Я просыпаюсь на рассвете.

В доме царит мертвая тишина, и я надеюсь, что остальные не настолько безумны, чтобы вставать в столь ранний час.

И все же, несмотря на усталость после вчерашних событий, я больше не могу уснуть.

Множество мыслей и нескончаемые дилеммы заполняют разум.

Сердце сладко трепещет от предложения Калеба, а я все еще чувствую вкус его поцелуя на губах и с нетерпением жду новой встречи с ним.

Но на этот раз не он причина моего замешательства – в нем-то я как раз бесконечно уверена. Меня тревожит все остальное: что происходит вокруг меня и почему моя кровь стала вдруг такой ценной без видимой на то причины. Я только недавно узнала о своих способностях, а уже вчера обнаружила, что они весьма ограниченны.

Больше всего меня беспокоит то, что кто-то нацелился непосредственно на меня. Будь то Амон, мистер Николсон, семейство Хейл или кто-то мне незнакомый, я невольно подозреваю всех.

Свет проникает сквозь широкие окна в коридоре, освещая лестницу и каждый уголок дома. Обрадовавшись, что мне не понадобится свеча, я медленно спускаюсь вниз.

Помимо Хейлов, в дом допускаются немногие – всего несколько сотрудников, работающих на служебной кухне внизу, между первым этажом и катакомбами. Насколько я поняла, никто из них не живет в поместье и все они – местные жители, нанятые на работу за жалованье.

Я мало с ними общалась: то ли потому, что наши пути никогда не пересекались, то ли они намеренно меня избегали. Но в тот единственный раз, когда я увидела их, они посоветовали мне не заходить в эту часть дома – якобы здесь полно грызунов.

Как рассказала мне одна пожилая женщина, им трудно контролировать популяцию грызунов в подвалах, поэтому они используют всевозможные ловушки и яды, чтобы крысы не разбежались дальше по дому.

Правда, об этом было упомянуто лишь вскользь.

И на фоне растущего отчаяния и неопределенности от того, что я не знаю собственных способностей и их пределов, мне в голову приходит идея, едва я просыпаюсь.

Решимость переполняет меня, пока я направляюсь в нижние помещения. К счастью, несмотря на отсутствие персонала, дверь не заперта.

Первым делом проверяю шкафы и мелкие щели – те самые места, которые, по словам работников, особенно кишат вредителями.

К своему великому удивлению, в одном углу я натыкаюсь на скопище крыс, некоторые уже были мертвы, а другие – полуживые.

Схватив коробку и надев пару перчаток, я начинаю хватать их за хвосты и по очереди бросать на дно. Три из них едва шевелятся, и я понимаю, что они, вероятно, уже проглотили яд и находятся на пороге смерти. Четвертая мертва, но я забираю ее, чтобы предложить на завтрак Мистеру Мяу.

К слову о нем. Никогда не видела, чтобы он гонялся за мышами или птицами, как принято у кошек. Он принимает еду от меня, но сам не желает ее добывать.

Удивительно, как он до сих пор выживал в одиночку.

И все-таки он не домашний кот и, вероятно, скучает по сырому мясу, поэтому, я уверена, оценит мое маленькое подношение.

Взяв коробку, я возвращаюсь в свою комнату.

Мистер Мяу лежит на подушке, лениво потягиваясь и умываясь, – в моей постели он всегда чувствует себя как дома.

Однако, похоже, из всех людей ему нравлюсь только я, потому что всякий раз, когда появляется кто-либо еще, он либо уносится прочь, либо шипит – не самое подобающее поведение кота, за которое я его постоянно отчитываю.

– У меня для тебя сюрприз, Мистер Мяу, – объявляю я, закрывая за собой дверь и запирая ее на всякий случай. Меньше всего мне хочется, чтобы мой маленький эксперимент увидели посторонние и сочли сумасшедшей.

Услышав мой голос, Мистер Мяу вскакивает, навострив уши. Затем приближается ко мне и с любопытством рассматривает коробку.

Я заманиваю котика в ванную комнату и ставлю ее на пол.

Не снимая перчаток, вытаскиваю дохлую крысу за хвост и размахиваю перед Мистером Мяу.

– Я принесла тебе сырое мясо, – говорю ему и опускаюсь на колени, чтобы положить крысу перед ним. – Прости, что до сих пор кормила тебя только человеческой пищей. Вот тебе особое угощение.

Крыса не особенно крупная, но Мистеру Мяу должно хватить.

Я выжидающе смотрю на своего дорогого друга, широко улыбаясь, но внезапно понимаю, что котик не выглядит воодушевленным. Не так, как я надеялась.

Он отшатывается, а будь у него человеческий нос, и вовсе бы скривился от отвращения.

– Только не говори, что тебе не нравится… – Моя улыбка угасает.

Но стоит Мистеру Мяу увидеть разочарование у меня на лице, как он немедленно преображается.

И если сначала лежащая перед ним дохлая крыса отпугнула его, то сейчас он наклоняется и принюхивается, прежде чем вонзить в шкуру острые когти и зубы.

– Вот так, мой хороший, – воркую я, поглаживая его по голове.

Увидев, с каким удовольствием он ест, я решаю перейти к своему маленькому эксперименту.

Сажусь на пол рядом с Мистером Мяу, вытаскиваю из коробки одну полуживую крысу и, положив ее перед собой, начинаю внимательно рассматривать.

Интересно, нужно ли снимать перчатки?

Мне совсем не хочется прикасаться к крысе голыми руками, но я все же снимаю перчатки и медленно откладываю их в сторону.

Крыса извивается в судорогах, корчась в предсмертной агонии.

– Если у меня не получится, тебе достанется больше еды, Мистер Мяу, – говорю я, подмигивая ему.

– Мяу.

Не уверена, что это означает «Да, пожалуйста» или же «Нет, спасибо». Но учитывая, что крыса ему понравилась, я склоняюсь к первому варианту.

– Что ж, приступим, – бормочу я и кладу на крысу ладони, направляя в них энергию.

Как и прежде, я чувствую энергию на поверхности кожи, и она словно покрывает ладони гладкой, лоснящейся пленкой.

Воздух наполняется низким гудением, а кожа начинает пульсировать. Крыса постепенно оживает и шевелит лапками, пока внезапно не вскакивает.

– Сработало, Мистер Мяу! Получилось! – в изумлении восклицаю я.

Но как только пытаюсь встать, на меня накатывает знакомое головокружение, настолько сильное, что закатываются глаза. Я падаю на попу, отводя руки назад как раз вовремя, чтобы не упасть плашмя на спину.

Крыса внезапно становится совершенно неуправляемой и, не теряя времени, начинает носиться по всей ванной.

– Мистер Мяу, – зову я, широко раскрыв глаза.

Пока грызун не двигался, я была вполне спокойна, но теперь, когда он несется, скользя лапами по гладкому полу, прямо на меня, моя кожа покрывается мурашками – не самое приятное дополнение к нарастающей головной боли.

Однако Мистер Мяу доказывает, что он – настоящий дикий кот: прыгает на крысу сверху и прижимает ее когтями к полу.

– Наверное, не стоило приносить так много, – выдыхаю я.

Двух было бы более чем достаточно, учитывая, что я едва способна вылечить одну.

Я перевожу взгляд на коробку и замечаю, что остальные крысы перестали двигаться. Вероятно, они уже мертвы.

– Черт возьми, – тихо ругаюсь я.

Но я еще не закончила.

С большим трудом, правда, мне все же удается подняться на ноги. Тщательно вымыв руки с мылом, я достаю из шкафчика лезвие и подношу его к раскрытой ладони. Не знаю, как быстро заживет рана, поэтому не рискую трогать важнейшие вены.

– Вот и настал момент, Мистер Мяу. Давай посмотрим, верна ли моя теория.

Сделав неглубокий надрез, я наблюдаю, как медленно просачивается кровь.

К моему удивлению, Мистер Мяу забирается на раковину и прижимается ко мне маленькой мордочкой.

– Что такое? – Я поворачиваюсь к нему.

Воспользовавшись моей минутной рассеянностью, он подскакивает к руке и начинает слизывать кровь, пока порез не очистился.

Но рана не заживает.

Или делает это очень медленно.

Я смотрю на наручные часы и засекаю время.

Обычно такой порез затягивается за секунду. Но сейчас? Спустя пять минут все еще виден крошечный шрам.

И лишь через семь минут рана полностью исчезает.

– Что думаешь, Мистер Мяу? – задумчиво спрашиваю я, глядя на свою ладонь. – Видимо, когда исцеляю кого-то другого, силы истощаются до такой степени, что я не только слабею физически, но и мои раны перестают заживать с прежней скоростью, – высказываю я свои наблюдения. – С другой стороны, если я полна сил, то раны затягиваются за считаные секунды. Тогда можно предположить, что запас этой… энергии, или способности, или как бы она ни называлась, ограничен. И, очевидно, она восполняется, ведь после отдыха я чувствую себя лучше и раны снова заживают быстрее. Как ни крути, мои силы не безграничны. А значит…

Я тяжело сглатываю, испугавшись собственного открытия.

Как глупо было с моей стороны считать себя непобедимой, когда только узнала о странных способностях. Мое высокомерие и глупость могли бы стоить мне жизни, если бы я вовремя не узнала о пределах сил.

– Значит, я все же не бессмертна. Если этой энергии будет недостаточно, мое тело не восстановится, а я могу умереть, – в ужасе шепчу я. – А если соглашусь участвовать в ритуале Рианнон или мистера Николсона, то с наибольшей вероятностью умру.

Но я не учла еще одну неизвестную переменную.

В чем источник моей силы?

В крови? Возможно, так и есть, поскольку все вокруг меня, похоже, гоняются именно за ней.

Получается, если я потеряю слишком много крови, моя жизнь окажется в опасности.

– Мистер Мяу… это только у меня так или… – Я замолкаю, сосредоточившись на теперь уже зажившей ране. – Так или иначе, я могу умереть.

Мистер Николсон хочет использовать мою кровь для какого-то ритуала, в то время как Рианнон надеется использовать меня саму, чтобы усилить заклинание. По ее собственному признанию, она с радостью бы умерла, лишь бы избавить город от зла.

С какой стороны ни посмотри, все ведет к одному исходу – моей гибели.

Любой из ритуалов станет для меня последним.

Но что насчет Амона?

Насколько я понимаю, если их заклинание не сработает, он вырвется на свободу.

Амон… на свободе…

Я судорожно сглатываю, пытаясь совладать с волной эмоций, что захлестывает меня при мысли о нем.

Ни Рианнон, ни мистер Николсон не сообщали мне никаких подробностей о его заточении. Просто упомянули, что он находится где-то в Фейридейле и его влияние распространяется по всему городу.

Но как только представляю Амона на свободе, то невольно задаюсь вопросом, что бы я тогда сделала. Может, смогла бы с ним встретиться и…

– Боже, какая же я дура… – ворчу себе под нос.

Запутавшаяся в себе дура, которая согласилась выйти за одного мужчину, мечтая о другом – и все еще испытывая к нему сильные чувства.

В этой жизни я не встречалась с Амоном лично.

Но мы любили друг друга по крайней мере в двух прошлых жизнях: в одной у меня не было метки, а в другой была.

Не попади он в ловушку, была бы я сейчас с ним?

Нашел бы он меня, соблазнил бы, как раньше?

Кое-что просто не сходится – ни в версии Рианнон, ни в версии Фионы.

Если метка так важна, почему Амон любил меня, даже когда ее не было? Сотни лет назад, если не тысячи, прежде чем она появилась.

Сколько бы я ни размышляла над этим, все упирается в один вопрос.

Каково истинное значение метки?

Похоже, нам с Рианнон предстоит еще один разговор, и на сей раз я не потерплю лжи.

– Давай-ка немного приберемся, Мистер Мяу, – говорю я, вырываясь из мыслей, а затем складываю дохлых крыс обратно в коробку и выбрасываю ее.

Дождавшись приемлемого времени, я беру себя в руки и направляюсь на поиски Рианнон.

К счастью, по пути мне встречается спешащая в школу Катрина, которая показывает мне комнаты Рианнон.

– Только будь осторожна. Ей не нравится, когда кто-то вторгается в ее святилище, – предупреждает она меня перед уходом.

Вторгается? Не слишком ли зловеще?

Собравшись с духом, я подхожу к комнате Рианнон в конце коридора и стучу в дверь.

К моему удивлению, та медленно открывается сама по себе, словно приглашая меня войти.

– Рианнон? – зову я, входя внутрь.

Повсюду громоздятся буйно разросшиеся растения, так что комната скорее напоминает джунгли.

Я продираюсь сквозь заросли длинных ветвей и листьев, удивляясь тому, почему они стоят в комнате, хотя в ее распоряжении целая оранжерея.

В нескольких шагах от меня замечаю небольшой арочный проход и прохожу через него, оказываясь в совершенно другом месте.

– Рианнон? Это Дарси! – кричу я, оглядываясь по сторонам.

Если предыдущая комната заставлена растениями, то здесь полно книг. И не простых. Изучив некоторые тома, я понимаю, что уже видела их однажды.

В библиотеке Фионы.

Но как они оказались у Рианнон?

– Проходи, – раздается ее голос.

Выбросив вопрос из головы, я направляюсь вглубь помещения, как и велели.

Еще одна арка отделяет комнату от следующей.

Нахмурившись, я осматриваюсь по сторонам и нахожу Рианнон, склонившуюся над кипящим котелком.

Повсюду расставлены склянки с ингредиентами и пузырьки с зельями, наводя меня на мысль, что это своего рода лаборатория.

– Какой неожиданный визит, Дарси. Что привело тебя сюда? – Рианнон улыбается мне и поднимается со своего места. Поправив очки на переносице, пристально смотрит на меня.

– Я хочу поговорить с вами о родимом пятне, – сразу перехожу к делу. – Хочу знать о нем все.

Ее брови поднимаются.

– И в чем же причина такого… любопытства?

– Мне любопытно побольше узнать о способности, которой я, по вашим словам, обладаю.

Рианнон кивает сама себе.

– Ну, раз уж мы здесь, давай заглянем в первоисточник, – говорит она и подводит меня к свободному столику.

Я не успеваю даже осмыслить ее слова, как она взмахивает рукой и шепчет что-то на латыни. В тот же миг столешница расходится, открывая тайник с огромным манускриптом на пергаментной бумаге внутри. Древний кодекс.

Плотные страницы начинают переворачиваться, пока не останавливаются на изображении женщины с меткой. Как и в прошлый раз, рисунок дополнен несколькими строками.

– Здесь основная информация, которой мы располагаем, но есть также рассказ старейшины, который столкнулся с ней.

– Когда это произошло?

– Примерно в шестом веке нашей эры, – отвечает она.

Мои глаза расширяются, и я вспоминаю слова Фионы, что Кодекс Стюартов тоже датируется шестым веком. Вдруг это не просто совпадение?

– Все началось в пятьсот тридцать шестом году нашей эры, где-то неподалеку от Равенны. Неслучайно его называют худшим годом в истории человечества, и все из-за демона, – с отвращением выплевывает Рианнон. И с помощью своих способностей проецирует на стену отчет старейшины. – Оригинальный свиток хранится в архивах Ватикана, как и все важные документы, которые не были включены в кодексы.

Я хоть и могу разобрать почерк, но не сильна в латыни, поэтому полагаюсь на перевод Рианнон.

Старейшина описывает, как летом пятьсот тридцать шестого года в Равенне заметил необычного человека. Мужчину, который, казалось, обладал особыми способностями и не принадлежал ни к одному ковену. Это встревожило старейшину, и он последовал за ним.

Мужчина тот часто находился в обществе женщины, и старейшина сразу решил, что ей может угрожать опасность.

Он доложил о своих опасениях начальству, полагая, что это может быть демон, охотящийся на бедную и скромную женщину, но его просьба вмешаться была отклонена.

Однако старейшина не сдался и продолжил следить, пока однажды не услышал шум в доме, который мужчина делил с женщиной. Он немедленно ворвался внутрь, намереваясь спасти ее. Но было уже слишком поздно. К тому времени демон уже напитался ее жизненной энергией.

У старейшины не хватило сил победить демона, и тот сбежал вместе с телом женщины.

И все же старейшина успел заметить над ее левой грудью метку. Она показалась ему странной, поэтому он зарисовал ее на случай, если позже это окажется важным.

– На этом история не закончилась. – Рианнон поджимает губы и переворачивает страницу. – В те времена наши кодексы еще не были разделены. Существовал лишь один, и находился он у Верховной власти. Демон выкрал оригинал.

– Что? – Мои глаза расширяются.

– Мы не знаем, что он собирался с ним делать и использовал ли какие-нибудь запрещенные заклинания оттуда. Но когда Верховная власть отправила за ним команду, по одному представителю от каждой из шести семей, Амон с поразительной легкостью одолел их. А потом сжег кодекс. К счастью, старейшина, который вычислил его, хорошо знал кодекс и смог восстановить по памяти большую часть текста. Тогда-то Верховная власть и решила, что хранить всю ценную информацию в одном месте слишком опасно, и разделила самые мощные заклинания.

– А что стало с Амоном?

– Он исчез на долгое время. Но сперва посеял на земле настоящий хаос. Многие думали, что наступил конец света, – отвечает Рианнон, показывая архивные записи, относящиеся к той эпохе. – Некоторые свидетели рассказывают, что небо потемнело, как при затмении; другие же утверждают, что на них опустилось облако тьмы. Но вскоре после этого в Византийской империи вспыхнула разрушительная эпидемия чумы[10] – та самая, в возникновении которой ковен винит Амона.

Об этой метке сведений не так много, но старейшина, который первым обнаружил ее, выдвинул одну теорию: та женщина, вероятно, обладала поистине колоссальной силой, потому что мы никогда раньше не сталкивались с такой могущественной сущностью. Амон был и остается самым сильным демоном, с которым когда-либо сражался ковен.

– Если о метке почти ничего не известно, то как вы поняли, что ее обладатель владеет мощными целительскими способностями?

Рианнон грустно улыбается.

– У старейшины было несколько предположений и на этот счет. А Элизабет Монтфорд их подтвердила. После того как она появилась на свет, ее мать признали мертвой. Роды были очень тяжелыми, и она истекла кровью. Однако все присутствующие воочию увидели, как вокруг них образовалось облако чистейшей энергии. Вот священник готовится совершить последнее помазание, а в следующий момент ее мать внезапно оживает. У нее не осталось никаких травм, даже разрывы от родов затянулись. Именно тогда они распознали метку и установили связь.

– А потом вы запечатали ее силы, – говорю я, прищурившись.

– Нельзя было рисковать. Мы и раньше сталкивались с целительскими способностями, но не настолько сильными. Фиона была по-настоящему мертва. Некоторые, конечно, могут исцелять небольшие раны, но прежде не встречалось никого, кто мог бы воскрешать мертвых.

– Я и не подозревала, что метка такая мощная, – шепчу я, вспоминая крысу.

Не могу сказать наверняка, но она была скорее мертва, чем жива. Возможно ли…

– Старейшины собрались все вместе и проголосовали за то, чтобы ограничить ее силы. Заклинание было одним из запрещенных и, следовательно, необратимым. Они надеялись, что смогут таким образом избежать повторения мрачных событий прошлого.

Я сухо усмехаюсь.

– Одного не понимаю. Они так поступили ради блага самой Элизабет или же для того, чтобы никто никогда не воспользовался ее способностями?

– И то и другое, – отвечает Рианнон решительно, и я понимаю, что она безоговорочно в это верит.

Если я что и вынесла из очередной нашей встречи, так это то, что Рианнон слепо доверилась ковену и их версии событий. Она не подвергает сомнению их устои и действия и искренне верит, что ковен не может ошибиться.

– Хорошо, – киваю я, соглашаясь с ее объяснением. – Но скажите мне вот что. Почему способности пробудились только после того, как я приехала в Фейридейл?

– Я не дам тебе точного ответа, Дарси. Говорю лишь то, что знаю сама, но тут с тобой соглашусь: в наших знаниях есть пробелы касаемо твоего родимого пятна.

– Тогда как вы можете просить меня рисковать своей жизнью, если даже не знаете, чем ритуал обернется? Мои способности не безграничны. И если силы исчерпаются… – Я замолкаю, и между нами повисает многозначительная тишина.

– А какой у нас выбор? Амон может вот-вот вырваться на свободу. Этого ты хочешь? Хочешь, чтобы он терроризировал город? Убил еще больше людей? Разве ты не слышала, что я сказала? До Фейридейла он не раз насылал чуму или устраивал тотальные разрушения. Обесчестил и убил не одну невинную женщину, которая оказалась достаточно глупа, чтобы поддаться его демоническим чарам. – Рианнон стискивает зубы, ее голос полон разочарования.

Но разве эти доказательства нельзя назвать в лучшем случае косвенными? Утверждать, что он вызвал Юстинианову чуму… Мне хочется смеяться от абсурдности этого.

Амон, которого я знаю, хороший и благородный мужчина. Может, у него и есть порочные стороны, но он показывает их, только когда его намеренно провоцируют. И он никогда бы не навредил невинному созданию.

Не знаю, почему я так уверена, но это чувство исходит откуда-то изнутри.

Амон д'Артан никогда бы не проявил агрессию без должной причины. Так ведь?

– Откуда вы знаете, что это был именно он? – возражаю я.

Если они хотят, чтобы я поверила во всю эту чепуху, если ожидают от меня помощи, тогда мне нужны доказательства – реальные и веские доказательства.

С губ Рианнон срывается рычание, и не успеваю я опомниться, как комната погружается в темноту.

Что?..

Я уже собираюсь высказать свое беспокойство, но тут черные стены вокруг меня внезапно оживают.

На них появляются разные образы. Я знаю, что это благодаря магии Рианнон, но от этого не становится менее тревожно.

– Смотри! – раздается ее громкий голос. – Взгляни, что он сотворил с Фейридейлом, и только посмей после этого сказать, что мы не можем быть уверены в его виновности!

– Ч-что это? – потрясенно спрашиваю я, чувствуя, как по спине пробегает леденящий холодок от осознания обреченности.

– Это коллективная память того дня, воспоминания каждого маленького существа, ставшего свидетелем злодеяний Амона, – объясняет Рианнон. – Но я должна предупредить тебя, Дарси. Зрелище не из приятных. Очень, очень неприятных, – шепчет она печальным тоном.

Ее предостережение заставляет меня насторожиться, и я ожидаю увидеть Амона, которого встречала прежде, – кровавого убийцу, одним взмахом руки расправившегося с четырьмя мужчинами.

Однако передо мной предстает совершенно другое зрелище.

Я широко раскрываю глаза, осознав, что местность мне знакома.

Это та самая Старая Церковь, какой я видела ее той ночью. Изнутри она выглядит точно так же, как в моем видении. Но как… Если церковь заперта, как я могла узнать, что находится внутри?

Если только…

Я тяжело сглатываю. Возможно, это просто очередное дремлющее воспоминание из жизни Элизабет.

Как и в видении, в церкви играет орган. Даже мелодия та же – Токката Баха.

Изображение фокусируется на музыканте.

Элизабет.

Боже милостивый, если раньше я видела Элизабет сквозь туманные воспоминания во снах, только через отражение в зеркале, то сейчас вижу ее внешность совершенно отчетливо.

Точнее, себя.

Жутко смотреть на кого-то так похожего на меня. Настолько, что мы могли бы сойти за близнецов.

Возникает еще один вопрос. Что, во имя всего святого, Элизабет делает в Старой Церкви Фейридейла? Как она попала сюда из Англии?

Я поджимаю губы, пристальнее вглядываясь в изображение передо мной.

Элизабет сосредоточена на игре, растворившись в музыке, когда кто-то входит в церковь.

Амон.

Раздается оглушительный аккорд. Не отрывая пальцы от клавиш, она медленно поворачивает голову и смотрит на него с нескрываемым презрением.

– Лиззи, – обращается он к ней, и из его горла вырывается мучительный крик. – Посмотри на меня, моя Лиззи.

Если раньше у меня были сомнения по поводу достоверности проекции, то сейчас они все отпадают.

Только Амон – настоящий Амон – мог называть меня так.

– Пожалуйста, поговори со мной, – умоляет он, шагая по проходу церкви к органу.

Элизабет продолжает играть, не обращая на него внимания.

И даже когда он останавливается рядом с ней, намеренно игнорирует его.

– Пожалуйста, поговори со мной, – снова шепчет он, накрывая ее руки своими.

– Зачем? Чтобы ты еще раз солгал мне? – Она медленно поворачивается к нему с безучастным видом. – Чтобы снова обманул меня?

– Я никогда не лгал тебе, – хрипло произносит Амон, обнимая ее крепкими руками.

Она обмякает в его объятиях, но взгляд у нее отсутствующий, будто она дошла до грани.

– Прошу, моя Лиззи. Не делай этого. Не поступай так с нами, – шепчет Амон.

– Простите, но что я должна здесь увидеть? – внезапно спрашиваю я Рианнон. – Очевидно, это просто ссора влюбленных. Не понимаю, зачем копаться в чем-то настолько личном.

В том, что она вообще не имела права видеть.

Подглядывать за столь интимным моментом – все равно что осквернить святыню. И это говорит не кто иная, как реинкарнация человека, которая сыграла главную роль в этом видении.

– Просто смотри, дорогая. Скоро ты получишь ответы на все свои вопросы, – отвечает Рианнон, и ракурс изображения меняется.

Если раньше мы смотрели на церковь со стороны входа, то теперь вид открывается со стороны алтаря.

– Моя сестра, – начинает Элизабет, отступая от Амона. – Я думала, что она попала в аварию вместе с мужем. Что они были ранены и… – Ее голос срывается. – Но все это было ложью, – обвиняет она, взглянув на него со смесью отвращения и презрения.

– Все так и было. Ты же знаешь…

– Нет, – перебивает она. – Не было никакого несчастного случая. Ты убил их. – Элизабет указывает на него пальцем, и по ее щеке скатывается слеза.

– Лиззи, как ты можешь такое говорить? – Амон пытается успокоить ее и делает шаг вперед.

Она вздрагивает и отскакивает назад.

– Ты убил их, чтобы они тебе не мешали, так ведь? Ты знал, что они придут предупредить меня, и решил взять дело в свои руки… – Элизабет замолкает, едва справляясь с эмоциями.

Я поворачиваюсь к Рианнон и одаряю ее вопросительным взглядом. Но она просто кивает мне, заставляя наблюдать за следующей сценой.

– Просто скажи правду, Амон. Хоть раз, черт подери, скажи мне правду!

Он смотрит на нее с бесконечно несчастным видом, прежде чем смиренно вздохнуть.

– Да, – шепчет он едва слышно.

– Как ты мог? Как, черт подери, ты мог? – кричит Элизабет, бросаясь к нему и колотя руками по груди. – Кто следующий? Дети? Я?

– Ты все неправильно поняла. Я сделал это ради тебя. Чтобы ты была счастлива, – пытается оправдаться Амон.

Элизабет качает головой. Ее покрасневшие щеки залиты слезами, а на лице отражается безутешная боль.

– Нет. Ты сделал это только ради себя. Ты никогда не думал обо мне, – произносит она холодным, просто ледяным тоном. – Я так больше не могу, Амон. С меня хватит.

Отступая, она бросает на него последний взгляд и направляется к выходу.

Но не успевает сделать и шага, как Амон оказывается перед ней.

– Что значит – с тебя хватит? – рычит он, хватая ее за плечи и встряхивая. – Ты моя, Лиззи. Моя и только моя. Думаешь, я когда-нибудь отпущу тебя?

– Верно, – сухо смеется она. – Я твоя лишь потому, что это единственное, что тебя по-настоящему заботит. Что я принадлежу тебе и никому больше, – насмехается она, отталкивая его от себя. – Ты ошибаешься, думая, что можешь обладать мной, что можешь каким-то образом распоряжаться моей жизнью, – решительно говорит она, прежде чем продолжить идти к выходу.

– Лиззи! – кричит Амон так, что даже содрогаются стены церкви. – Что, по-твоему, ты делаешь? – спрашивает он, и внезапно его тон меняется.

От прежнего человеческого голоса не осталось и следа. Теперь он звучит как истинно демонический, и в нем слышится что-то противоестественное, отчего моя кожа покрывается мурашками.

Боже, не думаю, что слышала нечто более… омерзительное.

По-другому и не скажешь. От его вкрадчивых интонаций веет такой темной энергией, что мне хочется содрать с себя все слои кожи, лишь бы избавиться от этой скверны.

– Отправляйся в ад, Амон, – огрызается Элизабет. – Но для тебя это будет настоящим курортом, не так ли? – хихикает она, удаляясь прочь.

Но, как и прежде, ей не удается продвинуться слишком далеко.

Всего через секунду Амон хватает ее за горло и прижимает к стене.

Его глаза вспыхивают красным и черным, прямо как в моем сне, и он скалится на нее.

– Думаешь, что можешь вот так бросить меня? – рычит он тем же демоническим голосом. – Думаешь, можешь просто уйти, и что дальше? Найдешь другого? Позволишь какому-нибудь ничтожеству прикасаться к тебе? – грубо спрашивает он.

Глаза Элизабет расширяются, и в них отражается страх.

Я впервые вижу у нее такие эмоции.

– Отпусти меня, – хрипит она.

Но Амон не слушает. Вместо этого тянет за ткань ее платья, разрывая лиф.

– Амон, что…

– Скажи еще раз, – требует он. – Скажи, что хочешь бросить меня, Лиззи.

– Что ты делаешь? – спрашивает она с тревогой в голосе.

Но Амон не отвечает, продолжая стаскивать с нее одежду и разрывая платье на лоскуты, пока Элизабет не предстает перед ним обнаженной.

Внезапно я догадываюсь, что произойдет дальше, и не желаю становиться свидетелем.

– Уберите это, – резко требую у Рианнон. – Не хочу на это смотреть. Просто остановите, – повторяю я.

Но та не отвечает. Вокруг так темно, что видно только проекцию, и даже когда я оборачиваюсь, не могу ее найти.

– Рианнон! – кричу я.

И именно в этот момент все и происходит.

Только что Амон прижимал Элизабет к стене, а в следующее мгновение уже придавливает к полу и распускает шнуровку на брюках, позволяя им упасть.

Мне кажется, что я глотаю стекло, наблюдая за разворачивающимся передо мной действом.

Элизабет вырывается из его объятий, молит о пощаде и просит его остановиться, но он не слушает.

Лишь сильнее прижимает ее к полу, обхватив пальцами за шею, а потом разводит ее ноги, устраивается между ними и…

Я отворачиваюсь и зажмуриваю глаза как раз в тот момент, когда в воздухе разносится первый вопль боли.

Крики не стихают ни на секунду, перемежаясь с его стонами удовольствия, пока он неистово берет ее, словно дикое животное.

Но несмотря на ее непрерывные мучительные крики, несмотря на все ее мольбы, Амон не останавливается.

Он продолжает насиловать ее, овладевая с такой силой, словно имеет на это полное право.

Мои глаза все еще закрыты, и лишь доносящиеся звуки указывают на то, что происходит. И все же я чувствую, как внутри меня все сжимается, к горлу подступает тошнота, а душу пронзает жгучая, нестерпимая боль от увиденного.

Амон… Мой Амон… Как он мог так поступить?

Но, в конце концов, он ведь не мой Амон, так? Потому что если все это правда… значит, я никогда его по-настоящему не знала. Видела лишь приятный образ, который он хотел показать мне, всему миру.

Настоящий Амон – чудовище. Безжалостное создание, которое только берет и берет, словно сам бог наделил его правом владеть каждой ее частичкой, каждой частичкой меня.

И это самое худшее.

Потому что Элизабет не просто одна из его жертв.

Это я.

И я только что своими глазами видела, как меня насилует чудовище. Не думаю, что когда-нибудь смогу стереть эти образы, равно как и раздающиеся звуки.

Картина глубоко запечатлевается в памяти и, вероятно, будет преследовать меня еще целую вечность.

– Это уже в прошлом. Ты должна все увидеть, – наконец произносит Рианнон. – Открой глаза, Дарси. Сейчас!

Подняв веки, я осторожно всматриваюсь в проекцию. Амон тем временем поднимает руку, превращая ее во что-то похожее на копье, приставляет его к груди Элизабет и пронзает ее сердце.

Секунда.

Ему достаточно одной секунды, чтобы убить ее.

И когда он отходит от нее, я вижу просто ужасающую картину. Ее бедра покрыты кровью и его семенем, а глаза широко раскрыты и смотрят, не моргая, куда-то в пустоту.

Она неподвижна.

Мертва.

Он… убил ее.

Он правда убил ее.

Но на этом его разрушения еще не закончились. Шагнув к нефу церкви, Амон падает на колени, и из него вырывается дикий вопль. Мощный всплеск силы расходится от него круговыми волнами.

В то же время стены справа и слева от меня меняются, показывая другие картины.

Деревню.

Смерти.

То, как люди извергают свои внутренности, а кровь льется отовсюду.

Они умирают так же, как Лео Пирс.

Это… это чума?

– Взгляни, что он натворил. Не только в Фейридейле, но и во всех окрестных деревнях.

Я вижу еще больше умирающих людей, причем самым ужасным образом.

Амон все еще кричит в церкви, когда прямо рядом с телом Элизабет открывается портал и из него выходят шесть человек.

Первой появляется Фиона. Остальных я не знаю, но догадываюсь, что это представители других семей.

Затем следует кровавая битва. Шестеро против одного, и они едва держатся на ногах.

Схватка продолжается до тех пор, пока Амона не заковывают в железные кандалы. Ведьмы, истощенные, лежат в стороне.

И внезапно я понимаю, как все они умерли. Как именно отдали свою жизнь, чтобы запечатать Амона.

Они воздвигли барьер и запечатали себя в церкви вместе с ним, связав свои жизненные силы в единую сеть, чтобы оградить его от остального мира.

Они покончили с собой, принесли себя в жертву заклинанию, лишь бы Амон никогда не вырвался на свободу.

По мере того как изображения исчезают, комната снова озаряется светом.

– Теперь ты понимаешь? – Рианнон подходит и кладет руку мне на плечо.

Мои щеки мокрые от слез, а душа разрывается на части. Я пытаюсь выровнять прерывистое дыхание, однако мне едва удается не задохнуться, старательно делая вдохи и выдохи.

Амон. Он…

– Он не просто убил Элизабет и всех жителей Фейридейла. Он пытал их перед смертью. Сейчас мы называем это чумой, но то была жестокость высшей пробы. И чтобы остановить его, старейшины отдали свою жизнь заклинанию. Все ради того, чтобы не дать Амону вырваться на свободу, чтобы уберечь город от новых смертей.

Ее слова с трудом укладываются у меня в голове. Я слишком потрясена увиденным. Тем фактом, что…

– Наверное, ты уже заметила, что являешься точной копией Элизабет. Мы считаем, ты – ее воплощение в этой жизни. А значит, должна желать его заточения сильнее всех остальных. Он изнасиловал тебя. Убил тебя. Как и жителей деревень. И знаешь, что хуже всего? Он не пощадил даже детей – тех самых, которых похитил у твоей сестры. Тех, кого ты растила как своих собственных. Разве этого не достаточно, чтобы убедить тебя в том, что он способен на настоящее зло?

– Вы не лучше его, раз показываете мне такое, – хриплю я, с трудом сохраняя самообладание.

– Что? – Рианнон хмурится. – Ты должна была увидеть правду, чтобы понять дьявольскую сущность Амона.

У меня вырывается сухой смешок.

– Вы не понимаете, так ведь? – Я наклоняю голову. – Вас волнует хоть что-то, кроме этой дурацкой миссии?

– Ч-что? – бормочет она. – Дурацкой миссии? Да как у тебя язык повернулся! Ты видела, сколько людей погибло. Видела, что он сотворил. И еще смеешь…

– На случай, если до вас еще не дошло… – Я замолкаю, чувствуя, как горло перехватывает от рыданий. – Вы только что заставили смотреть, как меня насилуют в другой жизни. Да, возможно, Амон мерзавец, раз поступил так отвратительно. Но то, что сделали вы… – Я качаю головой.

Взгляд Рианнон полон негодования, и она выглядит так, словно готова защищать себя и свою бесценную миссию.

А как же я?

Как быть с тем, что я, возможно, никогда в жизни не забуду увиденного?

Но потом меня осеняет. Разве это имеет значение, если я, возможно, не проживу достаточно долго?

Мои губы кривятся в сардонической улыбке. Рианнон не понимает. Она настолько убеждена в своей правоте, прикрываясь ковеном и рассказывая мне, какой Амон плохой, что сама себя не видит.

Не сказав больше ни слова, я ухожу.

Боюсь, что если останусь, то за себя не ручаюсь.

Пока я сбегаю по лестнице, мне хочется лишь побыть одной – спрятаться от всего мира и дать волю слезам.

Я почти не разбираю дороги, пока спешу в свою комнату и запираюсь в ванной.

Мистер Мяу, заметив мое беспокойство, пытается ворваться в двери.

Но я его не пускаю.

Сейчас не могу даже смотреть ему в глаза.

Трясущимися пальцами расстегиваю пуговицы на платье, позволяя ему упасть на пол, и встаю перед зеркалом обнаженная.

Взгляд скользит по моему лицу, по лицу Элизабет и Селы, прежде чем спуститься ниже, к родимому пятну и телу.

Боже милостивый, то, что я увидела…

Я сотрясаюсь от рыданий, пока образы продолжают терзать меня – образы того, как Амон держит меня за горло и прижимает к полу, делая со мной все, что пожелает. Я словно чувствую его жесткую хватку на шее, слышу, как его голос отдается эхом в ушах, заставляя меня вздрогнуть.

Обхватив голову ладонями, пытаюсь избавиться от этих жутких картин, но у меня ничего не получается.

Они прямо перед глазами, дразнят меня, издеваются надо мной и моими глупыми чувствами.

Дрожа всем телом, я сбрасываю одежду, залезаю в ванну и включаю воду, позволяя ей омыть меня и заглушить звуки рыданий – крики, которые никто не хочет слышать.

Разве Рианнон не говорила? Прошлое не имеет значения, главное – настоящее.

Я нужна ей только для того, чтобы победить Амона, – нужна в качестве оружия, а не как человек. Ее не волную ни я, ни мои чувства. Лишь то, что я могу дать ей и ее ковену.

И Амон…

Боже милостивый, Амон, мой Амон. Как он мог так поступить?

Мой плач перерастает в крик, когда что-то внутри меня ломается. Одна только мысль о том, что он мог тронуть меня – причем таким гнусным образом, – добивает окончательно.

Все постоянно твердили мне, что он само воплощение зла, но я почему-то верила, что он будет добр ко мне.

Как он и обещал.

Может, он и был плохим для всего мира, но для меня был хорошим.

Как ни прискорбно это признавать, но пока он принадлежал мне – пока его поступки были направлены мне во благо, а не во вред, – меня бы все устраивало.

Я бы приняла все что угодно.

Потому что он был моим.

И в этом моя роковая ошибка.

Какая глупость – верить, что кто-то может изменить свою истинную суть, что я стану исключением из правил.

Снова и снова мне рассказывали о его злодеяниях в Фейридейле и во всем остальном мире. Фиона. Рианнон. Мистер Николсон. Все они утверждали, что он – могущественный демон, который заботился лишь о себе самом и сеял повсюду разрушение и хаос, что ему нравилось распространять зло, куда бы он ни пошел.

И все же в глубине души я сохраняла проблеск надежды. Что все это было притворством. Недоразумением.

Потому что иначе мое сердце не полюбило бы его настолько сильно. Моя душа не стала бы принадлежать ему всецело.

Будь он настолько злым, настоящим воплощением ада, этого бы ничего не случилось. Я бы ни за что не влюбилась в него.

Но я влюбилась.

И вот что ранит сильнее.

Я влюблялась в него снова и снова.

Когда была Селой, он стал для меня целым миром и я считала себя недостойной его. Почувствовала это в тот самый миг, когда взглянула на него. Я любила его очень сильно, пожалуй, слишком сильно.

Но будучи Элизабет, я влюблялась в него постепенно. С каждой секундой он подчинял меня своей воле, превращая в покорную рабыню.

А будучи Дарси… Будучи Дарси, я помню все свои предыдущие жизни, все чувства. Поэтому и только поэтому знаю, что часть меня принадлежит ему – безвозвратно.

Но что теперь?

Теперь пришло время признать свои собственные ошибки и тот факт, что я влюбилась в чудовище, что отдала ему частичку себя.

Слезы продолжают литься не переставая, смешиваясь со струями воды, что стекает по коже и окутывает меня теплом, даруя столь долгожданное утешение.

– Зачем? – всхлипываю я.

Зачем я приехала в Фейридейл? Зачем вернулась в это ничтожное место, которое стало причиной всех моих несчастий?

Поглощенная собственным горем, я не сразу замечаю, что вода приобретает все более насыщенный цвет – сначала розоватый, который под моим пристальным взглядом переходит в алый.

Я резко поднимаюсь, растерянная, испуганная и убитая горем.

Мгновение я не понимаю, почему вода окрасилась в красный, но потом по бедру стекает струйка крови, и меня осеняет.

Месячные.

Но почему именно сейчас, черт бы их побрал?

Поглядев на капли крови, я вновь вспоминаю ужасные картины, которые мне показала Рианнон: как Амон раздвигает мои ноги и силой берет меня, пока все тело не покрывается кровью и синяками.

В этот момент во мне что-то ломается, и я хватаю небольшой кусок мыла, чтобы избавиться от его грязных прикосновений.

Я намыливаю все тело, каждый сантиметр кожи. Но, когда рука оказывается между ног, на мгновение замираю.

Из горла вырывается еще один крик, и я падаю на колени прямо в ванне, так что останутся синяки. Но мне плевать. Плевать на возможные травмы и боль.

В конце концов, именно этого я и желаю.

Хочу почувствовать боль – все что угодно, лишь бы заглушить вину и щемящую душу печаль. Поэтому впиваюсь пальцами в кожу, пытаясь тщательно оттереть грязь. То, с чем не справилось мыло, сдерут мои острые ногти. Я с силой скребу ими по рукам, оставляя красные воспаленные полосы, а порой и глубокие рваные раны. Кровь проступает наружу, но сразу исчезает, когда моя кожа срастается.

Поэтому я царапаю ее снова.

И снова.

До тех пор, пока мне не кажется, что я вот-вот сдеру кожу, но этого все равно недостаточно.

Почувствую ли я когда-нибудь себя снова чистой?

Но сколько бы ни мылась, я едва могу заставить себя дотронуться до места между бедер.

После долгих раздумий, колебаний и громких рыданий в попытке унять боль в израненном сердце я наконец решаюсь провести мылом между ног, медленно очищая себя.

Мыльная вода окрашивается в красный, а моя кровь пятнает белоснежные пузыри.

– Будь ты проклят! – кричу я, роняя мыло и погружаясь в ванну еще глубже.

Закрыв лицо руками, я сворачиваюсь в комочек и громко рыдаю. Снедаемая болью, выплескиваю все слезы, что еще у меня остались.

Слезы, ванна, рыдания.

Так я справляюсь с болью.

Так оплакиваю то, что никогда со мной не случалось, но все равно случилось, вопреки всему.

Однако это последний раз, когда я позволяю Амону иметь надо мной хоть какую-то власть.

Слишком часто я оправдывала его, хотя и не должна была.

Даже сейчас я понимаю, что стала бы искать ему оправдания. Твердила бы себе, что произошла какая-то ошибка, что это просто не мог быть он, если бы не его слова, которые могли принадлежать только ему.

Кто еще знал, что он называл меня «моя Лиззи»?

Кто еще смог бы так идеально изобразить его манеры?

Это был Амон – мой возлюбленный и мужчина, который разбил мне сердце.

Но отныне он станет для меня лишь горьким сожалением и разочарованием.

Моим… врагом.

Не знаю, как долго сижу в ванне. Кажется, при мыслях о нем я могу выплакать целое море слез, и сколько бы ни пыталась успокоиться, они все текут и текут.

Я плачу.

Я плачу, плачу и плачу до тех пор, пока мое сердце не разбивается, а душа не раскалывается на части.

Я плачу до тех пор, пока не чувствую, что готова навсегда оставить его в прошлом.

Когда вода становится холодной, я наконец вылезаю из ванны.

Хватаю полотенце, вытираюсь и оборачиваю его вокруг тела, прежде чем выйти из ванной.

Открыв дверь, я сталкиваюсь лицом к лицу с последним человеком, которого хочу сейчас видеть.

Калеб.

Его лицо искажено болью и беспокойством.

– Ч-что ты здесь делаешь? – шепчу я.

А когда делаю шаг вперед, спотыкаюсь о дверной порог.

Я взмахиваю руками и не успеваю опомниться, как уже сижу на полу, а размотанное полотенце валяется рядом со мной.

Мои колени разведены, а я опираюсь на локти, стараясь удержать равновесие.

И я… совершенно голая.

Калеб бормочет ругательства себе под нос и поднимает меня на руки, чтобы осторожно уложить на кровать.

– Я… – Сглатываю и снова пытаюсь что-то сказать, но на ум ничего путного не приходит.

Могу лишь смотреть на него. Он такой сильный. Такой надежный. Такой чертовски красивый.

На глаза наворачиваются слезы, и я громко всхлипываю, снова начиная рыдать.

– Ш-ш-ш. – Калеб прижимает меня к груди. – Что случилось? – шепчет он мне в волосы и отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Я… я… – Кусаю губы, а слезы все еще текут по щекам. – Мне грустно, – в конце концов говорю я.

Слова даже для меня звучат глупо, а для него – тем более. Но он смотрит на меня с беспокойством и гораздо большей любовью, чем я заслуживаю.

Уж точно не после того, как целый час оплакивала другого мужчину.

– Почему? – тихо спрашивает он.

Я качаю головой, не в силах ему ответить.

– Ах, родная, – нежно воркует он, заправляя мокрые пряди мне за уши, и наклоняется вперед, чтобы поймать языком слезинку. – Теперь я здесь, – шепчет Калеб. – Я здесь, и я позабочусь о тебе, – добавляет он и покрывает мою щеку поцелуями от подбородка до скулы. Потом проделывает то же самое с другой щекой, ловя все еще падающие слезы и прогоняя мою печаль. – Все эти слезы, – хрипло говорит он. – Теперь они мои, не так ли?

Я невольно киваю, растворяясь в его взгляде. Рядом с ним мое прошлое словно перестает существовать.

Он кажется таким большим в моей маленькой комнате, занимает слишком много места, отчего я чувствую легкую тревогу. Но это быстро проходит.

Калеб настолько осторожен и нежен со мной, что я напрочь забываю о своей наготе. Могу думать лишь о его руке на спине, о медленных поглаживаниях, в чарующем успокоении которых я так отчаянно нуждалась.

Я подтягиваю колени к груди, сворачиваясь в комок. Калеб прижимается ко мне всем телом и заключает в свои объятия. Он снова целует мое лицо и слизывает слезы, поглощая каждую каплю моей душевной боли и превращая ее в нечто другое.

Во что-то…

– Калеб, – шепчу я и обхватываю его щеки ладонями, вглядываясь в глаза. – Поцелуй меня.

– Тебе никогда не нужно просить, родная, – отзывается он и тут же накрывает мои губы своими, заставляя меня открыться ему, впустить его и поделиться с ним всем, что есть во мне.

Я льну к нему, обвивая руками его шею, и мерно раскачиваюсь в его объятиях, стараясь вобрать в себя каждую частичку его тепла.

С каждым мгновением поцелуй становится все более неистовым и неконтролируемым, отражая все мои эмоции и эту необузданную потребность в нем – в его прикосновениях и в том особенном чувстве комфорта, что дарит только он один. Я хочу ощущать его руки, его большие ладони на своем теле. Хочу чувствовать его везде – просто чтобы забыться.

Просто чтобы снова стать цельной.

– Моя родная девочка, – шепчет Калеб мне в рот, продолжая покрывать поцелуями мои заплаканные щеки и покрасневшие глаза. Он благоговейно прижимает меня к себе и касается губами одного века, задерживаясь там на мгновение, прежде чем перейти к другому.

В его объятиях я чувствую себя в безопасности, словно мне больше не нужно думать о завтрашнем дне. Словно все тревоги внезапно исчезают.

Закончив целовать каждый сантиметр моего лица, Калеб спускается ниже, проводит губами по моей шее и слегка царапает кожу зубами.

Я же настолько теряюсь в море ощущений, в этом водовороте удовольствия, что мне уже все равно, как далеко все это зайдет.

Я просто отдаюсь ему.

Он прижимается ртом к пульсирующей жилке у меня на шее, всасывая кожу, и в то же мгновение накрывает ладонями мои груди. Его большие пальцы нежно ласкают уже затвердевшие соски.

У меня вырывается вздох, и я выгибаю спину ему навстречу, словно призывая его продолжать.

– Пожалуйста, – тихо стону я, ощущая его абсолютно везде.

Калеб спускается все ниже по моей шее, чередуя поцелуи, засосы и укусы, и я чувствую, как он заявляет на меня права. Его касания оставляют у меня на коже невидимые следы – словно неоспоримое доказательство того, что я принадлежу ему и только ему.

Потому что, что бы ни случилось в прошлом, в этой жизни я и правда принадлежу ему.

Только ему.

– Черт, любимая, ты меня убиваешь, – хрипит он, и его дыхание обжигает мою кожу.

Он ведет губами еще ниже, и не успеваю я опомниться, как Калеб захватывает один сосок и посасывает его, прежде чем слегка прикусить.

– Ах… – Я выгибаю спину навстречу его ласкам, поощряя его продолжать. Желание разливается внизу живота, и я чувствую между ног влагу. В мгновение ока забываю все свои принципы и желаю лишь одного: ощущать его губы, снова и снова. – Еще, пожалуйста, – бессвязно бормочу я, запуская пальцы в его волосы и притягивая ближе.

Он продолжает лизать и посасывать мои соски, его горячий рот несет мне погибель, и я чувствую, как внутри меня нарастает настоящая буря. Я теряю себя в его прикосновениях, в его ласках, в каждой частичке удовольствия, которое он пробуждает в теле.

– Я весь твой, родная, – говорит Калеб низким от страсти голосом. – Так же, как и ты вся моя?

Я восторженно киваю – все что угодно, лишь бы ощущать его касания и интимные поцелуи, дарующие истинный восторг.

– Я вся твоя, – соглашаюсь я, еще крепче прижимаясь к нему.

– Только это я и хочу слышать, – тихо бормочет он. – Что я единственный, кто может прикасаться к тебе.

Я тихо ахаю и подаюсь вперед, подставляя грудь под его ласки.

Он усмехается моему напору и, поцеловав в ложбинку, опускается еще ниже. Слегка приоткрыв рот, покрывает мой живот частыми легкими поцелуями.

Скользнув рукой между моих ног, он касается моей влажности и раздвигает складки двумя пальцами.

Продвигается все глубже и глубже, пока…

Мои глаза расширяются, когда я вспоминаю, что у меня только что начались месячные и я, вероятно, истекаю кровью.

– Постой, – пищу я, отталкивая его.

Калеб замирает и уверенно смотрит на меня, пронзая взглядом черных глаза и словно пригвождая к месту. Его губы растягиваются в озорной улыбке, и прежде чем я успеваю рассказать о месячных, он подносит к губам окровавленный палец и обсасывает его.

Я раскрываю глаза еще шире.

– Ты моя, родная. Целиком и полностью. А значит, это тоже мое.

Прикусив губу, я могу лишь кивнуть с замиранием сердца, не в силах вымолвить ни слова.

Неужели люди так поступают?

Не знаю, норма ли это – у меня слишком мало опыта, – но если он говорит, что его все устраивает…

Мои мысли вмиг улетучиваются, когда Калеб притягивает меня ближе к себе. Кладет ладони мне на ягодицы и раздвигает бедра так, чтобы поместиться между ними.

– Что…

Он припадает губами к моей плоти и целует меня там.

Сказать, что я шокирована непристойностью происходящего, – значит ничего не сказать. Но во мне не остается девичьей скромности, когда он проводит шершавой подушечкой пальца по чувствительному центру, нежно лаская его, пока я не начинаю извиваться в его руках.

– Ты такая влажная, родная. – Он обдувает горячим дыханием мои влажные складки, будоража все чувства. Его язык прижимается к моему лону, проникая внутрь короткими толчками, в то время как большой палец массирует чувствительный бутон. – Такая влажная для меня, – протяжно говорит Калеб, выпивая всю мою сущность.

Все это кажется мне упоительно греховным: он ласкает меня в тех местах, к которым я сама едва прикасалась раньше, целует и пробует на вкус столь интимным образом. Но больше всего меня поражает то, как сильно он наслаждается этим, словно мое удовольствие превращается в его удовольствие.

– Восхитительно, – хвалит он, не отрываясь от моего лона, и его голос вибрирует прямо во мне, отдаваясь дрожью в теле. Я выгибаюсь в его руках, невольно отвечая на каждое движение его рта. – Ты такая чертовски сладкая, Дарси, родная, – продолжает Калеб и делает паузу, чтобы вдохнуть мой запах.

Мое естество сжимается от каждого его поцелуя, каждого легкого касания языка, каждого влажного скольжения губ. Но это ничто по сравнению с гортанными звуками, что он издает, – звуками исключительно мужского удовлетворения, которые наполняют мои уши, пока он продолжает поглощать меня.

Он с упоением смакует смесь крови и моего возбуждения, вылизывая меня так, словно в жизни не пробовал лучшего блюда.

– Ты мое самое сладкое чудо, – стонет он, смакуя меня долгим поцелуем. – Мое маленькое невинное искушение, – продолжает Калеб, и его язык начинает дразняще скользить внутрь и обратно.

Он неспешно и умело распаляет меня, подводя к самому краю в этом томительном, мучительном танце, но от пути я получаю удовольствия больше, чем от финала.

Калеб слишком хорош, он читает мое тело как открытую книгу, обращает внимание на каждую маленькую мелочь и невысказанный сигнал, словно знает меня лучше, чем я сама.

– Ты моя прекрасная волшебница и грязная соблазнительница, не правда ли, родная? – нежно шепчет он.

– Да, – выдыхаю я. – Я буду такой, какой захочешь, – говорю ему в момент чистого безумия, когда откуда-то из глубины пробуждается новая Дарси.

– Хорошо, – мурлычет он, уткнувшись лицом между моих ног. Ощущения одновременно щекотные и приятные, и я не могу удержаться от смешка, который тут же переходит в стон.

И хотя поначалу мне было неловко от подобных ласк, вскоре я забываю о всяком стеснении, растворяясь в чистом наслаждении и в нем, позволяя ему быть проводником и хозяином моего тела.

– Это все мое, да, Дарси? Скажи мне, – хрипит он, поднимая голову и глядя на меня. – Пообещай мне, – требует он.

Сквозь полуприкрытые веки я вижу кровь у него на губах и подбородке.

И все же зрелище не вызывает у меня отвращения. Напротив, я лишь сладостно напрягаюсь, чувствуя, как внизу живота нарастает желание, пока из меня вытекает еще больше влаги. Есть что-то невероятно первобытное и сексуальное в том, как он пробует на вкус каждую частичку моей сущности: мое возбуждение и кровь моей жизни.

– Это все для тебя, – стону я, покачивая бедрами, чтобы заставить его продолжить ласки.

Не сводя с меня глаз, Калеб продолжает массировать бутон большим пальцем, то нежно лаская его, то интенсивно потирая, отчего каждая мышца в моем тела натягивается до предела и молит о столь долгожданной разрядке.

Дыхание учащается, и я понимаю, что теперь полностью в его власти.

– Ты прежде испытывала оргазм, любимая? – внезапно спрашивает Калеб и прижимается щетиной к внутренней стороне моего бедра, слегка царапая кожу, прежде чем нежно поцеловать ее. – Ты кончала наедине с собой?

Я качаю головой, и у него на лице появляется дьявольская ухмылка.

– Хорошая девочка. Все новое ты попробуешь со мной, Дарси. Отныне и навсегда, понимаешь?

Я тяжело сглатываю от нахлынувшей волны удовольствия и неуверенно киваю. Но стоит ему ускорить движения, как запрокидываю голову назад, открываю рот и начинаю стонать, повторяя его имя как самую сладкую и мучительную мелодию, снова и снова.

Удовольствие внутри меня продолжает расти, когда он снова припадает ртом к промежности, упоительно долго вылизывая меня, прежде чем обхватить губами бутон и сильно пососать его.

Он ведет ладонью ниже и нащупывает вход.

Вскоре он задает мерный темп, жадно лаская меня языком и одновременно двигая пальцем внутрь и наружу.

В голове становится совершенно пусто в ту же секунду, как каждый мускул в теле внезапно напрягается.

– Калеб… – выдыхаю я, когда оргазм обрушивается на меня, вознося на вершину блаженства, прежде чем, к сожалению, вернуть обратно на землю.

– Я здесь, – шепчет он, продолжая ласкать меня с такой жадностью, будто хочет поглотить целиком. – Я весь твой, Дарси, и никогда тебя не отпущу.

Он широким мазком проводит по лону, собирая в рот каждую каплю моего наслаждения и впитывая всю мою суть.

– Еще раз, – шепчет он. – Подари мне еще раз оргазм.

Я уже собираюсь сказать ему, что, вероятно, не смогу этого сделать, но Калеб вводит в меня еще один палец, медленно растягивая стенки. Когда он начинает двигать обоими пальцами, я ловлю себя на том, что громко кричу от удовольствия.

Закрыв глаза, вцепляюсь ему в волосы и выгибаюсь навстречу новым ощущениям. И он дарит мне их.

Боже, у него и правда получается.

– Проклятье, родная, ты такая горячая. Чертовски горячая. Кончи для меня, – требует он, ускоряя ритм. – Давай же, кончи мне на язык, Дарси. Отдайся мне, сладкая. Я хочу попробовать твою кровь, твое наслаждение – все, что делает тебя тобой.

В этот момент я перестаю контролировать свое тело, лишь отчаянно мечусь по подушке и сильнее вцепляюсь ему в волосы, пока меня не накрывает очередная волна удовольствия.

– Вот и все, родная. Отдай мне всю себя. Всю. Себя, – приказывает Калеб, и я подчиняюсь.

О да, я подчиняюсь.

Ощущения настолько сильны, что у меня сводит судорогой пальцы ног. Я с силой упираюсь пятками в матрас, дугой выгибаясь над кроватью и крепко сжимая его бедрами, не давая ему пошевелиться.

Наслаждение пульсирует в каждой клеточке тела.

И все благодаря ему.

Этому великолепному, самоотверженному мужчине передо мной.

Тело наполняется приятной истомой и расслабляется, глаза закрываются, а сознание медленно покидает меня. Сон овладевает мной, но сквозь туманную дымку чувствую, что он еще долго ласкает меня, испивая мою суть так, словно то, что скрыто у меня между ног, – самая сладчайшая амброзия.

Только когда по-настоящему насыщается, он поднимается, заключает меня в объятия и позволяет устроиться у него на груди как на подушке.

Той ночью, несмотря на душевную боль и разочарование, я спала лучше, чем когда-либо за свою жизнь. И я знаю почему.

Из-за него.

Иногда одни двери закрываются, только чтобы открылись другие. Путешествия заканчиваются, порождая начало для новых.

И Калеб Хейл – новая страница моей жизни.