Сентябрь 1790 г., поместье Хавершем, Кент

– Она несколько месяцев сама не своя, миледи. Нужно что-то предпринять.

Я смутно слышу голос Мэри, доносящийся из-за двери спальни.

– Она справится, рано или поздно забудет это… создание, – отрезает мама, в очередной раз обозначая свою позицию по отношению к Амону.

– Но она не забывает! Прошло уже несколько месяцев, миледи, а она только и делает, что сидит в комнате и смотрит в окно. Она почти не ест – нам приходится силой заставлять ее проглотить хоть кусочек. И ни к чему не проявляет интереса, лишь чахнет день ото дня, – раздраженно добавляет Мэри.

Мне жаль служанку, ведь это не ее вина. Но даже моя привязанность к ней не в силах вырвать меня из оцепенения.

– Это просто детская влюбленность, которая скоро пройдет. В конце месяца мы отправимся в Лондон, нравится ей это или нет, – заявляет мама, и ее шаги глухо застучали по полу, постепенно затихая вдали.

Постучавшись в дверь, Мэри тут же проскальзывает внутрь и медленно подходит ко мне.

– Миледи, – неуверенно начинает она, – вы должны взять себя в руки. Пожалуйста. – Ее голос срывается, и я чувствую, как в глубине души затеплился проблеск эмоций.

Но ничего не говорю.

Прошло ровно три месяца с тех пор, как я разговаривала в последний раз. Три месяца повторяющихся кошмаров, после которых я просыпаюсь в поту и вижу кровь на руках.

Три месяца с тех пор, как я умерла внутри.

Поначалу я была настолько безутешна, что мама целую неделю поила меня настойкой.

Поэтому я почти все время спала и мало что помню. Но, судя по крупицам информации, полученным от Мэри, я находилась в полубреду. А стоило мне прийти в сознание, как я сходила с ума от горя и впадала в истерику.

Это прекратилось, только когда я полностью онемела от боли.

Еще недавно я видела, как возлюбленный истекает кровью у меня на руках, а однажды просто проснулась одинокой и безутешной. И словно этого было недостаточно, Мистер Мяу тоже бросил меня. Не знаю, что именно с ним случилось, но не исключено, что мать вышвырнула его из поместья, воспользовавшись моей слабостью.

Амон мертв.

И Фиона Монтфорд убила его собственными руками.

После того как признание сорвалось с уст матери, я перестала ее слушать, словно отгородилась от настоящего и замкнулась в себе.

Помню только, как она говорила, что это для моего же блага, что она спасала мне жизнь. Но неужели она не видит, что практически прокляла меня?

– Вам что-нибудь нужно? – спрашивает Мэри, положив руку мне на плечо, чтобы я хоть как-то отреагировала.

Но я не шевелюсь. Лишь продолжаю смотреть в окно, на лунный свет, падающий на ухоженные кусты, на идеальный внешний вид, скрывающий гниль внутри.

Смиренно вздохнув, Мэри ставит поднос на стол, говорит, чтобы я поела, если проголодаюсь, хотя прекрасно знает, что утром найдет еду нетронутой.

Через несколько секунд я слышу, как дверь за ней закрывается.

В тот же момент мое тело обмякает, а напряжение уходит.

Но я все равно не двигаюсь.

Конечности затекли от многочасового сидения в одной позе, но я наслаждаюсь этим дискомфортом. Я не заслуживаю никакого счастья, не после того, как стала причиной его смерти, ведь если бы не я…

Я тяжело вздыхаю, не отрывая взгляда от сада, в котором состоялась наша первая встреча, словно таким образом могу стереть прошлое – или же вернуться и изменить его.

Вернуться к той первой встрече.

В те времена, когда я еще слышала его голос, чувствовала его дыхание на щеке и прикосновение его руки без перчатки к моей. Это лишь мелочи, но именно благодаря им я и влюбилась в него.

А еще они – то единственное, что осталось у меня в память о нем.

По моей щеке скатывается слеза, когда я вспоминаю его нежные слова.

Моя Лиззи.

Пусть недолго, но я целиком принадлежала ему, и только ему. А он принадлежал мне.

Неважно, что говорит мама. Якобы он был плохим человеком, совратителем невинных и воплощением зла.

Я допускаю, что он мог быть таким или даже более порочным. Но в тот момент в саду, когда Амон смотрел на меня так, словно я была для него целым миром, я поняла, что он мой. Навсегда.

Если бы только мать не нашла нас…

У меня вырывается стон при воспоминании о той ночи. Я прекрасно помню его улыбку. Но едва раздаются выстрелы, как все размывается и я вижу лишь смазанные движения и красный цвет.

Так много красного.

На руках. На платье. Даже на лице.

В один момент я любила его и была готова отдаться ему, невзирая на все приличия, на весь мир.

А в следующий – он мертв.

И я умерла вместе с ним.

Спустя часы все в доме ложатся спать, и становится пугающе тихо. Я выжидаю еще несколько мгновений, а потом устало вздыхаю, медленно потягиваюсь и встаю со своего места у окна.

Желудок урчит от голода, когда я прохожу мимо оставленной Мэри еды, но не могу пробудить в себе ни аппетит, ни чувство самосохранения.

Голодание – это одновременно и акт неповиновения, и проявление чистого безразличия к собственному благополучию, особенно когда я знаю, что произойдет дальше.

Мама найдет мне мужа, чтобы сохранить мою порочную связь в тайне, и моей жизнью будет управлять новый тиран. По крайней мере, сейчас я сама хозяйка своей судьбы.

Я вздрагиваю от отвращения, стоит мне подумать о том, что кто-то кроме Амона прикоснется ко мне.

Люди могут и дальше считать меня смешной, говорить, как глупо цепляться за неуловимую мечту – за то, что они называют детской влюбленностью. Пусть осуждают меня сколько угодно. Но я знаю, что чувствую, что на самом деле было между нами. Именно мне жить с разбитым сердцем, с памятью о чувствах, которые он вызвал во мне. Я была на вершине счастья, но упала на дно, когда его кровь запятнала мои руки.

Стянув платье через голову, я встаю перед зеркалом в полный рост и осматриваю свою фигуру, точнее, то, что от нее осталось.

Живот совсем ввалился так, что ребра просвечивают сквозь кожу. Тазовые кости тоже выпирают, как, впрочем, и все остальные.

Всего за несколько месяцев я превратилась в оболочку самой себя.

Вопрос лишь в том… сколько еще я протяну в том же духе.

Опасаясь, что я совершу какую-нибудь глупость, мать приказала слугам обыскать мою комнату в поисках любых острых предметов и всего, чем я могла бы себе навредить. Как только я очнулась от забытья, она сразу заметила в моих глазах безразличие – и поняла, что одним нажатием на спусковой крючок убила не только Амона.

Но и меня тоже.

Устало вздохнув, я с трудом добираюсь до кровати. И это легкое действие окончательно лишает меня сил. Я тяжело дышу, едва переставляю ноги и, только коснувшись головой подушки, сразу закрываю глаза.

Единственный свет исходит от камина; его тлеющие угли словно рассказывают о жизни, которую я хотела иметь, о том огне, который еще мог бы гореть во мне.

А еще напоминают мне о нем – о тепле его тела.

Только в такие моменты, как сейчас, я все еще могу держаться за него – когда закрываю глаза и мысленно возвращаюсь в прошлое. Или в возможное будущее, которое у меня отняли. И тем не менее я тоскую по нему.

Во снах Амон всегда со мной – как друг, любовник, муж и отец моих детей. И в постели я занимаю лишь одну половину, представляя, что он спит на другой.

– Я скучаю по тебе, – шепчу я, и пустота поглощает мои слова, не давая ничего взамен.

По щеке скатывается слеза, и я предаюсь мечтам.

Вижу, как мы бегаем по саду и улыбаемся друг другу, играя с нашими детьми.

Мы так… счастливы.

Боже, как же мы счастливы!

Одна слезинка превращается в сотню, и я сворачиваюсь калачиком, поджимая ноги к груди, и выплакиваю все свое сердце из-за будущего, которого никогда не будет.

Но как только я начинаю тонуть в собственном горе, сильный порыв ветра распахивает окна и в комнату проникает холод.

Я приподнимаюсь, хотя это дается мне непросто. Еще труднее встать с кровати и дотащиться до окна, чтобы закрыть его.

Ветер дует в лицо, и волоски на теле становятся дыбом от холода. Поморщившись, я набрасываю на плечи красную шаль в жалкой попытке согреться.

Медленными, ровными шагами подхожу к окну, хватаюсь руками за деревянные рамы и изо всех сил пытаюсь закрыть их. Надвигается буря, и ветер усиливается, мешая мне справиться со створками. Внезапно что-то проникает в комнату.

Но я не обращаю внимания, пока не защелкиваю все задвижки на окне.

Все еще дрожа, я наклоняюсь за листком бумаги, и у меня сбивается дыхание от усилий.

Нащупав его пальцами, я даже не смотрю, что это, и решаю сразу бросить в камин, лишь бы в комнате стало немного теплее.

Взгляд падает на бумагу совершенно случайно.

И мое внимание привлекают два слова.

Моя Лиззи.

Я растерянно моргаю, чувствуя, как сердце начинает учащенно биться, а в груди расцветает незнакомое чувство – надежда.

Этого ведь не может быть, да?

Торопливыми движениями, хотя мое измученное тело едва на это способно, я зажигаю от камина свечу и сажусь за стол.

Сделав глубокий вдох, медленно разворачиваю лист бумаги и пробегаюсь глазами по строчкам письма. Сглатывая, отмечаю ключевые слова и фразы – все они принадлежат Амону – и не могу сдержать переполняющего меня счастья.

Пальцы дрожат, когда я начинаю читать сначала, медленно и внимательно, чтобы не пропустить ни единого слова.

Моя Лиззи,

Прости за то, что не написал тебе раньше. Выздоровление было долгим и мучительным. Некоторое время я даже не знал, смогу ли снова произнести твое имя вслух.

Но, несмотря ни на что, я победил.

И все только благодаря тебе, любовь моя.

Благодаря любви, которая горит в моих венах, благодаря влечению, которое угрожает задушить меня.

Мое желание быть с тобой сильнее любого оружия или препятствия, с которыми я могу столкнуться в этой жизни или в следующей.

Пожалуйста, знай, что я жив и здоров. И скоро приду за тобой.

Навеки твой,

Амон

Я перечитываю письмо снова и снова. Читаю его до тех пор, пока не запоминаю каждое слово, все еще не в силах поверить, что это правда.

– Амон, – шепчу я, и меня охватывает истинное счастье. – Это правда ты?

Свеча догорает, а я продолжаю смотреть на его письмо, словно пытаясь запомнить изгибы букв, завитки и каждую мелкую деталь. Лишь бы убедить себя, что все это реально.

Амон не умер.

Он жив.

Боже милостивый, Амон жив!

Я встаю так резко, что у меня начинает кружиться голова, а к вискам приливает кровь. Но меня это совсем не беспокоит. Не тогда, когда появилась новая цель – жить.

Что бы он подумал, увидев меня в таком виде? Одна кожа да кости, а я сама едва не падаю в обморок. Он не только сочтет меня совершенно непривлекательной, но и будет беспокоиться.

Знаю, он будет.

Стиснув зубы, я опускаюсь на колени у кровати в поисках маленькой коробочки, в которой хранятся самые дорогие сердцу вещи. Придвинув ее ближе, я аккуратно складываю письмо и убираю его внутрь, чтобы никто не нашел.

Затем перевожу взгляд на поднос с холодной едой.

Живот снова урчит.

Но в этот раз я знаю, что смогу поесть. Буду есть хотя бы ради того, чтобы пережить еще один день и снова увидеть его.

Этот день ознаменовал начало моего выздоровления.

Хотя аппетит волшебным образом не возвращается ко мне, с каждым днем я стараюсь съедать немного больше. И вскоре результаты моих усилий становятся заметны. Щеки розовеют, фигура округляется, а волосы постепенно обретают прежний блеск. С моих губ почти не сходит улыбка, дела начинают налаживаться, и моя надежда на будущее растет.

Письма от Амона тоже продолжают приходить. Каждые пару дней я нахожу на подоконнике новое письмо.

Не знаю, как ему удается, но он не перестает удивлять меня словами, обещая совместное будущее независимо от того, одобрит моя мать наши отношения или нет.

Теперь, зная, что у него есть план, что в один прекрасный момент мои мечты станут реальностью, я не могу сдерживать радость, которая переполняет все мое существо.

Так что вскоре это замечают все.

В том числе и моя мама.

– Ты хорошо выглядишь, Элизабет, – говорит она однажды утром, когда я спускаюсь к завтраку. – И наконец начала есть.

Я покорно киваю.

– Ты была права, мама. – Я слегка улыбаюсь ей. – Это просто была детская влюбленность. Теперь я это понимаю. Но ты не можешь винить меня за то, что я была раздавлена. Ты же видела, насколько он красив, – пытаюсь объясниться я, питая ненависть к каждому слову лжи, что срывается с моих уст.

Глаза матери расширяются. Отложив вилку и нож, она внимательно изучает меня.

– Ты серьезно, дорогая?

– Конечно, – бормочу я. – Я искала смерти, и ради чего? Потому что какой-то джентльмен решил уделить мне пять секунд? Теперь я понимаю, какой наивной была, – вздыхаю я. – Но виню в этом только нехватку опыта и то, что оказалась легкой добычей.

Мама кивает, и у нее на губах появляется довольная улыбка. Несомненно, она решила, что я наконец-то одумалась.

А если я хочу преуспеть в своем обмане и дождаться Амона, то должна убедить ее в том, что излечилась от глупого увлечения.

– Приятно слышать, дорогая. Ты умная девочка. Я знала, что рано или поздно ты все поймешь.

– У меня вопрос, – произношу я, накладывая еду себе на тарелку.

В глазах мамы мелькает одобрительный блеск, пока она наблюдает, с каким аппетитом я поглощаю завтрак, и кивает мне.

– Ты убила человека. Одного из знати. Почему никто этим не интересуется? Почему к нам в дверь не стучится констебль?

Ее улыбка не увядает.

– Думаю, самое время посвятить тебя в семейную тайну, Элизабет, – говорит она, внимательно глядя, как я подношу ко рту кусочек ветчины.

– Семейную тайну? – Я хмурюсь.

– Что ж, есть несколько причин, по которым я пошла на, как ты это называешь, убийство. Да еще на публичном мероприятии, – смеется она. – Именно поэтому никто ничего не знает. Никто ничего не видел и не слышал.

– Но выстрел… Он был такой громкий. Кто-то должен был услышать…

Фиона качает головой.

– Амона д'Артана не существует, дорогая. И никогда не существовало. Как и не было никакого маркиза д'Омбрэ. Этот титул ненастоящий.

– Хочешь сказать, он был шарлатаном?

Я прищуриваюсь, глядя на нее. Мама впервые упоминает об этом. Раньше она говорила только, что Амон плохой человек и пытался воспользоваться мной, сбить с пути истинного.

– Что-то в этом роде, да, – смеется она. – Только гораздо, гораздо опаснее. Но, думаю, ты уже готова узнать правду.

– Правду? – Я моргаю. О какой правде она говорит?

– Идем со мной, – говорит мама, поднимаясь со стула.

Заинтригованная семейной тайной, которой она хочет со мной поделиться, я хватаю булочку и отправляю ее в рот, прежде чем последовать за матерью. Она входит в главную библиотеку, направляется прямиком к полке и достает нужный том. Не успеваю я прочесть название, как внезапный грохот заставляет меня отпрыгнуть назад.

Прямо на моих глазах стена раздвигается, открывая потайную комнату.

– Что происходит? – шепчу я, в шоке распахнув глаза.

– Вперед, дорогая, – подбадривает мама и берет меня за руку, приглашая пройти внутрь.

Стоит нам оказаться в потайной комнате, как стена снова сдвигается, закрывая проход.

Только тогда мне удается осмотреться.

– Что… – выдыхаю я, открывая и закрывая рот от удивления.

Комната почти такого же размера, как основная библиотека, и в ней, похоже, хранится не меньшая коллекция книг и других странных предметов.

Полки заставлены ингредиентами и причудливыми механизмами, поразительно похожими на наброски приборов, которые я видела в научных трактатах.

В самом центре, защищенный стеклянным коробом, лежит огромный манускрипт, словно главный экспонат. Даже издалека могу сказать, что страницы сделаны из пергамента, а не из бумаги.

– Что это, мама?

– Твое наследие, Элизабет, – отвечает она, хлопая в ладоши, и предлагает осмотреть помещение.

– Я не понимаю. Папа знал об этом?

– Твой отец? – Она хмурится. – Конечно нет, – отмахивается мама, словно он совсем не важен. – Некоторые из этих предметов хранились в моей семье веками, а знания – тысячелетиями.

Я обхожу комнату, изучая ее содержимое, и у меня в голове возникает все больше вопросов. На стенах нарисованы странного вида символы, а каждая попавшаяся мне на глаза книга написана на латыни или гаэльском языке.

– Мама, – поднимая взгляд, обращаюсь к ней серьезным тоном, – скажи мне, что это не какое-то колдовство.

Аристократия хоть и отказывается признавать подобные языческие понятия, но слухи все равно ходят. Обычно среди слуг, которые более восприимчивы к суевериям. Но, учитывая прошедшую охоту на ведьм, даже они опасаются говорить слишком много.

В тысяча семьсот тридцать пятом году парламент официально принял закон о колдовстве, положив тем самым конец открытой охоте на ведьм. Однако это не помешало отдельным священнослужителям, особенно в отдаленных регионах, обвинять и наказывать людей. Иногда даже домашняя настойка признавалась колдовским зельем, а ее создательница – ведьмой, которую наказывали по всей строгости церковного закона.

Фиона же просто улыбается, ничего не отрицая.

Я замираю, ощущая, как сердце бешено колотится в груди, и снова смотрю на мать, которую знала всю свою жизнь и которая внезапно стала чужой.

Незнакомкой с секретами.

Совсем не та, кем я ее считала.

– Ты должна понять, что это безумие. Магии не существует, – пытаюсь объяснить ей как можно деликатнее.

Моя мать не только, видимо, безумна, но и напала на моего возлюбленного, основываясь на каких-то нелепых предположениях.

– Для тебя все это в новинку. Понимаю, это непросто осознать, но я проведу тебя в наш мир, – улыбается она.

– Думаю, на сегодня с меня хватит, – бормочу я, выдавив из себя улыбку, затем делаю шаг назад, поворачиваюсь и осматриваю потайную стену. Конечно, если найду нужную книгу, она сдвинется с мертвой точки и…

– Не так быстро, дорогая, – окликает меня мама.

Не успеваю я даже подумать о том, чтобы уйти, как меня тащат назад.

Нахмурившись, я пытаюсь бороться и упираюсь ногами в пол.

Но все мои усилия напрасны. Я чувствую, как меня снова дергают, и на этот раз с такой силой, что я лечу.

Я… лечу.

– Что-о-о?! – протяжно вскрикиваю я, осознавая, что парю в воздухе.

Потом замечаю понимающую ухмылку матери и откуда-то знаю, что это ее рук дело.

– Говоришь, магии не существует, дорогая? – спрашивает она с улыбкой на лице.

Я несколько раз моргаю.

– Опусти меня, пожалуйста, – умоляю я, размахивая руками, когда меня охватывает паника.

По мановению ее руки я начинаю снижаться. Мои ноги касаются пола, и, клянусь, я готова расцеловать его, потому что страх все еще будоражит кровь.

– Что. Это. Было?

Мое лицо смертельно бледное и наверняка отражает весь непередаваемый ужас, который я сейчас испытываю.

– Я сплю, – шепчу себе под нос. – Точно сплю. В этом все дело…

– Ты не спишь, Элизабет, – уверяет меня мама и делает шаг вперед, становясь прямо передо мной.

Она тянется ко мне, но я инстинктивно отшатываюсь от прикосновения, думая, что она снова собирается колдовать и действительно причинит мне боль.

– Ты в безопасности, – ласково говорит она, явно заметив на моем лице боль и страх. – Я не причиню тебе вреда.

– Не понимаю… – хнычу я, обхватив себя руками в попытке успокоиться. – Я не понимаю, что происходит.

– Знаю, – выдыхает мама. – Но я все тебе объясню. Пойдем. – Она берет меня за руку и ведет к столу в центре комнаты, на котором лежит манускрипт из пергамента. – Начну с самого начала. – Она натянуто улыбается. – Уверена, у тебя сложилось предвзятое мнение о колдуньях, хотя мы предпочитаем называть себя Ковеном Света. Церковь проделала замечательную работу, причислив нас к остальным и назвав приспешницами дьявола. Да, некоторые и правда выбирают темную сторону, а их сила исходит от тьмы. Но ей в противовес существует свет.

Мама замолкает, чтобы убедиться, понимаю ли я ее.

Я медленно киваю, хотя смятение и тревога все еще не отпускают меня. Как я вообще могу верить ее словам?

Несмотря на очевидные факты, мне трудно сопоставить то, что я знала о матери, с тем, что она сейчас рассказывает – будто она некое волшебное создание, способное перемещать предметы силой мысли.

Я всегда считала себя рациональной, привыкла формировать мнения, опираясь на факты. И хотя магия кажется мне чем-то нереальным, я не могу отрицать, что мать излагает мне те самые факты.

– По всему миру разбросаны шесть основных семей, которые сражаются во имя света. И мы – часть одной из них, – продолжает она, щелчком пальца доставая старый свиток.

Мама опускает его на стол передо мной и разворачивает с помощью своих способностей. Лист желтый и истрепанный. Материал под моими осторожными пальцами гладкий и шелковистый.

Пергамент.

– Это наша семья, Стюарты. – Она указывает на огромное генеалогическое древо, которое начинается в верхней части свитка с прародительницы и уходит вниз, где я нахожу и имя матери. Но у древа есть поразительная особенность: в нем представлена только женская линия.

– Одни женщины? – спрашиваю я, разглядывая древнюю родословную.

Мама кивает, и у нее на лице появляется яркая улыбка.

– Способности Стюартов передаются исключительно по женской линии. Обычно они проявляются через врожденный талант, например как мой телекинез. Но мы также проводим ритуалы и творим заклинания, которые, разумеется, бывают разной сложности.

Затем она коротко рассказывает о других семьях. В трех из них сила передается по женской линии и в трех – по мужской.

Что самое важное, для проведения великих ритуалов требуется присутствие одного члена от каждой семьи – только так можно совершить запрещенные заклинания.

– Что значит великих? – Я хмурюсь.

– Иди сюда. – Мама указывает на стеклянный короб, в котором хранится пергаментный манускрипт. С помощью телекинеза она убирает защитное стекло, ставит его на дальний столик и дает мне возможность изучить рукопись.

Подойдя ближе, я замечаю на первой странице изящный почерк и прекрасные иллюстрации.

– Это Кодекс Стюартов. Он датируется шестым веком нашей эры и содержит нашу клятву свету.

Мама проводит рукой по листу, шепчет: «Покажись», и латинский текст меняется на английский.

Мои глаза расширяются от восхищения, но я молчу. Еще успею переварить увиденное. А пока уделяю манускрипту все свое внимание и начинаю читать.

– Клянешься ли ты использовать свои силы не для личной выгоды, а для одной-единственной цели – искоренения злых сущностей, – произношу я вслух. – Демонов? – внезапно озаряет меня.

Фиона мрачно кивает.

– Старейшины боялись, что мы будем использовать уникальные способности для низших целей. Поэтому пришли к единому решению. Каждая семья принесла на крови клятву творить добро. А чтобы еще больше ограничить злоупотребления властью, кодекс каждой семьи является неполным, – рассказывает она, перелистывая страницы и показывая, что многие из них наполовину пусты. – Некоторые заклинания слишком могущественны, чтобы принадлежать только одной семье, не говоря уже об одном человеке. Поэтому старейшины разбили самые опасные и запрещенные заклинания на части и распределили их между шестью семьями.

– Но что, если возникнет чрезвычайная ситуация? Ты сама сказала, что семьи разбросаны по всему миру. Как собрать все фрагменты вовремя? – задумчиво спрашиваю я.

На губах мамы появляется озорная улыбка.

– В каждом поколении по крайней мере один член семьи умеет телепортироваться. Их главная обязанность – собирать всех на ежегодную встречу, – объясняет она.

– Это непросто уложить в голове, – признаю я.

– Знаю, – вздыхает мама. – И это лишь начало. Видишь ли, как и во всех аспектах жизни, хорошее идет вместе с плохим. Есть те, кто служит свету, как мы, а есть и те, кто принадлежат тьме.

– Хочешь сказать, что есть похожие семьи, которые поклоняются тьме?

Мама поджимает губы.

– Не совсем. Некоторые люди добиваются власти темными путями, продавая душу дьяволу, так сказать, но обычно они одиночки. Власть слишком опьяняет, чтобы ею делиться. – Она неодобрительно качает головой. – Наши главные враги – темные сущности, которые вторгаются в мир, где им не место, и охотятся на слабых людей, жаждущих власти.

Она рассказывает мне о происхождении демонов и падших ангелов, отмечая, что Ковен Света черпает свою силу из божественного источника.

Я киваю, хоть и понимаю, что она излагает сокращенную версию и явно чего-то недоговаривает.

– Когда земля кишела демонами и падшими, Бог понял, что его творения нуждаются в защите. Поэтому одарил шесть семей дарами, которые помогли бы им бороться со злом и сохранить человечество. – Мама делает паузу. – По крайней мере, так гласит легенда, – со смешком добавляет она.

Я прищуриваюсь, глядя на нее. Так гласит легенда?

Чем дольше слушаю ее, тем больше задаюсь вопросом, почему именно сейчас. Зачем рассказывать мне об этом сейчас, когда совершенно ясно, что ей следовало просветить меня еще много лет назад? Если, конечно, исходить из того, что матери должны передавать знания дочерям.

– Позволь уточнить. Ты говоришь, что магия реальна и она живет в нашей семье. А еще есть ангелы и падшие, демоны и злые сущности?

– Именно так, Элизабет. И, что еще хуже, эти злые существа живут среди нас, сея сумятицу везде, куда бы ни пошли. Они процветают за счет хаоса, разрушений, войн и страданий. Им нравится наблюдать, как человечество уничтожает само себя.

– И конечно же ты здесь, чтобы остановить их. – Я закатываю глаза, глядя на нее.

Она кивает.

– Я знаю, что не была тебе хорошей матерью, но всегда заботилась о твоих интересах. Создавала лучший мир для своих детей, для тебя.

Когда я была маленькой, оба моих родителя довольно часто отсутствовали, но в этом нет ничего необычного, поскольку аристократы часто перекладывают воспитание детей на слуг. Отец погряз в своих пороках, а у матери имелись свои обязательства, которые, если ей верить, включали в себя уничтожение демонов по всему миру.

– Почему ты говоришь об этом только сейчас? – спрашиваю я.

Интуиция подсказывает мне, что все это связано со мной и… Амоном. И я почти страшусь услышать ответ из ее уст.

Но больше всего боюсь того, что это может оказаться правдой.

Ведь это не так, да?

– Потому что ты должна понимать, почему я убила того мужчину. Тебе нужно узнать, чем он был, – твердо отвечает мама, устремляя на меня холодный взгляд.

– О чем ты говоришь? – тихо спрашиваю я.

Взмахнув запястьем, она раскрывает новую страницу кодекса, на которой изображено женское тело. Мои глаза расширяются от неверия, и я с немым вопросом смотрю то на манускрипт, то на мать.

– Всю жизнь я говорила тебе, какая ты особенная, Элизабет, не так ли? – Она одаривает меня мягкой улыбкой, которую довольно редко можно увидеть у нее на лице.

– Что это, мама? – спрашиваю я, но боюсь услышать ответ.

– Моя мать – твоя бабушка – обладала даром предвидения. Я еще была беременна тобой, а она уже знала, что ты станешь особенной – настолько, что весь мир будет жаждать твоего дара.

– Какого дара? – шепчу я, и от дурного предчувствия по телу пробегает дрожь.

– Дара исцеления, – говорит мама, вытирая слезу.

Я хмурюсь.

– А что в нем такого ценного?

– Ох. – Она подходит ближе и прижимает руку к моей груди, прямо поверх родимого пятна. Тот же знак нарисован и в кодексе. – Конечно, есть и другие целители. Но твой дар, – она качает головой, и в ее глазах светятся неподдельные эмоции, – способен исцелять не только физические раны, Элизабет. Он исцеляет самую суть души.

Я сдвигаю брови на переносице, пытаясь понять, что в этом такого замечательного. Я никогда в жизни не исцеляла ни себя, ни других. Как же так получилось, что у меня есть дар, о котором я даже не подозреваю?

– Хотя демоны могут жить вечно, они не так уж неуязвимы. И, чтобы убить их, нужно уничтожить сущность. Только если она полностью стерта, демона можно считать мертвым. – Мама делает паузу и прикусывает губу. – Для них твой дар как источник бессмертия. Они могут пить из него и существовать вечно.

– Но я никогда не чувствовала в себе дара, – возражаю я.

– Это из-за меня, – немедленно отвечает она, и у нее на губах расцветает грустная улыбка. – За всю историю известен лишь один подтвержденный случай похожего дара. И из-за него девушка умерла, даже не достигнув совершеннолетия. Она была маяком для демонов, и один из них убил ее, высосав ее силу до последней капли. Я хотела уберечь тебя, поэтому при рождении запечатала твои способности.

– Что…

– Я думала, что если сделаю это, то ты сможешь вести нормальную жизнь. Достигнешь совершеннолетия, выйдешь замуж, заведешь семью. Но я и представить не могла, что они все равно найдут тебя. Что он найдет тебя.

– И под «он» ты подразумеваешь… Амона?

Мама мрачно кивает.

– Ты ведь не думаешь, что он демон, – качаю головой, отступая на шаг. – Нет, я отказываюсь в это верить.

– Он и есть демон, Элизабет. Не знаю, какой именно, и, честно говоря, не желаю знать. Я беспокоюсь только о тебе, а ты была так близка к… – Она задыхается от слез. – Он мог убить тебя. Высосать из тебя всю…

Глядя на этот всплеск чувств, столь ей несвойственный в отношении меня, я не могу не задаться вопросом, беспокоилась она обо мне или же о том, что Амон может стать непобедимым.

Я не видела маму такой оживленной… целую вечность.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, хотя мне отчаянно хочется кричать, что Амон невиновен. Что он никогда бы не стал…

Мама поджимает губы, напрягая лицо, и на мгновение мне кажется, что она не ответит.

Затем страницы кодекса внезапно переворачиваются.

Мои глаза округляются от неверия.

– Это…

– Твой Амон, дорогая, – подтверждает она, и даже сквозь пелену шока я улавливаю в ее голосе нотку самодовольства. – Демон, за которым мы охотились веками.

Я снова перевожу взгляд на кодекс и внимательно рассматриваю изображение мужчины с длинными белоснежными волосами и светлыми глазами. Художник проделал исключительную работу, каждой линией и штрихом передав черты Амона.

Настолько, что я теряю дар речи.

– Все семьи знают о его существовании. Он один из самых могущественных демонов, с которыми мы когда-либо сталкивались. И это лишь потому, потому… – Мама замолкает, кусая нижнюю губу и озабоченно хмуря брови.

– Почему? – настаиваю я, почти уверенная, что мне не понравится ответ.

– Именно он убил другую девушку с таким же даром, и у нее было родимое пятно прямо как у тебя. Он поглотил ее сущность. И теперь никто не может справиться с ним. Даже все шесть семей вместе. Он стал слишком могуществен, – вздыхает она.

Внезапно все начинает проясняться – особенно то, каким образом Амон смог выжить после ранения. Но кое-что все еще беспокоит меня.

Если Амон настолько могуществен и опасен, почему она просто не увезла меня из дома герцогини? Если мама знала, что он станет непобедимым, завладев моей сущностью, почему тянула так долго?

Если только…

Я с трудом сглатываю, ненавидя себя за то, что сомневаюсь в ней, в Амоне и в своем собственном проклятом существовании. А что еще я должна думать после того, как вся моя жизнь оказалась ложью? Что мир не тот, каким я его всегда считала?

– Ты сказала, чтобы убить демона, нужно уничтожить его сущность, – внезапно произношу я. – Что ты с ним сделала? После выстрела? Если он, по твоим словам, такой сильный, то вряд ли бы умер от пары пуль.

– Ты верно мыслишь. – Мама прищелкивает языком. – Выстрел и правда не убил его. Просто ослабил на время, чтобы мы смогли удержать его, пока не соберутся представители всех шести семей. Затем мы стерли из бытия саму его сущность.

– И?

Мама пожимает плечами.

– Он мертв.

Но это не так. Я знаю. И она тоже должна знать.

А значит, моя мать мне лжет.

Но для чего? Чтобы защитить меня? Или есть какая-то другая причина?

Мама продолжает говорить, напоминая мне о семейном наследии и сообщая о том, что моя сестра уже прошла посвящение и однажды станет следующей главой семьи Стюарт.

А я снова задаюсь вопросом, почему она не рассказала мне об этом раньше, почему ждала, когда я повстречаю Амона. Создается впечатление, что она скрывает еще очень, очень многое.

– Я правда верила, что запечатывание магии оградит тебя от такой жизни. Прости, Элизабет. Но теперь ты все знаешь, и это к лучшему. Я не собиралась заставлять тебя страдать. Я просто тебя защищала.

Кивнув, я выслушиваю все, что мама хочет сказать, а потом провожу остаток дня в одиночестве.

Около полуночи добираюсь до своей комнаты, закрываю дверь и снимаю простое платье без помощи Мэри.

Предпочитаю побыть со своими мыслями наедине.

История матери в лучшем случае… смехотворна.

Но я не могу просто отмахнуться от ее способности передвигать предметы и от секретной комнаты в доме. А еще от Кодекса Стюартов. Где-то в глубине душе я верю, что ее слова правдивы, но все еще отношусь к ним скептически.

Раздевшись, я встаю перед зеркалом, и мое внимание привлекает родинка в форме слезы над грудью. По словам матери, именно в ней кроется причина всех моих проблем, ведь она определяет меня как человека, способного исцелять… демонов.

Превращает меня в маяк для демонов и объясняет, почему Амон преследовал меня.

Рассказ матери ставит под сомнение всю мою жизнь, включая отношения с Амоном. И оставляет множество нерешенных вопросов.

Но кое-что особенно беспокоит меня.

Сколько бы мама ни утверждала, что Амон вселенское зло и желает лишь высосать из меня суть, чтобы стать еще могущественнее, что-то здесь не сходится.

Ведь в доме герцогини мы с Амоном встретились не впервые. И во время нашей первой встречи он вполне мог сделать со мной все, что захочет, а я бы его не остановила.

Он также приходил в мою комнату. Он мог легко воспользоваться мной, но не воспользовался.

Ни разу не позволили себе лишнего.

Более того, почему мама не увела меня с приема, как только увидела его?

Зачем оставлять меня под одной крышей с опасным демоном, если только…

Я не была приманкой.