерно восемь-десять лет, а мальчики постарше – им около двенадцати.

Кто они?

Элизабет вышла замуж за Джеремию Крида в тысяча семьсот девяносто первом году. А картина, судя по всему, была написана в тысяча восемьсот пятом – в год эпидемии чумы.

Могло ли за это время у них родиться трое детей? Этих детей?

У меня возникает все больше вопросов, но я надеюсь, что смогу найти ответы хоть на некоторые из них.

Сделав еще несколько шагов, я нахожу еще один портрет Элизабет и Амона.

По отдельности их не писали; всегда только вдвоем, всегда в объятиях друг друга и с бесконечной любовью в глазах.

Невыразимая тоска охватывает меня, пока я смотрю на них – на нас. И сразу понимаю, что именно это я и искала на протяжении всей жизни. Вот причина моего беспокойства, которое всегда таилось под кожей, отравляя каждый, даже самый радостный момент.

Все из-за него.

Мне не хватало важной части меня самой.

Его.

Заставляя себя двигаться дальше, я пересекаю узкую переднюю и прохожу в просторную гардеробную, как из моего сна.

У меня перехватывает дыхание, когда я узнаю некоторые платья, особенно винное, которое надевала тем вечером для него. Протянув руку, провожу по потертому шелку – время совсем не пощадило материал.

В голове всплывают новые воспоминания – впервые наяву, а не во сне. Касаясь пальцами тонкой ткани, я вспоминаю все случаи, когда надевала это платье. И каждый раз делала это для того, чтобы порадовать Амона.

Мы занимались любовью бесчисленное количество раз, когда на мне было это платье, и с каждым разом страсть между нами разгоралась все ярче.

– Амон, – всхлипываю я, слезы текут по моим щекам. – Я скучаю по тебе. Ты нужен мне, – шепчу я.

Но ответа нет.

Повернувшись, я оказываюсь перед стеной с украшениями, которых даже больше, чем было в моем сне. Взяв в руки маленькую красную коробочку, я с трудом открываю ее и мгновенно переношусь в прошлое.

– Ты купил мне еще одну пару сережек? Амон, у меня их более чем достаточно, – мягко упрекнула я, с нежностью глядя на него.

– Но ты любишь украшения, моя Лиззи. А мне нравится дарить их тебе. Неужели откажешь мне в этом маленьком удовольствии?

– Конечно нет. Никогда. Спасибо. – Я наклонилась, поцеловала его и позволила надеть серьги.

Я возвращаюсь в настоящее и не могу сдержать громкого всхлипа, глядя на красивые серьги. Не раздумывая ни секунды, достаю их из коробки и вдеваю в уши – только так могу почувствовать себя ближе к Амону.

Но, перебирая бесчисленные шкатулки с драгоценностями, я нигде не могу найти ожерелье, которое он подарил мне после свадьбы.

Как странно.

Это единственная вещь, которую мне отчаянно хотелось заполучить. И не только из-за того, что она символизировала наши отношения, но и потому, что я что-то почувствовала, когда ожерелье коснулось кожи. Мощный электрический разряд пронзил мое тело, а ожерелье подействовало как своего рода броня.

Каким-то чудом я все же заставляю себя идти вперед, хотя мое сердце жаждет этого единственного украшения.

Может быть, я найду его в другом месте…

Открыв еще одну двустворчатую дверь, я прохожу через небольшую зону отдыха и попадаю в главную спальню.

Супружеская комната, кажется, занимает все крыло. И поражают не только ее размеры, но и необычный дизайн.

Все вокруг покрыто пылью, поскольку сюда не заходили десятилетиями, если не больше, но обстановка сохранилась в том же виде, в каком мы ее оставили.

Не знаю, почему так уверена в этом. Но когда рассматриваю мебель и разбросанные вокруг вещи, у меня возникает сильное чувство дежавю.

Все здесь выдержано в красных и золотых оттенках. Стены, мебель, даже кровать.

Подойдя к ней, я протягиваю руку и касаюсь красного покрывала. В голове тут же проносятся образы того, как мы, прижавшись друг к другу, занимаемся любовью. Вспышки нашего временного счастья, когда были только мы одни.

Амон и Лиззи. Муж и жена. Возлюбленные.

Горло болезненно сжимается, и я оплакиваю все то, чего лишилась.

– Кто сделал это с нами, Амон? – всхлипывая, спрашиваю я. – Кто разрушил наше счастье?

И самое главное, кто убил меня?

Если не Амон, то кто?

Прогуливаясь по комнате, я дотрагиваюсь до каждой мелочи, и в сознании всплывают новые фрагменты из прошлого, но они не дают мне никакой ясности. Я вижу лишь разрозненные обрывки счастливых мгновений, но никак не могу соединить их в связную и последовательную историю. Хотя именно это мне сейчас нужно больше всего – разобраться в происходящем.

Я подхожу к коричневому деревянному сундуку, стоящему рядом с кроватью, и медленно открываю его. В лицо летит пыль, и я начинаю кашлять. Вытерев глаза тканью блузки, заглядываю внутрь.

– Нет… – шепчу я, опуская руку внутрь. – Этого не может быть…

И все же это так.

В сундуке десятки, если не сотни писем. И все они написаны явно мужским почерком.

Письма от Амона.

Они все здесь.

Усевшись на пол, я осторожно ставлю свечу в сторонку и просматриваю несколько писем.

Если раньше я только всхлипывала, то сейчас, читая его драгоценные слова, не могу удержаться от рыданий.

Навеки твой,

Амон

Буквы точно такие же, как я видела в своих снах, что еще раз подтверждает правдивость видений. Но сейчас, держа их в руках, я не могу справиться с чувствами, и отчаяние буквально поглощает меня.

– Амон, Амон, – повторяю я его имя между безудержными рыданиями.

Письма свидетельствуют о его любви и терпении. О том, как нежно он заботился обо мне.

Для меня, находящейся на грани отчаяния, каждое слово подобно манне небесной; каждая строчка словно приближает меня к нему и направляет к истине.

Не знаю, сколько времени провожу за чтением писем. Не в силах удержаться, разворачиваю каждое из них, всматриваюсь в его удивительный почерк и представляю, как он сидит за столом и медленно, старательно выписывает каждую букву.

Представляю, как мой прекрасный Амон подносит перо, пачкая лист чернилами так же, как пометил своим присутствием саму мою сущность.

И точно так же, как запечатлел эти слова на бумаге, он запечатлелся во мне.

Безвозвратно.

Навечно.

На свету, пробивающемся сквозь занавески, танцуют пылинки в воздухе. Уже наступает рассвет, а я не готова пока покинуть это место. Не сейчас, когда здесь все еще хранится частичка Амона.

Подняв глаза навстречу лучам солнца, я внезапно вспоминаю про балкон.

Аккуратно складываю письма обратно в сундук, закрываю его и задуваю свечу, оставляя ее на полу. Затем поднимаюсь, медленно прохожу в другой конец комнаты, раздвигаю шторы и выглядываю наружу.

Передо мной предстает скудно обставленный балкон средних размеров: всего два стула, маленький столик и множество синих цветов, которые каким-то образом все еще живы.

Мои глаза расширяются от удивления.

Проводя пальцем по столу, я обнаруживаю толстый слой пыли, покрывающий не только его, но и все остальное на балконе. Здесь нет абсолютно никаких следов чьего-либо недавнего присутствия.

Но несмотря на это, цветы благоухают жизнью.

Я озадаченно хмурюсь и опускаюсь на колени, чтобы поближе их рассмотреть.

Меня всегда восхищали цветы и растения. К несчастью, в сиротском приюте и в школе-интернате Сент-Расселе мне удалось найти всего лишь пару книг по ботанике, поэтому мои знания довольно скудны.

Тем не менее эти цветы невозможно не узнать – любой бы узнал.

Незабудки.

Они свежие и прекрасные, ни один цветок не завял, и я понимаю, что кто-то должен был ревностно заботиться о них.

И я даже знаю кто.

Амон.

Каким-то чудом он сохранил цветы живыми. Даже находясь в ловушке, он направлял на них свою силу.

– Я тебя не забыла, – шепчу я, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. – И никогда не смогла бы забыть. Даже когда не помнила тебя, я знала, что скучаю, что мне не хватает частички самой себя. Как я могла забыть тебя, когда ты часть меня? – тихо признаюсь я и срываю маленький цветок, чтобы вплести в волосы.

Я медленно встаю, слегка пошатываясь, и поворачиваюсь к зимнему саду внизу. В голове снова всплывают воспоминания о прошлом.

Положив руки на каменный парапет, я подаюсь вперед, чтобы полюбоваться захватывающим видом, который кажется еще более прекрасным в лучах медленно восходящего солнца, чьи оранжевые блики купают меня в чистейшем свете.

Закрыв глаза, я втягиваю холодный воздух и теряюсь в мгновении, в месте, которое хранит в себе самое дорогое воспоминание о нашей свадьбе.

Неведомое прежде жуткое спокойствие охватывает меня, проникая глубоко внутрь и затрагивая саму душу. Нежные как перышко прикосновения ласкают мои щеки, пока тепло солнца омывает меня.

Я так и стою, держась за парапет и давая волю своим мыслям. Они свободно блуждают в попытке выудить из глубин памяти еще больше картин прошлого.

Я хочу – нуждаюсь – в Амоне. В нашем совместном прошлом. В былом счастье.

И я открываю душу как никогда раньше, почему-то точно зная, что по ту сторону буду в безопасности.

Запрокинув голову, я облокачиваюсь на парапет. Шум океана становится громче, когда вода бьется о скалистый берег, прежде чем отступить, – вечное, бесконечное движение.

Вдалеке кричат чайки, и такие разные звуки раннего утра окутывают меня.

Но едва я укрепляюсь в настоящем, как вдруг переношусь в другое время.

Пейзаж очень похож. Балкон на самом краю скалистого утеса, нависающий над океаном. Но я сразу понимаю, что это совершенно другое место.

Обернувшись, замечаю, что мебель здесь другая, а сам балкон гораздо меньше – на нем могут разместиться только два человека, да и то с трудом. Сделав шаг вперед, я попадаю в комнату и с удивлением обнаруживаю, как скудно она обставлена.

В центре стоит кровать, а рядом с ней – комод. В дальнем конце есть стол и стул, что говорит о том, что здесь живет только один человек.

Ноги сами несут меня в комнату, но я не останавливаюсь. Открываю дверь и шагаю по короткому коридору, прежде чем спуститься по винтовой лестнице. Жилье маленькое, словно рассчитанное на уединение, вдали от остальных.

Спустившись по ступеням, я смотрю по сторонам: слева находятся две комнаты, а справа – стеклянные двери.

Подгоняемая любопытством, иду направо, распахиваю стеклянные двери и выхожу на яркий солнечный свет.

Инстинктивно щурюсь и прикрываю рукой глаза. Они слезятся от ослепительного света, и только когда немного привыкают, мне удается разглядеть окружающую обстановку.

Это… зимний сад.

Великолепный сад.

Он размером с целый двор, но со всех сторон его окружают стены, а свет проникает через стеклянный потолок.

Повсюду тянутся бесчисленные ряды цветов и растений, в том числе лекарственных.

Однако мой взгляд устремляется в правый угол, заметив красивый голубой оттенок. Незабудки.

Я присаживаюсь на корточки перед ними и протягиваю руку, чтобы коснуться их шелковистых лепестков.

Вопросы продолжают терзать разум. И хотя я вижу нечто совершенно незнакомое – нечто, что, очевидно, принадлежит моему прошлому, – я никак не могу вспомнить, что все это значит.

Где я? Что это за место? И почему оно такое уединенное?

Достав носовой платок, я бережно обтираю им каждый цветок, но действие кажется каким-то чужим и неестественным для меня.

Именно тогда я осознаю, что не сама двигаюсь по саду. Я просто нахожусь в чужом теле, подглядывая за прошлым.

Я тщательно ухаживаю за каждым цветком, следя за тем, чтобы все они были чистыми, здоровыми и хорошо увлажненными.

Я настолько погружаюсь в монотонную работу, что внезапный скрип заставляет меня вздрогнуть.

Вскакивая на ноги, я прижимаю руку к груди и чувствую, как бешено колотится сердце. Не могу с уверенностью сказать, от страха это или любопытства.

– Покажись! – кричу я, и мой голос эхом разносится по замкнутому помещению.

Меня поражают акцент и звучание слов. Это не мой родной язык, но я все равно хорошо понимаю речь.

Я слышу медленные, глухие шаги. Затем поворачиваюсь ко входу, из которого недавно пришла сама, и мои глаза расширяются при виде внушительной фигуры, направляющейся прямо ко мне.

– Ты хорошо о нем заботишься. – Мужчина кивает на цветок, а его глаза сверкают, словно он рад меня видеть.

– Подарком всегда нужно дорожить, – отвечаю я с раздражением, хотя внутри уже разливается тепло при одном лишь взгляде на него. – Что ты здесь делаешь, Амон? – тихо спрашиваю я, чувствуя, как учащается пульс, когда он ускоряет шаг и оказывается передо мной.

Он одет в строгий костюм: черный шелк в сочетании с кожей создают поистине убийственный образ. И все это украшено костями – тем немногим, что осталось от его величайших противников.

Он выглядит потрясающе, и я не могу оторвать от него глаз.

В том, как он держит голову, сквозит тихая гордость, а вокруг него витает смертоносная аура. Он идет таким непринужденным неторопливым шагом, как будто мог бы уничтожить весь мир, если бы захотел.

– Я здесь ради тебя, милая Села, – тихо отвечает он.

Но ответить я не успеваю, потому что снова возвращаюсь в настоящее, корчась от боли после неожиданного рывка. Мое дыхание прерывистое, а сердце разрывается на части, когда я тянусь к Амону, но не нахожу его.

– Амон, – шепчу я голосом, полным страдания, а из глаз снова текут слезы.

Не знаю, когда и где это происходило.

Но уверена в одном: мои чувства к нему никогда не менялись.

И тогда, и сейчас я видела в нем воплощение всех моих девичьих грез и детских фантазий. Я видела в нем искусного убийцу, но также знала и другую его сторону, скрытую от остального мира.

Амон д'Артан был не просто убийцей.

Он был самым нежным любовником – моим любимым.

Чувствуя себя еще более одинокой и покинутой, я сажусь на пол, прижимаю колени к груди и начинаю раскачиваться, не переставая думать лишь о нем и о той ситуации, которая грозила свести меня с ума.

Что мне теперь делать? Как помочь ему, если я даже не знаю, что творится вокруг меня? Если не знаю саму себя?

Солнце поднимается все выше, и я вдруг осознаю, что нужно вернуться в свою комнату, пока не проснулись остальные. Меньше всего мне хочется, чтобы Рианнон догадалась о моих сомнениях.

И все же я никак не могу утихомирить бурю, поселившуюся внутри.

Если Амон ничего не может мне рассказать, значит, придется все выяснить самой. И боюсь, ответы на мои вопросы скрываются во снах и видениях. Только благодаря им я смогу глубже погрузиться в прошлое и понять скрытые истины.

Если я сумею выяснить, кто меня убил, возможно, найду и выход из этой ситуации.

Приняв решение, я забираюсь обратно в постель, закрываю глаза и заставляю себя уснуть.

– Мне что, на руках тебя из постели вытаскивать? – шепчет мне на ухо насмешливый голос несколько часов спустя. Вопреки всем моим усилиям, сон так и не пришел.

– Что ты здесь делаешь?

Я резко открываю веки и встречаюсь взглядом с нависшим надо мной Калебом.

На его губах играет улыбка, при виде которой мое сердце замирает. А в душе открывается огромная дыра, потому что я оказываюсь перед еще одной дилеммой.

Я люблю Амона. Даже не представляла, что вообще способна на столь сильную любовь. Но в то же время не могу отрицать своих чувств к Калебу. Несмотря ни на что, он завоевал мое сердце своей непоколебимой поддержкой.

И не стоит также забывать, что я приняла предложение Калеба, а не Амона.

Почему же мне тогда кажется, что я предаю Амона?

И чем дольше размышляю об этом, тем сильнее меня гложет чувство бессилия. Но в одном я уверена точно. Я не могу выйти за Калеба, не могу продолжать отношения с ним. Не после всего того, что узнала. Осталось только найти подходящий момент и сообщить ему об этом.

– Пойдем. У меня для тебя особый сюрприз. – Калеб подмигивает и сдергивает с меня одеяло.

Внезапно в памяти всплывает образы с прошлой ночи, и мои щеки вспыхивают от смущения. Что ж, по крайней мере, в этот раз я одета.

– Хороший сон – залог женской красоты, знаешь ли, – ворчу я, выбираясь из постели и натягивая туфли.

– Стань ты еще красивее, Дарси, родная, у меня бы случился сердечный приступ, – нежно говорит он.

– Ты очарователен, – отвечаю я, качая головой, хотя от его слов у меня на душе становится теплее.

Не давая мне окончательно проснуться, Калеб берет меня за руку и ведет к выходу из дома.

Несмотря на мое недавнее решение, тело предательски реагирует на его близость: по коже бегут мурашки, а сознание заполняется мыслями о нем.

Можно ли испытывать одновременно к двум мужчинам столь сильное влечение? А любовь? Сколько бы я ни размышляла об этом, сколько бы ни сравнивала Калеба и Амона, какая-то часть меня хочет их обоих.

Можно ли любить сразу двоих?

Но стоит только этой мысли возникнуть в голове, и я ругаю себя. Как можно быть такой непостоянной?

– Вот, – внезапно произносит Калеб, отвлекая меня от раздумий.

– Что это? – Я растерянно моргаю.

– А на что похоже, глупышка? Это же пикник, – отвечает он, а потом подхватывает меня на руки и осторожно укладывает на расстеленное покрывало. – Я приготовил все твои любимые закуски и напитки. Поскольку сегодня у меня нет никаких неотложных дел, я захотел провести день со своей невестой, – заявляет он и наклоняется поцеловать меня в щеку.

Я теряю дар речи, отчаянно пытаясь уловить суть.

Все разложено идеально: еда, вино, даже пара книг и настольные игры, за которыми можно скоротать время. Калеб и правда слишком, почти чрезмерно заботлив.

Но я, вечно неблагодарная, зацикливаюсь лишь на одном слове. Невеста.

– Вот, – говорит Калеб, поставив передо мной две тарелки с разнообразными сырами изысканных сортов, ветчиной и овощами. – А еще я купил твой любимый хлеб, – продолжает он и достает из сумки французский багет. Затем берет нож и начинает нарезать его для меня на маленькие кусочки.

– Ты такой милый, – улыбаюсь я.

– Недостаточно, – отвечает он грубоватым голосом. – Моя главная цель – сделать так, чтобы каждое мгновение твоего дня было приятным независимо от обстоятельств.

Я приподнимаю бровь и уже собираюсь ответить ему, но Калеб подносит к моим губам закуску. Он положил на хлеб сыр и ломтик салями и украсил все это кусочком красного перца.

Я открываю рот и позволяю ему покормить себя.

– Нужно заботиться о своем здоровье, родная. В последнее время ты плохо ешь, я прав?

Мои щеки краснеют от его замечания.

Из-за сильного стресса я и правда могла пару раз забыть о еде.

– Я ем, когда голодна, – бормочу я.

– Скорее когда вспоминаешь, а это не слишком полезно для тебя. Ты уже похудела.

Мои глаза расширяются.

– Невежливо указывать на вес женщины, – мягко упрекаю его, стараясь не зацикливаться на его словах.

Но все равно осматриваю себя, задаваясь вопросом, так ли это. Загруженная проблемами и волнениями, я не обращала внимания на то, как сидит на мне одежда. Но теперь, когда он упомянул об этом, я невольно задумываюсь, а не находит ли он это непривлекательным.

Потом вспоминаю, что он с первой встречи постоянно кормил меня и уговаривал попробовать разные лакомства. Может быть, он любит пышные формы?

Калеб отстраняется и в замешательстве моргает, видимо, осознав свою оплошность.

Румянец заливает его щеки, и он на мгновение замирает, не находя слов для ответа.

– Я не хотел тебя обидеть, – бормочет он, крепко сжимая мою руку. – Меня не волнует твой вес, Дарси. Я забочусь лишь о тебе. Поэтому должен следить за твоим здоровьем и правильным питанием. Я знаю, что ты иногда забываешь о себе, когда поглощена другими делами.

В его голосе слышится столько искренности, что я не могу не встретиться с ним взглядом.

Неужели он успел так хорошо изучить меня за такое короткое время? Калеб всегда заботится обо мне, всегда готов прийти на помощь. Почему от одной только мысли об этом мое сердце бьется чаще, а грудь сжимается от столь знакомого ощущения?

Подобные чувства непозволительны, но я ничего не могу с собой поделать.

– Прости меня. Я не это имел в виду, правда, – повторяет он.

– Все в порядке, – киваю я.

– Я серьезно, – добавляет Калеб, чтобы у меня не осталось никаких сомнений.

Придвинувшись ближе, он притягивает меня к себе, проводит рукой по спине и кладет мою голову себе на плечо.

– Знаешь, почему я влюбился в тебя? – тихо спрашивает он, уткнувшись в мои волосы.

Я качаю головой.

– Твое сердце, – говорит он, и я чувствую его улыбку. – У тебя чистейшая душа, родная. Я никогда не встречал никого добросердечнее тебя. Ну кто бы стал спасать чертова кота из огня, вместо того чтобы спасаться самой? – усмехается он.

Я замираю.

Откуда… откуда он узнал? Я ничего ему не рассказывала. Он ведь даже никогда не встречался с Мистером Мяу. Так как вообще узнал об этом, если его там не было?

Если только…

По телу бегут мурашки, когда в душе зарождается зловещее предчувствие.

Боже милостивый, мог ли он быть как-то причастен к пожару?

Калеб продолжает говорить, восхваляя меня, но я его почти не слушаю, потому что сомнения затуманивают мой разум.

Мог ли он поджечь дом, чтобы заставить меня переехать в поместье Хейлов?

В конце концов, он настаивал именно на этом.

– Так что поверь мне, я влюбился не в твою внешность, Дарси. Хотя, должен признать, ты самая красивая женщина на свете, – усмехается он, и я заставляю себя улыбнуться.

– Спасибо, – бормочу я.

Но продолжить не успеваю – в воздухе раздается громкий треск.

Калеб застывает.

– Мы ведь еще на земле Хейлов, нас должны защищать обереги Рианнон, – нахмурившись, произносит он.

– Давай выясним, что происходит, – предлагаю я и, не дав ему возразить, вырываюсь из объятий, вскакиваю на ноги и спешу на шум. Я готова делать что угодно, лишь бы избавиться от неприятного осадка, оставшегося после его признания.

Боже, надеюсь, это просто паранойя и Калеб не имеет к пожару никакого отношения.

А если все же имеет?

– Дарси! Постой! – окликает меня Калеб. – Не…

Он так и не заканчивает фразу, потому что я уже замираю на месте, шокированная представшим передо мной зрелищем.

– Дарси, – тяжело выдыхает он, догоняя меня и хватая за руку.

Но затем смотрит вперед и видит то же, что и я.

Рианнон стоит у больших ворот поместья, прямо напротив мистера Николсона.

Они кричат друг на друга, как вдруг из трости мистера Николсона вырывается лазерный луч и летит в Рианнон.

– Старый козел, – ругается она, прежде чем ее окутывает щит.

Подобно зеркалу, он отражает лазерный луч. И тот, вот проклятье, летит… на нас.

– Ложись! – кричит Калеб, толкая меня на землю.

Однако луч тоже устремляется вниз, и когда Калеб издает низкий, полный боли стон, я понимаю, что тот попал в него.

– О боже, боже. – Я в панике начинаю ощупывать его тело. – Ты в порядке? Ты…

– Я… – Его лицо искажено от боли, а глаза плотно зажмурены. Он нависает надо мной, упираясь ладонями в землю по обе стороны от моей головы, но с трудом удерживая вес собственного тела.

– Тебе больно. Боже, Калеб…

– Нет, – выдавливает он. – Это… временно. – Он стискивает зубы, шумно дыша и изо всех сил стараясь взять себя в руки.

Но когда он открывает веки, меня поражает цвет его глаз: они вдруг стали темно-красными.

Нет… Это просто игра теней…

– Дарси! – выкрикивает Рианнон, направляясь ко мне, а мистер Николсон следует за ней.

Быстро взяв себя в руки, Калеб выпрямляется и помогает мне подняться на ноги.

– Ты не ушиблась? – спрашивает Рианнон, и в ее голосе слышится беспокойство.

– Ты ведь не ушиблась, верно? – повторяет мистер Николсон.

– Нет. – Я натянуто улыбаюсь. – Я в порядке.

– Это все твоя вина, – огрызается Рианнон на мистера Николсона. Ее руки окутывает странное желтое сияние, после чего она мощным ударом швыряет его в дерево.

Я подпрыгиваю, распахнув глаза от шока.

– Чертова мегера! – кричит мистер Николсон.

Когда он поднимается, на его белой рубашке расплываются красные пятна, а на лбу, у самой кромки волос, виднеется глубокая царапина. Но он, кажется, в полном порядке.

Мистер Николсон медленно выпрямляется и крепче сжимает трость, полностью накрывая ладонью набалдашник. И его раны заживают прямо у меня на глазах.

Я бросаю обеспокоенный взгляд на Калеба, но тот медленно качает головой. Его губы плотно сжаты, а лицо напряжено.

– Пора бы уже запомнить, что ты не можешь причинить мне боль, Рианнон, – усмехается мистер Николсон.

– О, исцеляйся сколько угодно, я просто продолжу тебя атаковать. Посмотрим, надолго ли тебя хватит. – Она ухмыляется и снова призывает магию в ладони, так что воздух гудит от энергии.

– Я пришел повидаться с Дарси, а не со старой озлобленной каргой вроде тебя, – выплевывает мистер Николсон ей в лицо, а его глаза так и светятся злобой.

– Но чтобы увидеть ее, тебе придется иметь дело со мной, – с вызовом отвечает Рианнон, вставая между нами и формируя тот же щит, что и раньше.

– Что ж, ладно, – бросает тот с отвращением, а потом прижимает трость к груди и закрывает глаза.

– Дарси, иди в дом! – кричит Рианнон.

Внезапно небо затягивается тучами, и вспышки молний пронзают некогда ясный день.

Я замираю как вкопанная, не в силах отвести взгляда от мистера Николсона и клубящейся вокруг него энергии.

Его глаза резко распахиваются; в радужках мелькают, смешиваясь между собой, синие и белые всполохи, когда он швыряет молнию в сторону Рианнон.

В тот же момент Калеб хватает меня за руку и тянет к дому.

– Но…

– Сейчас лучше убраться от них подальше, – твердо говорит он.

Добежав до дома, он затаскивает меня внутрь и закрывает за нами дверь.

Снедаемая любопытством, я подхожу к окну, чтобы понаблюдать за схваткой Рианнон и мистера Николсона. Их силы практически равны, но с той лишь разницей, что один из них может исцеляться, а другая – нет.

– Не знала, что у мистера Николсона тоже есть способности, – рассеянно замечаю я, пока тот продолжает метать молнию.

Калеб хмыкает, вставая рядом и обнимая меня за плечи в собственническом жесте.

– Но как это возможно? – Я внезапно хмурюсь. – Если он мой дедушка, а дар передается только по женской линии, то откуда он взялся и у него тоже?

– А сама как думаешь?

– Значит, у моей бабушки тоже должны были быть способности.

Калеб улыбается, уткнувшись носом в мои волосы.

– Или же они были только у нее, – задумчиво шепчет он.

Я хмурюсь, пытаясь понять, о чем он говорит – или, скорее, чего недоговаривает.

Я продолжаю наблюдать за нескончаемой схваткой, морщась каждый раз, когда Рианнон своей магией отбрасывает мистера Николсона в сторону. Но в этот раз ее удар настолько силен, что трость выскальзывает у него из рук и отлетает в траву.

Он с трудом поднимается на ноги, шатаясь и едва сохраняя равновесие.

Даже издалека я замечаю, что у него серьезная рана на виске. Правда, сейчас она заживает не сразу, а только обильно кровоточит.

Он медленно пробирается к трости, пытаясь уклоняться от атак Рианнон.

Но самое поразительное в том, что в этот момент не только небо внезапно прояснилось, но и мистер Николсон больше не призывает ни одной молнии.

– Трость, – шепчу я, когда меня осеняет. – В ней источник его силы.

Калеб кивает.

– Смотри, – говорит он, и я вижу, как мистер Николсон наконец хватается за трость.

Раны на его теле мгновенно заживают, а силы, похоже, вновь возвращаются.

– Это магический артефакт? Но что способно наделять своего хозяина такой огромной мощью?

– Именно, – хмыкает Калеб, не отводя холодного взгляда от мистера Николсона.

Подняв голову, я удивленно моргаю. От Калеба буквально исходят неприкрытая ненависть и гнев, и все они направлены на мистера Николсона. Излучаемая им злоба витает в воздухе вокруг нас, оставляя горький привкус у меня на языке.

Каким-то образом я догадываюсь, что здесь кроется нечто личное. С самого начала Калеб был против него, хоть и никогда не называл причины. Лишь намекал, что не выносит его, но до этого никогда так открыто не выражал враждебность.

Напрашивается только одно объяснение.

– Что он сделал? – шепчу я в ужасе. Никогда Калеба таким еще не видела. – Как навредил тебе?

– Укусил руку, которая его кормила. – Он замолкает, и его челюсть напрягается. – И украл самое дорогое, что было в моей жизни.

Ближе к вечеру я встретилась с Рианнон в гостиной. Их схватка с мистером Николсоном закончилась ничьей, и он неохотно покинул поместье, когда на подмогу Рианнон пришли остальные Хейлы.

Калеб тем временем, извинившись, ушел по своим делам, так что мне, похоже, предстояло пообщаться с его бабушкой одной.

Я с трудом сглатываю и натягиваю на лицо улыбку.

– Я сожалею о случившемся. – Рианнон поджимает губы. – Не думала, что Арчибальд станет искать тебя здесь. Но, учитывая твои редкие визиты в город, он, видимо, совсем отчаялся.

– Катрина говорила, что Хейлов и Николсонов связывает давняя вражда. Но мне показалось, тут замешано нечто личное, – отвечают я.

Ее лицо мрачнеет, и она подносит ко рту стакан с водой, чтобы сделать большой глоток.

– Здесь много всего. Я старая женщина, Дарси. И живу здесь уже давно. Но Арчибальд? Он появился тут задолго до меня. Всегда ждал. Всегда выискивал слабые места.

– Задолго до вас?

Конечно, Рианнон прекрасно выглядит для своих девяноста лет, но у меня почему-то сложилось впечатление, что мистер Николсон моложе ее.

– Я так понимаю, ты с ним уже говорила? – осторожно спрашивает она.

– Один раз. Он упомянул, что знал мою мать, и я хотела задать ему пару вопросов.

Она издает сухой смешок.

– В самом деле? – Она качает головой. – Что ж, полагаю, он знал твою мать не лучше, чем кто-либо в городе.

– Что вы имеете в виду? – Я хмурюсь, не понимая, на что она намекает.

– Дай угадаю, дитя мое. Он сказал, что является твоим родным дедушкой, не так ли? Что вы кровные родственники и поэтому он просит твоей помощи?

Я хмурюсь еще сильнее.

– Значит, он солгал?

Ее правая щека дергается, а губы кривятся в усмешке.

– Нет, – усмехается Рианнон. – Он не солгал. Но вряд ли упоминал о матери Лизетт, я права?

Я медленно качаю головой.

Рианнон встает со стула, подходит к комоду и достает из ящика небольшой фотоальбом, после чего протягивает мне.

– Фотографии сделаны в двадцатые годы, – говорит она, побуждая меня просмотреть их.

Я с некоторым опасением открываю альбом, и при виде снимка на первой же странице мои глаза расширяются от удивления.

– Это…

– Лизетт и Коннор в юности.

– И о чем это говорит?

– Они брат и сестра. – Она поджимает губы. – Двоюродные.

Я переворачиваю страницу и нахожу еще одну фотографию моей матери, но уже с Рианнон. Они обе выглядят намного моложе, а их сходство просто поразительно.

– Лизетт – твоя дочь, – шепчу я, в ужасе поднимая на нее глаза. – А ты – моя бабушка.

Что делает нас с Калебом родственниками…

Рианнон с горечью кивает.

– Признаю, я кое-что скрыла от тебя. Но лишь потому, что для нашей семьи это болезненная тема. – Она тяжело сглатывает. – Как я уже говорила, Лидия Хейл предвидела твое рождение и то, что именно ты изгонишь зло из Фейридейла. Но есть еще кое-что. – Она глубоко выдыхает, поджав губы. – Твоя кровь все равно что источник силы, Дарси. Вот почему тот монстр и горгульи пришли за тобой. Вот почему ты нужна нам для ритуала так же сильно, как Арчибальду для его собственных гнусных целей.

Я киваю. Я уже слышала это от Фионы, но даже и предположить не могла, что моя кровь может пригодиться и для ритуалов. Полагала, что она наделяет силой лишь демонов.

– Арчибальд знал о видениях Лидии. Он вычислил, когда ты родишься и у кого. Поэтому позаботился о том, чтобы привязать тебя к себе и сделать полезной.

– Привязать себя ко мне? О чем вы говорите?

Губы Рианнон дрожат.

– Зачатие Лизетт произошло против моей воли, – тихо признается она. – И у меня есть все основания полагать, что твое тоже.

Я открываю и закрываю рот, не в силах подобрать слов.

– Хотите сказать, что мистер Николсон изнасиловал вас, чтобы вы забеременели моей матерью, а затем заставил мистера Пирса сделать то же самое с ней?

Она кивает и переводит полный боли взгляд на окно; ее руки, лежащие на коленях, дрожат.

С самой первой встречи Рианнон казалась мне уравновешенной и спокойной, поэтому так непривычно видеть ее взволнованной. Несмотря на мое недоверие к ней и ту ложь, которой она кормила меня раньше, сейчас я уверена, что она говорит правду.

– Он надеялся, что родственная связь побудит тебя примкнуть к его делу.

– Тогда почему он не пришел за мной раньше? Зачем ждать, пока я сама приеду в Фейридейл?

Ее губы растягиваются в сардонической улыбке.

– Он не может покинуть Фейридейл, – признается Рианнон. – Когда Лизетт забеременела, она понимала, какое будущее ждет ее в Фейридейле. И не хотела такой жизни для тебя. Не хотела, чтобы Арчибальд или мы как-то влияли на тебя, поэтому решила, что единственный способ дать тебе шанс на нормальную жизнь – это уехать отсюда. Так она и исчезла. А зная, что Арчибальд непременно последует за ней, я попросила свой ковен помочь сотворить заклинание и заманить его в ловушку.

– Но он все равно нашел меня. С помощью мистера Воана.

– Да. Своей крысы, – усмехается она.

– Полагаю, никакого наследства нет? – сухо спрашиваю я.

Рианнон усмехается.

– О, этот изощренный план он придумал, только чтобы заманить тебя в город. Включая попытку инсценировать смерть Лео. – Она качает головой, в уголках ее глаз появляются морщинки от смеха. – Но, отвечая на вопрос, наследство твое, если выполнишь условие. Завещание – это все же юридический документ, да и Лео не был бедным человеком.

Я удивленно приподнимаю брови. Почему-то я ожидала, что все это тоже окажется одним большим обманом. Но если я получу деньги…

Соберись, Дарси! Лучше подумай, как освободить Амона и выжить. Кроме того, учитывая способности Амона, что такое миллион долларов? Зачем вообще нужны деньги?

– Но зачем ему писать завещание, чтобы заманить меня сюда? – задумчиво спрашиваю я. – И почему именно сейчас?

– Время Арчибальда на исходе. Без твоей помощи он просто угаснет, – объясняет Рианнон.

– Что вы подразумеваете под «моей помощью»?

– О, так он тебе не сказал? – смеется она. – Я думала, он уже нашел способ намекнуть тебе на свои планы.

– Он сказал лишь, что не верит в эффективность вашего ритуала, способного убить Амона. И что вы напрасно подвергнете риску жизни сильных ведьм.

Рианнон мгновение смотрит на меня не моргая. Затем откидывает голову назад и смеется.

– Он правда так сказал? О господи, вот ведь ублюдок. – Она продолжает смеяться, схватившись за живот.

Я лишь смотрю на нее, совершенно не разделяя ее веселья.

Наконец она успокаивается и вытирает слезы, выступившие в уголках глаз.

– Ему нет дела ни до кого, кроме самого себя. И ему уж точно наплевать и на наш ковен, и на возможные жертвы.

– Тогда какова его цель? Зачем он все это делает?

– Потому что он умирает.

– Умирает? – повторяю я, хмурясь.

– Когда он впервые появился в Фейридейле, все сразу почувствовали, что в нем таится что-то злое, что-то очень темное. К сожалению, мы слишком поздно поняли, что он увлекался темной магией: крал жизненные силы людей и использовал их в своих целях.

– Я не понимаю.

– Арчибальд приехал в Фейридейл в восемнадцатом веке, вскоре после моей бабушки и ее мужа.

– Но в таком случае ему…

– Больше сотни лет? Да. Лидия видела его насквозь и всегда просила нас быть осторожными, но никогда не вдавалась в подробности. – Рианнон тяжело вздыхает. – С самого начала он заигрывал с запретной магией, чтобы продлить себе жизнь и получить те способности, которые ты уже видела.

– А исцеление? Как ему это удается?

Она качает головой.

– Я не уверена до конца, но, возможно, это последствия запретной магии. Хотя даже этого мало. Я плохо в этом разбираюсь, но она вроде как разъедает душу, пока от нее ничего не остается. Пролистай до конца. – Рианнон кивает на альбом у меня в руках.

Я послушно открываю последнюю страницу.

И хмурюсь, пытаясь осмыслить увиденное.

– Эта фотография сделана за несколько лет до твоего рождения, на фестивале Фей. На нем присутствовала большая часть жителей. В дальнем углу можешь найти Арчибальда.

– Но… он выглядит лет на двадцать.

Рианнон кивает.

– Он выглядел так, сколько я себя помню. Никогда не старел. Пока… – Она замолкает и встречается со мной взглядом. – Пока не родилась ты. Не знаю, что именно случилось и как это произошло, но он начал стареть, причем в очень быстром темпе. Дошло до того, что он стал похож на деда, хотя еще лет десять назад ты не дала бы ему больше тридцати. Он стареет все быстрее с каждым днем, и я абсолютно убеждена, что он заманил тебя в город, чтобы как-то использовать в своих целях.

– То есть ему нужна моя кровь, – шепчу я, внезапно понимая, почему на меня нападали столько раз.

Она кивает.

– К сожалению, из-за собственной жадности Арчибальду нужна не только твоя кровь, чтобы поддерживать силы. Он хочет большего.

– Большего? Как… – Мои глаза расширяются от понимания. – Амон.

– Он не хочет изгонять демона. Он хочет забрать его силы. И для этого ему тоже нужна ты.

– Но как?

– Пророчество можно толковать по-разному, Дарси. Оно гласило, что ты можешь искоренить зло, обитающее в Фейридейле. Но в нем также говорилось и о том, что ты можешь высвободить его, – печально признается Рианнон. – Мы хотим, чтобы ты помогла нам избавить город от влияния Амона. Арчибальд же хочет выпустить его и забрать силы. Да, мы рискуем своей жизнью, проводя запрещенный ритуал, но альтернатива гораздо, гораздо хуже.

С этими словами она оставляет меня, давая возможность все хорошенько обдумать. Но прежде я успеваю заметить в ее глазах торжествующий блеск. Она уверена, что убедила меня в своей правоте, что теперь я ни за что не стану помогать мистеру Николсону.

Но она и не подозревает, что мне ни до кого из них нет никакого дела. Все мои мысли сосредоточены на освобождении Амона.

Но сначала мне нужно серьезно поговорить с Калебом.

Выяснить, знал ли он о нашей родственной связи или о грязном прошлом Арчибальда и Рианнон.

И все же больше всего я хочу спросить его о глазах.

Впервые после приезда в Фейридейл я не считаю себя сумасшедшей. Все это на самом деле не проделки моего воспаленного разума – и никогда не были.

Тем же вечером я ужинаю у себя в комнате и заполняю блокнот новыми деталями и связями.

Если Рианнон – моя бабушка по материнской линии, то логично предположить, что способности передались мне от матери.

Осталось лишь узнать про Лидию Хейл и Элизабет. Как они были связаны? Действительно ли Лидия приходилась Элизабет – мне – дочерью?

Но, как ни посмотри, все это сбивает с толку.

И хотя в том, что я снова родилась в той же семье, есть своя логика, некоторые детали меня все же смущают.

Как так вышло, что я переродилась с той же внешностью, с тем же даром и, без сомнения, с той же душой? Моя душа не просто переселилась в другое тело. Скорее это я вернулась в то же тело, с теми же способностями и воспоминаниями, которые просто мне недоступны, словно скрытые невидимой преградой.

Может, я и не сильна в колдовстве, генетике или той же реинкарнации, но ситуация кажется мне довольно странной.

А еще есть Села.

Кто она?

Я массирую пальцами виски, пытаясь привести мысли в порядок.

И ситуацию не облегчает то, что у меня есть сильные чувства к Калебу, который, формально говоря, является моим… троюродным братом?

Очевидно, я так же плохо разбираюсь и в генеалогии.

Ясно одно: наша романтическая связь совершенно неуместна, и мне нужно поговорить с ним как можно скорее. Хотя у меня еще много сомнений на его счет.

Я записываю все вопросы, и последний из них особенно не дает мне покоя.

Почему Рианнон только сейчас рассказала, что мы родственники?

Разве об этом не говорят при самой первой встрече? Она не проявляла ко мне ни любви, ни материнского участия, что, конечно, можно объяснить ее ненавистью к Арчибальду и тем, что она сама забеременела в результате изнасилования. Но в то же время я нахожу странным, что она не попыталась связаться со мной напрямую. Ни когда я приехала в Фейридейл, ни позже.

Рианнон медленно, шаг за шагом, подбиралась ко мне, при этом сохраняя в тайне свое происхождение и наше родство.

Но почему?

Неужели она боялась, что я узнаю о своей связи с Элизабет и Амоном? Боялась, что это знание исказит мое восприятие? Вполне возможно, учитывая, что с самого начала она выставляла Элизабет безвольной жертвой, попавшей под чары Амона, – той, кого он уничтожил в своем стремлении заполучить еще больше власти. А поскольку я раскрыла ее ложь о смерти Элизабет, не могу не думать о том, что еще она скрывает от меня или просто представляет в выгодном для себя свете.

То же самое касается и мистера Николсона. Я чувствую, что Рианнон говорит о нем некоторую правду, но не могу полностью списать его со счетов.

На данный момент и Рианнон, и мистер Николсон хотят убедить меня занять их сторону, и это возвращает меня к исходной точке.

Я часами сижу над блокнотом, скрупулезно изучая крупицы полученной информации и пытаясь прийти хоть к какому-то выводу. Но в итоге просто топчусь на месте, строя недостоверные предположения и обрекая себя на провал, если рискну на них положиться.

– Проклятье, – вздыхаю я и откладываю ручку.

Головная боль усиливается от менструальных спазмов, и, чтобы расслабиться, я решаю принять горячую ванну. Помывшись, переодеваюсь в удобное платье и отправляюсь на поиски Мистера Мяу.

Он весь день где-то пропадает, и я переживаю, а не отправился ли он на поиски других крыс.

– Мистер Мяу, – тихо зову я, стараясь никого не разбудить.

Освещая себе путь свечой, я осматриваю весь этаж, недоумевая, куда он мог так внезапно деться. С другой стороны, котик постоянно то появляется, то пропадает из дома. Может быть, он просто дикий и не любит жить в замкнутом пространстве.

Продолжая поиски, я то и дело возвращаюсь мыслями к словам Калеба о Мистере Мяу и пожаре. Как он вообще мог узнать об этом, если в доме никого не было, кроме меня, – не считая Мистера Мяу (но он же кот!)?

И не стоит забывать о еще одной маленькой – или не очень – проблеме с глазами Калеба.

Уже не в первый раз я замечаю, как они меняют цвет. И хотя раньше ему легко удавалось убедить меня, что мне все привиделось, теперь я в этом сомневаюсь.

Я больше не считаю себя сумасшедшей, какой меня все здесь пытались выставить.

Что может означать только одно.

Калеб не тот, за кого себя выдает.

И этому есть только одно объяснение…

Я резко поворачиваюсь, когда тишину ночи пронзает громкий звук. Мелодия такая знакомая, что трогает душу.

Звучит орган из Старой Церкви, и его музыка каким-то образом доносится даже до поместья. Но я знаю, в чем причина.

Амон.

Это его способ призвать меня к себе?

В голове множатся вопросы, но я не обращаю на них внимания. Мое тело действует само по себе, пока я надеваю туфли и накидываю пальто поверх длинного платья.

Я решительно направляюсь к выходу, не задумываясь ни о дальнем расстоянии, ни о том, что в столь поздний час опасно выходить на улицу одной.

Сейчас мной руководит лишь чистый инстинкт. Мой возлюбленный зовет меня, и я не могу не откликнуться на его зов.

В конце концов, разве не об этом я мечтала? Вновь пробраться в Старую Церковь и найти Амона, увидеть его после стольких лет порознь?

Если он зовет меня, возможно, поможет найти вход.

Оказавшись в холодной ночи, я плотнее кутаюсь в пальто и ускоряю шаг, чувствуя, как по спине пробегает дрожь от страха. Руки и ноги тут же замерзают, но виной тому не ледяной ветер, а странное предчувствие надвигающейся беды, от которого мурашки бегут по коже.

И все же я не поворачиваю назад. Вместо этого подхожу к воротам поместья и спускаюсь с холма.

Вскоре вдали появляется церковь, и я едва не плачу от счастья.

Я иду. Дождись меня. Я уже близко.

В ночи разливаются звуки органа, такие чистые и отчетливые, будто музыкальный инструмент находится где-то рядом.

Еще пять минут, и я буду на месте.

Я почти бегу, думая только об Амоне, но все же настороженно осматриваюсь по сторонам. Ощущение чего-то зловещего по-прежнему преследует меня.

В конце дороги появляются два ярких огонька, и я, широко распахнув глаза, замечаю движущуюся в мою сторону машину.

Натянув капюшон на голову, я перехожу на обочину и прячусь за деревом в ожидании, пока та проедет.

Дорога ведет только в одно место.

Поместье Хейлов.

Но кто мог приехать в такой час?

На мгновение мне кажется, что это Калеб, но моя догадка тут же рассыпается – машина совершенно другой марки.

Впереди сидят двое мужчин. Салон тускло освещен, а поскольку автомобиль проезжает мимо меня довольно медленно, я успеваю их рассмотреть.

Мои глаза тут же расширяются, а челюсть отвисает.

Я видела их раньше.

Обоих – хоть и мельком.

Эти двое мужчин навещали Фиону по поручению Верховной власти. Именно они дали ей меч, с помощью которого можно победить Амона.

Но ведь…

Это случилось почти двести лет назад. Они уже давно должны быть мертвы и похоронены, независимо от того, принадлежат они к ковену или Верховной власти.

Если только…

Боже милостивый, почему с каждым мгновением все только усложняется?

Если именно эти двое посещали Фиону в тысяча семьсот девяносто первом году, значит, они далеко не обычные люди.

Одно можно сказать наверняка: они враги.

Когда машина проезжает через ворота поместья, я продолжаю путь. Музыка все еще разносится по воздуху, и почему-то я уверена, что ее слышу только я одна. Иначе бы те мужчины остановились проверить источник шума.

– Амон? – зову я шепотом, останавливаясь перед Старой Церковью, такой же внушительной, какой я видела ее в последний раз. Но если раньше ее вид пугал меня, то сейчас, когда смотрю на нее, меня охватывает глубокая тоска. – Ты здесь, не так ли? – тихо спрашиваю я. – Ты был здесь все это время.

Со всех сторон внезапно налетает ветер, и не успеваю я оглянуться, как дверь распахивается передо мной.

Потрясение обжигает грудь, но я ни секунды не сомневаюсь.

Просто переступаю порог, готовая встретиться со своим возлюбленным.

– Я здесь, – говорю я, пытаясь справиться с бурей эмоций внутри. – Наконец-то я здесь, любовь моя.

Затем все погружается во тьму.