– Я схожу с ума, – шепчу я снова и снова, словно заклинание, прижимая колени к груди.

Не только моя кожа безупречна. Платье тоже застегнуто на все пуговицы, и на нем ни единой складки.

Либо мне все почудилось, либо…

– Боже, какого черта со мной происходит? – Я давлю пальцами на виски и зажмуриваю глаза.

Впервые мне приходит в голову, что, возможно, дело вовсе не в городе.

Может быть, дело… во мне.

С каждым днем я все больше теряю рассудок, вижу то, чего на самом деле нет, воображаю нечто немыслимое. Что дальше? Начну разговаривать с воображаемыми друзьями?

Но в какой-то степени я уже общаюсь с воображаемыми друзьями, не так ли? И даже гораздо хуже. Я влюбляюсь в плод своей собственной фантазии, разыгрываю сценарии и выстраиваю историю наших отношений у себя в голове.

Следующие несколько часов я не смею встать с кровати, потому что воспоминания о пережитом ужасе – неважно, воображаемом или нет, – все еще свежи в памяти. Лишь глубокой ночью я осмеливаюсь наконец выйти из комнаты. И не потому, что внезапно набираюсь храбрости, а потому, что желудок не перестает урчать от голода.

Я зажигаю свечу, медленно открываю дверь и оглядываюсь по сторонам, прежде чем сделать первый шаг.

Даже если тот инцидент с Калебом произошел лишь у меня в голове, не знаю, смогу ли сейчас смотреть ему в глаза. Сначала мне нужно разобраться, кто из нас двоих на самом деле безумен.

Сделав глубокий вдох, я выхожу в коридор.

Свеча в моей руке слабо мерцает, и ее света хватает, только чтобы озарить пол у меня под ногами, а все остальное тонет в темноте. Электричество проведено не во все комнаты и помещения, а некоторые розетки, по словам Калеба, и вовсе неисправны, поэтому лучше всегда иметь под рукой свечи.

Коридор по обе стороны от меня погружен в темноту; тени танцуют в такт пламени свечи – некоторые падают на стены, а другие скользят по портретам давно почивших членов семьи Хейл.

Внезапно я останавливаюсь и в замешательстве хмурю брови.

Здесь нет ни одного портрета Кридов. Одни только Хейлы. Но почему?

И Катрина, и Калеб высоко отзывались о Кридах, а семейство Хейл приложило немало усилий, чтобы сохранить их дом в первозданном виде. Но почему тогда не оставили ни портрета предыдущих владельцев?

Я поворачиваюсь вместе со свечой, и ее пламя начинает трепетать, отбрасывая тень на одну из картин.

На ней изображена женщина тридцати лет. Черные волосы и зеленые глаза, в уголках которых залегли морщинки от смеха, придают ей почти юный вид.

Подпись внизу указывает, что это Лидия Хейл. Насколько я помню из слов Катрины, до замужества Лидия носила фамилию Крид.

Я продвигаюсь вперед и осматриваю остальные портреты, замечая, что у всех Хейлов темные волосы и светлые глаза.

И чем больше думаю об этом, тем яснее понимаю, что у всех членов семьи либо зеленые, либо синие глаза. Я не видела ни одного Хейла с черными глазами.

Кроме Калеба.

Нахмурившись, я подношу свечу к последнему портрету, на котором изображена Рианнон в молодости. Она была очень хорошенькой, и мне кажется странным, что она так и не вышла замуж. Насколько я поняла, она тетя Коннора Хейла – старшая сестра его отца.

Погруженная в мысли, я забываю смотреть себе под ноги и спотыкаюсь о декоративный порожек. Мои глаза округляются от шока, и я тут же смотрю на свечу, чтобы убедиться, что пламя не погасло или, упаси боже, не перекинулось на дом.

Я покачиваюсь на носках, пытаясь удержать равновесие, и огонь движется вместе со мной.

Устояв на ногах, расплываюсь в торжествующей улыбке. Но когда снова перевожу взгляд вперед, то в тусклом сиянии свечи замечаю тень.

Силуэт человека.

Я поворачиваюсь, но там уже никого нет.

Кружусь на месте, осторожно перемещая свечу и чувствуя, как учащается пульс, а страх разливается по венам.

– Тут кто-то есть? – шепотом спрашиваю я.

Слова Калеба о привидениях эхом раздаются в голове, и я зажмуриваюсь.

Призраков не существует.

Мысленно повторяя эту мантру, я делаю шаг вперед, затем еще один. Добравшись до лестничной площадки, с облегчением выдыхаю.

– Призраков не существует, – бормочу я вслух и с удовлетворенной улыбкой оглядываюсь по сторонам.

Крепко схватившись за перила, осторожно спускаюсь вниз.

Ступенька за ступенькой. Вдох за вздохом.

Внезапно мимо проносится порыв холодного ветра, и я замираю, напрягаясь всем телом.

Температура падает ни с того ни с сего, и дыхание срывается с губ облачками пара.

– Не будь Кэтрин, – ворчу себе под нос, но невольно зажмуриваюсь.

Я скорее свалюсь с лестницы, чем открою глаза и встречусь лицом к лицу с призраком. Я не сомневаюсь, что смогу избавиться от галлюцинаций. Но призраки? От такого поможет разве что лоботомия, однако даже она не решит мою проблему.

Лиззи… Беги…

Несмотря на все мои усилия не встречаться с призраком, как только слышу тихий шепот, я резко распахиваю глаза.

Большая ошибка!

Маленькое пламя свечи озаряет самое уродливое лицо, которое я когда-либо видела. Оно настолько несуразно выглядит, что я даже не знаю, что мне делать: бежать без оглядки, упасть в обморок или же молиться о собственной смерти. Особенно когда мне удается рассмотреть существо – с изуродованной плотью, отсутствующими глазами и ртом, широко открытым в громком реве.

– Ты ненастоящий… – шепчу я в последней попытке убедить себя, что это я сошла с ума.

Но тут его рука резко тянется ко мне, когти сверкают в тусклом свете свечи, и я понимаю, что, даже будучи сумасшедшей, не позволю этой твари прикоснуться ко мне.

Засовываю горящий фитиль в раскрытую пасть, тут же пинаю его и, не теряя времени, уношусь прочь.

Громкий визг разносится по коридору, когда голова существа вспыхивает в ночной тьме.

С неожиданной для самой себя скоростью мчусь вниз по лестнице, отчаянно желая выбраться из дома.

Если призрак принадлежит поместью, это решит проблему. Но если он плод моего воображения… Что ж, тогда я хотя бы узнаю об этом.

Я стремительно несусь в прихожую, не обращая внимания на топот за спиной и надрывный жуткий рев, который издает существо.

Но стоит мне схватиться за ручку двери и повернуть ее, как меня настигают.

Замок щелкает сам собой, и я тут же бросаюсь в сторону мужской уборной, но существо снова вырастает передо мной, преграждая путь. Его голова освещена лишь наполовину, и я с ужасом понимаю, что он проглотил пламя свечи.

С громким ревом тварь прижимает меня к стене, удерживая на месте.

Что… Как, черт возьми, такое возможно?

Даже когда ужасное лицо оказывается совсем рядом, я все еще думаю, что сплю. Или же схожу с ума. В конце концов, как это может быть реальным?

Хоть что-то из этого?

Тварь смыкает пальцы на моем горле и приподнимает меня высоко над полом. Я пытаюсь сопротивляться, отчаянно борюсь и царапаю его мерзкую плоть, обтянутую чем-то похожим на кожу. И едва успеваю заметить, как существо замахивается свободной рукой и в следующее мгновение вонзает острый коготь мне в живот.

Я вскрикиваю от боли, но оно и не думает останавливаться. Продолжает вести похожим на лезвие когтем по коже, оставляя длинный разрез.

Внезапно воздух оглашает пронзительный крик. Раздается такой знакомый голос.

Лиззи!

В главном холле гремит неистовый рев, и от этой мощной звуковой волны содрогаются даже стены.

Будто заметив кого-то, существо отшатывается от меня и воет.

Я бессильно падаю на пол и едва могу дышать из-за боли, пронизывающей живот. Кровь хлещет из раны, растекаясь густыми струями по телу. И все же я поднимаю взгляд и вижу, что тварь стоит на коленях, словно невидимая сила атакует его со всех сторон.

С громким криком призрак распадается на части прямо у меня на глазах.

Шок и потрясение сковывают мое тело. В животе пульсирует боль. Прижав руку к ране, я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы набраться сил, и поднимаюсь на ноги.

Слегка пошатываясь, пытаюсь вспомнить дорогу к кладовой, где, по словам Калеба, хранятся медикаменты.

Без свечи вокруг должна царить непроглядная тьма. Но каким-то образом я все хорошо вижу. Тусклый свет освещает мой – и только мой – путь, пока я заставляю себя идти вперед, стиснув зубы от боли.

Лиззи…

Шепот едва слышен, но даже после пережитого его невозможно ни с кем спутать.

– Амон? – Я произношу его имя вслух, чувствуя себя глупо оттого, что вообще допускаю мысль о его существовании. И все же… в глубине души мне хочется плакать от призрачной надежды, что это может быть правдой.

Если существуют монстры… значит, и мой Амон тоже должен существовать.

– Амон, это ты? – тихо зову я.

Но вместо ответа ощущаю лишь легкое прикосновение к щеке, похожее на самый сладкий поцелуй.

Добравшись до кладовой, я ищу выключатель и глупо радуюсь свету.

Потом опускаю взгляд, страшась увидеть рану.

– Нет, – качаю я головой. – Нет, нет, нет.

Этого не может быть.

Мои руки совершенно чисты. Крови нет. Порезов тоже. На платье не видно ни пятнышка.

Никаких видимых повреждений.

Я потрясенно моргаю, надеясь, что если несколько раз открою и закрою глаза, то что-то изменится. Но все остается по-прежнему.

Даже если… Даже если бы моя кожа каким-то чудесным образом затянулась, то платье все равно было бы порвано, верно?

На нем остался бы след…

На глаза наворачиваются слезы разочарования.

– Амон? – Я поворачиваюсь. – Прошу, скажи, что ты здесь. Пожалуйста… Пожалуйста, скажи, что я не схожу с ума, – шепчу я, а слезы текут по щекам. – Что происходит? Я…

Но разве этот разговор не подтверждает мое безумие? В конце концов, я спрашиваю призрака о своем психическом состоянии. И надеюсь на его существование.

Чувство безнадежности обрушивается на меня, и я обессиленно падаю на пол, сотрясаясь от рыданий. Слезы застилают глаза так, что я почти ничего не вижу.

Просто сижу и плачу.

– Кто здесь? – раздается голос, прежде чем в дверном проеме появляется мужчина.

Я смотрю на него полными слез глазами.

– Мистер Хейл? – пищу я.

– Мисс Дарси? Это вы? Я принял вас за чертова призрака, – ругается он, но тут же осекается и бормочет извинения.

– Призрака? – Мои губы дрожат.

– Позвольте вам помочь, – говорит он, протягивая мне руку.

Я смотрю на нее несколько секунд, гораздо дольше, чем следует, но потом уступаю и позволяю ему поднять меня на ноги.

– Вот, возьмите. – Мистер Хейл достает несколько бумажных полотенец и передает их мне.

– Спасибо, – бормочу я, вытирая лицо.

– Что случилось? – мягко спрашивает он, явно увидев, насколько я встревожена.

– Здесь правда водятся призраки? – Я сглатываю. Меньше всего мне хочется, чтобы еще один человек высмеял меня и назвал сумасшедшей.

Я почти ожидаю, что мистер Хейл усмехнется, одарит пренебрежительным взглядом, но тот лишь пристально смотрит на меня, а потом кивает с натянутой улыбкой.

– Вижу, Рианнон еще не рассказала вам о поместье?

Я настолько ошеломлена его реакцией, что могу только качнуть головой.

Он продолжает:

– Никто доподлинно не знает, когда Крид построил поместье и что именно здесь происходило, но каждый здесь сталкивался с чем-то странным, так или иначе. Вы привыкнете, – усмехается мистер Хейл.

– К призракам?

Он кивает и становится серьезным.

– Если их не злить, они обычно никого не трогают. Хотя на втором этаже их довольно много, – задумчиво добавляет он.

До меня не сразу доходит смысл его слов. Правильно ли я понимаю, что он не просто признал существование призраков, но и намекнул, что они облюбовали этаж, на котором живу я?

– Вы только что сказали, что призраки реальны, а теперь предлагаете подружиться с ними?

Мистер Хейл небрежно пожимает плечами, и от удивления у меня отвисает челюсть.

– Ну, – он чешет затылок, – никто не просит вас с ними дружить. Хотя Рианнон, например, дружит. – Он смеется. – Скоро вы узнаете, что это не единственная странность моей тети.

Я неловко сглатываю.

Всего секунду назад я верила, что схожу с ума, а сейчас мистер Хейл заявляет, что глава их семьи развлекается с призраками.

Если бы не недавние события, я бы точно рассмеялась ему в лицо.

– Не уверена, что это существо было призраком, – медленно произношу я.

Мистер Хейл хмурится, обращая на меня все свое внимание.

– Что вы имеете в виду?

– Оно… Конечно, я не знаю, как выглядят призраки, – запинаюсь я, – но оно казалось более… материальным, – объясняю я и описываю, как выглядел монстр.

Веселое лицо мистера Хейла вмиг становится каменным.

– Говорите, это создание было внутри? В доме?

Коротко кивнув, я рассказываю ему, как тварь гналась за мной по коридору. Однако решаю не упоминать о ране и моем чудесном исцелении.

Мистер Хейл плотно поджимает губы и задумывается.

– Нужно обсудить это с тетей, – внезапно объявляет он. – Не переживайте об этом, мисс Дарси. Мы позаботимся о вашей безопасности.

– Не понимаю… Неужели, – я сглатываю, – все это случилось на самом деле?

Он ничего не подтверждает, но и не опровергает мои слова.

– Фейридейл не в первый раз сталкивается с подобным. Но… сейчас все иначе.

– Но с чем именно? Все говорят, что Фейридейл – странное место, но никто не объясняет почему. – Я повышаю голос и вздергиваю подбородок, давая понять, что настроена серьезно и хочу узнать правду.

Но мистер Хейл лишь горько улыбается.

– Думаю, скоро вы сами поймете, почему Фейридейл такой… странный. – Он достает из кармана зажигалку и, взяв с полки свечу, поджигает ее для меня. – Берегите себя, мисс Дарси. – Он кивает мне и разворачивается, чтобы уйти.

– А что насчет Калеба?

Мистер Хейл замирает как вкопанный.

– А что насчет Калеба? – повторяет он тихим, почти зловещим тоном.

– Он… – Я прикусываю губу от дурного предчувствия и почти боюсь услышать ответ. – Он тоже странный?

– Мой сын самый благородный человек, которого вы когда-либо встречали, – произносит мистер Хейл более эмоционально, чем я ожидала. – У него чистейшая душа. Просто… – Он издает прерывистый стон, будто ему физически больно. – Эта проклятая война что-то сломала в нем. Раньше он не был таким. Не был… – Он качает головой. – Не верьте тому, что говорят о нем люди, мисс Дарси. Он самый лучший молодой человек на свете.

Я осторожно киваю, опасаясь, что задела его за живое. Однако это не мешает мне отстаивать свои позиции. Пусть знают, что я не настолько доверчивая, какой кажусь на первый взгляд.

– Есть кое-что, о чем мне никто не говорит, мистер Хейл. Кое-что, что от меня скрывают намеренно, – ровным тоном говорю я. – Не знаю, что именно и какое это отношение имеет к вашей семье, Пирсам или Николсонам, но я обязательно выясню. – Натянуто улыбаюсь. – Я из низов, а оттуда можно двигаться лишь наверх.

– О, как же вы ошибаетесь, мисс Дарси, – смеется он. – Может, вы и знаете, каково быть на дне, но сомневаюсь, что видели ад.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– Вот что вас ждет. Как и всех в Фейридейле. Ад. – Мистер Хейл делает ударение на последнем слове. Потом бросает на меня жалостливый взгляд, разворачивается и наконец уходит.

Я смотрю на удаляющуюся фигуру, сбитая с толку его словами.

И все же этот разговор убедил меня, что я не совсем обезумела.

Что-то действительно произошло.

– Ты здесь, Амон? – тихо зову я, не двигаясь с места. Может быть, все дело в том, что раньше он уже говорил со мной здесь, и я хочу остаться в надежде, что он снова почтит меня своим присутствием.

Мне отвечает лишь легкий ветерок, от которого дрожит пламя свечи.

Я слегка улыбаюсь.

– Ты не плод моего воображения, верно? – ласково спрашиваю я.

Еще один порыв ветра гасит свечу, но через секунду пламя вновь вспыхивает.

Моя улыбка становится шире.

– Спасибо, что спас меня, – шепчу я. – Знаю, ты был там. Во время пожара. Я днями напролет убеждала себя, что все выдумала, потому что мое сердце необъяснимо тосковало по тебе. Но ты был там. Ты спас меня. И даже исцелил, не так ли? Так же, как сейчас… – Я облизываю губы, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы выразить все свои чувства.

Легкий ветерок ласкает мою щеку, даруя знакомые ощущения, как и всегда в его присутствии: умиротворение, сопричастность… чувство, что я оказалась дома.

Вот почему я знаю, что это действительно он.

Эмоции захлестывают меня; вся накопившаяся тоска выплескивается наружу, и я задыхаюсь от осознания того, сколько всего чувствую к нему.

– Что с тобой случилось, Амон? – шепчу я, и слеза скатывается по моей щеке. – Кем мы были друг для друга?

Лиззи…

Эхо такое тихое, что я едва слышу его.

Но я знаю, что это значит.

Я была его Лиззи, а он – моим Амоном. И он все еще защищает меня.

– Что здесь происходит, Амон? Зачем я здесь?

Не доверяй им…

Мои глаза расширяются, и до меня начинает доходить.

– Это был ты, – шепчу я с благоговением в голосе. – Ты предупреждал меня, не так ли? Защищал меня? Все это время… – Я качаю головой.

Но что-то внутри подсказывает, что все так и должно быть. С самого начала Амон был рядом, помогал мне, оберегал меня.

– Могу ли я доверять Калебу? – задаю наконец вопрос, который не дает мне покоя. Ведь если я не сумасшедшая… если ничего из того, что я видела или испытала до сих пор, не было плодом моего воображения, тогда и все случившееся с Калебом мне не привиделось.

Но стоит словам слететь с моих губ, как перед глазами появляется туман. Одна секунда. Именно столько длится ощущение, прежде чем оно рассеивается, а вместе с ним исчезает и присутствие Амона.

Не знаю, как мне удается это почувствовать, но я чувствую.

Его здесь больше нет.

И он не ответил на мой вопрос.

Собравшись с силами, я пересекаю холл первого этажа и добираюсь до лестницы, стараясь не обращать внимания на бешеный стук сердца и бушующий внутри страх.

Даже сейчас мне кажется, что за мной наблюдают странные существа, готовые наброситься сразу, как только потеряю бдительность.

Теперь, когда Амон исчез, я чувствую себя беззащитной, словно воин без доспехов.

Я отчаянно осматриваюсь по сторонам и заглядываю в каждый угол, почти ожидая, что в любой момент наткнусь на очередную уродливую тварь, хотя кошмаров мне хватит на долгие годы вперед.

Оказавшись на втором этаже, я направляюсь прямиком в свою комнату, твердо решив забыть о сегодняшних происшествиях – насколько это вообще возможно. Завтра подумаю, что делать дальше.

Я все еще не уверена в будущем. Не лучше ли сдаться и вернуться домой?

Но что меня там ждет? Вот самый главный вопрос.

У меня больше нет ни работы, ни жилья, ни денег на счету.

И хотя монахини непременно приютили бы меня, как долго я еще буду зависеть от их доброй воли? Им и так едва хватает средств на содержание приюта. Последнее, что им сейчас нужно, – чтобы взрослый человек объедал детей.

Значит, придется… остаться.

У двери в свою комнату я резко останавливаюсь – мне в голову приходит одна идея.

Если мозг меня не обманывает, студия должна быть в самом конце коридора. А внутри – картина, которую Калеб только начал писать.

Я мгновение колеблюсь. Почему-то боюсь получить подтверждение тому, что все это действительно не было галлюцинацией.

Несмотря на все свои недостатки, Калеб сумел пробраться в мое сердце, и я не могу отрицать, что в самом деле что-то чувствую к нему. Но я нахожусь в городе, где никому не могу доверять, и меньше всего – самой себе. Как мне вообще доверять собственному сердцу?

Особенно учитывая, что поведение Калеба по отношению ко мне временами было сомнительным.

Пусть у меня и нет опыта общения с мужчинами, это не значит, что я лишена здравого смысла. И он подсказывает мне, что Калеб неоднократно пытался перейти границы дозволенного, а когда не получал желаемого, заставлял меня усомниться в собственном рассудке.

Но даже если допустить, что это были не галлюцинации и не плод моего воображения, факт остается фактом: мне нечего предъявить. Нет ни единой зацепки, которая помогла бы уличить Калеба во лжи.

Остается только один выход – заглянуть в студию.

Не успеваю я опомниться, как ноги сами несут меня в конец коридора.

Держа свечу в одной руке, я поворачиваю ручку, и когда дверь с легкостью поддается, у меня вырывается тихий вздох удивления.

Не заперто.

Если бы Калеб хотел что-то скрыть, то запер бы дверь.

Войдя в комнату, я начинаю осматриваться. Все здесь осталось неизменным: мебель, укрытая белыми простынями, стоит на прежних местах, а повсюду расставлены холсты.

Мои губы все еще дрожат, но медленно расплываются в довольной улыбке.

Если обстановка не изменилась, значит, ничего не случилось.

Я прохожу вглубь студии и останавливаюсь у окна.

Как я и подозревала, с дивана, на котором я сидела днем, снято покрывало. Подношу свечу ближе и замечаю, что обивка такая же, как в моих воспоминаниях.

Это тот же самый диван.

Обернувшись, замечаю художественные принадлежности и холст на деревянной подставке.

С трудом сглатываю от волнения и подхожу к нему.

Но, осветив его, обнаруживаю, что холст совершенно чист.

– Нет… – Я качаю головой и кусаю губу от досады.

Решив, что он мог его спрятать, я обращаю внимание на остальные полотна. Ставлю свечу на маленький табурет, перетаскиваю его на середину комнаты и достаю стопку холстов, сложенных в углу.

На первых из них изображены пейзажи, похожие на тот, что показывал мне Калеб. Но когда я достаю последний, то передо мной открывается совершенно другое зрелище.

С губ срывается слабый всхлип, и я хватаю свечу, чтобы поднести ее ближе. Пока разглядываю самую непристойную картину, которую когда-либо видела, капли воска падают на полотно. И все же я не нахожу в себе сил сожалеть о том, что порчу картину.

Не тогда, когда сюжет настолько… вульгарен.

Обнаженная женщина расслабленно прижимается к окну во всю стену, позируя художнику. Ее руки подняты над головой, на лице мечтательное выражение, спина изогнута в соблазнительной и манящей позе, а одна нога выставлена вперед – художнику удалось безупречно передать ее стройное, грациозное тело.

Тяжело сглотнув, я вытаскиваю еще несколько холстов и раскладываю их на полу.

Меня встречают похожие мотивы. Каждая следующая картина похотливее другой, но на всех них изображена одна и та же обнаженная женщина. Словно на серии фотографий, она позирует в разных позах и местах, но всегда голой.

На одной она лежит на массивном ложе, прикрытая смятыми простынями, и улыбается художнику. На второй – растянулась на животе в траве, бросая через плечо наглую улыбку, на третьей женщина выходит из океана, и капли воды стекают по ее обнаженному телу.

И чем больше я смотрю, тем больше поражаюсь.

Но это еще не самое худшее.

Я кладу последний холст на пол и подношу к нему свечу.

Я громко вздыхаю, шокированно глядя на картину.

Это та же женщина.

Она стоит на коленях, подняв голову, ее большие блестящие глаза, несомненно, смотрят на мужчину перед ней. Рот широко открыт, словно она что-то сосет…

Моя рука дрожит, и воск капает на середину полотна, прямо туда, где губы женщины встречаются с… мужским органом.

Я часто моргаю, не в силах поверить своим глазам, – зрелище поистине возмутительное.

Но еще сильнее меня поражает выражение лица женщины.

Она наслаждается.

Смотрит на мужчину с неподдельным обожанием.

Он запустил руку ей в волосы, словно побуждая двигаться вновь и вновь; его пальцы впиваются в кожу ее головы, однако женщина, похоже, не испытывает боли.

Есть в ее облике что-то озорное, а в глазах, устремленных на мужчину, пляшут лукавые искорки.

Может, она и поклоняется ему, стоя на коленях, но прекрасно знает, что власть в ее руках.

Словно в трансе, я ставлю свечу на пол, а потом прохожу по комнате, собираю все холсты, которые могу найти, и раскладываю их перед собой.

Сначала натыкаюсь на несколько пейзажей, но в конце концов попадаются и другие – непристойные.

Это своего рода эротический дневник. На каждой картине женщина и мужчина сплетаются в интимных объятиях, но сцены становятся все более шокирующими и откровенными.

Вот женщина лежит на животе на краю кровати, а мужчина крепко сжимает ее ягодицы, прижимаясь к ней своим естеством.

А тут она сидит сверху, упираясь ладонями в твердую грудь. Одной рукой мужчина властно обхватывает ее талию, а другой мнет грудь.

Помимо откровенных сюжетов, у всех картин есть кое-что общее. Лицо женщины хорошо видно, так что ее легко узнать, в то время как мужчина окутан тайной. На картинах изображено лишь его тело… особенно его твердая часть. Но облик всегда скрыт.

Чем дольше я всматриваюсь в картины, тем сильнее мне хочется плакать и кричать от злости.

Потому что женщина на картинах… я.

Возможно, я бы проигнорировала поразительное сходство лиц, если бы другие черты не совпадали так идеально. Но художник отчетливо запечатлел не только лицо, но и мое тело.

Вплоть до родимого пятна в форме слезы на левой груди.

Я подавляю рыдание, понимая, насколько сильно недооценила Калеба.

Я ведь поверила ему, когда он сказал, что просто переодел меня. А вместо этого что сделал? Должно быть, потратил немало времени, изучая каждую часть моего тела, чтобы не упустить ни одной детали.

И дело не только в родимом пятне. Чем дольше разглядываю картины, тем больше нахожу особых примет. Например, родинки над пупком или прямо над бедренной костью, о которых никто не знает.

И все же они каким-то образом попали на картины.

Стоит мне только усомниться в порядочности Калеба, и ящик Пандоры внезапно открывается.

Как я могу верить, что ничего не произошло?

Глядя на его развратные фантазии, я думаю лишь о том, что он мог со мной сделать, пока я была без сознания.

А учитывая последние события и необычную скорость, с которой заживают мои раны, насколько нелепо будет предположить, что он все же что-то со мной сделал? Что он…

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, а боль пронзает меня словно стрела.

Голова раскалывается, мысли путаются. Я больше не понимаю, чему могу верить.

Как, черт возьми, отличить реальность от иллюзий?

И все же доказательства прямо передо мной – все эти порнографические сцены нас двоих. Мне трудно поверить, что он изобразил все это и при этом не перешел к действиям при первой же возможности – особенно когда я не могла возразить.

На меня накатывает тошнота.

Когда у него вообще нашлось время все это рисовать?

После ночи в хижине прошло чуть больше недели. Как он успел нарисовать столько непристойных образов?

Вопросам нет конца.

Но факт остается фактом.

Калеб Хейл пугает меня.

Но несмотря на то что его темная сторона наводит на меня ужас, я не могу спустить ему все это с рук. Пусть не думает, что может творить со мной все, что захочет. Тем более сейчас, когда я живу в его доме.

Не хочу даже думать о том, что он может сделать ночью, пока я сплю…

От этой мысли по спине пробегают мурашки. И даже запертая дверь его наверняка не остановит – он найдет способ проникнуть внутрь.

В конце концов, это его дом.

А я… беззащитна.

Сглотнув подступившую к горлу тошноту, я хватаю самую ужасную картину – ту, где он прижимает меня к кровати, обхватив рукой за горло, и вводит свой член.

Держа свечу в другой руке, я выхожу из студии, полная решимости высказать Калебу все, прежде чем он избавится от улик.

Лицо у меня напряжено, а страх переполняет все мое существо.

Я это так просто не оставлю. Не позволю ему продолжать, ведь он создаст еще больше мерзких картин.

Если только…

Добравшись до его спальни, стучу в дверь металлическим подсвечником.

Жду ответа с нарастающей внутри тревогой и удивляюсь тому, что ничего не слышу – даже в ночной тишине. Наклоняюсь и прижимаюсь ухом к двери.

Все еще ничего.

Никакого движения.

Снова стучу, на этот раз громче, и прислушиваюсь к любому звуку.

Но в ответ опять тишина.

Лишь после третьего удара дверь внезапно открывается.

Я отскакиваю, и перед моими широко раскрытыми глазами появляется обнаженный по пояс Калеб.

На нем свободные брюки, низко сидящие на бедрах. Его волосы растрепаны, будто он только что встал с постели, хотя я не слышала ничего похожего на шелест простыней.

И все же мой пульс учащается, когда взгляд невольно скользит по его голой груди, рельефным мышцам и V-образной линии, уходящей вниз прямо к…

Я чувствую, как вспыхивают щеки румянцем, внезапно поднимаю глаза и обнаруживаю, что Калеб с удивлением наблюдает за мной. Но я быстро беру себя в руки и мысленно напоминаю себе, зачем пришла сюда, – явно не для того, чтобы пялиться на его голый торс.

Процедив сквозь зубы ругательство, от которого монахини попадали бы в обморок, я пихаю картину ему в грудь так, что чуть не влепляю холстом пощечину.

– Это что такое? – спрашиваю я со всей уверенностью, на которую сейчас способна, пригвождая его к месту пристальным взглядом и давая понять, что я не шучу и в этот раз ему не удастся уйти от ответа.

– А что это? – задумчиво отзывается Калеб, и в его голосе слышится то же веселье, которое искрится в глазах, что еще больше раздражает меня.

– Да, что это такое, Калеб? – повторяю я, заставляя его взглянуть на картину.

– Картина? – Он приподнимает брови с таким невинным видом, что я едва сдерживаюсь, чтобы не запыхтеть от ярости. Он такой вредный. Но симпатичный. Как, черт возьми, такой красавец может оказаться извращенцем?

Его улыбка становится шире.

– Пожалуйста, родная, говори конкретнее. – Он томно растягивает слова, опираясь рукой о дверной косяк. Каким-то образом от этой позы его мышцы выпирают еще больше, а проступившие вены на руках выглядят необъяснимо… завораживающе.

Я с трудом отрываю взгляд от его тела и смотрю ему в глаза, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, чтобы он не заметил моего волнения.

– Я нашла твои картины. Знаю, что ты… – я сглатываю, – что ты… – Продолжаю заикаться, не в силах подобрать слова или набраться смелости, чтобы произнести их вслух.

– Я что? – Калеб вопросительно выгибает бровь и наклоняется ко мне всем телом.

– Что ты рисовал меня обнаженной, – выпаливаю я, и мое лицо тут же вспыхивает. – Я знала, что с тобой что-то не так, особенно после твоей сегодняшней выходки. – С укором тычу в него пальцем. – Ты так странно себя вел. Я чувствовала это и теперь могу доказать. Ты… – Снова запинаюсь. – Ты извращенец!

На его губах играет легкая улыбка, пока он разглядывает меня.

Он не оправдывается.

И, похоже, вовсе не переживает о том, что его поймали с поличным.

Его взгляд скользит по моему телу с неприкрытым интересом. И до меня вдруг доходит, что он… возможно, подумывает воплотить в жизнь все те непристойности, что изображены на картинах.

Я отступаю, с подозрением глядя на него.

Но прежде чем успеваю что-либо предпринять, Калеб хватает меня за запястье, одним рывком втаскивает в комнату и прижимает к ближайшей стене.

Дверь за нами захлопывается, картина с грохотом падает на пол, и страх окончательно овладевает мною.

Вспомнив о свече, я наставляю на него металлический подсвечник в надежде, что он отшатнется, а я смогу убежать.

Но пламя даже не касается его. Калеб перехватывает мою руку, забирает подсвечник и ставит его на ближайший столик.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю среагировать и просто пялюсь на его чертовски самодовольное лицо.

– Что ты задумал? – в ужасе шепчу я, понимая, как импульсивно действовала. Чего я вообще хотела добиться, нападая на хозяина в его собственном доме?

Лишь оказавшись в ловушке, я невольно признаю, что ярость ослепила меня.

Проклятье!

Надо было просто собрать вещи и уехать с первыми лучами солнца, несмотря на расходы и тот факт, что мне некуда идти.

– А ты сама как думаешь, Дарси, родная? – ласково спрашивает Калеб.

– Я… не знаю, – хнычу я, и он приближает свое лицо к моему.

Его ноздри раздуваются, когда он втягивает мой запах, уткнувшись в ложбинку у меня на шее. Низкое, едва слышное рычание вырывается из его горла.

Я замираю на месте, охваченная ужасом. В голове проносятся извращенные картины, и я вдруг начинаю думать, что он попытается воплотить образы с них в жизнь.

– Тебе ничего не угрожает, – наконец говорит он и отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. – Я не причиню тебе боли, родная. Но также не хочу, чтобы ты навредила себе, – добавляет Калеб, опуская взгляд на свои руки, которыми прижимает меня к стене.

– В самом деле? – усмехаюсь я. – Мне слабо в это верится, особенно после того, как я поймала тебя на месте преступления.

– И какое же преступление я совершил? – Он лениво приподнимает бровь.

– Эти… эти картины, – бормочу я, чувствуя, как пульс учащается с каждой секундой.

А все из-за его чертовой ухмылки и этого взгляда, в котором читается смесь желания, голода и чего-то еще, мне неведомого.

– Так что с картинами, Дарси?

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – Я стискиваю зубы и пытаюсь оттолкнуть его.

Но Калеб не двигается с места.

– Скажи мне, что такого в этой картине, родная, – тихо бормочет он, и выражение его лица меняется в мгновение ока.

– Ты… знаешь, – шепчу я, отводя взгляд.

Он приподнимает мой подбородок большим пальцем, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Откуда мне знать, если ты не говоришь? Это просто недоразумение, и мне нужно понять, как его исправить.

Его поведение сбивает меня с толку, как и искренность, которую я вижу у него на лице. Он совершенно не похож на человека, пойманного на чем-то предосудительном.

– Там были картины со мной… обнаженной, – начинаю тихим голосом, и мои щеки краснеют от того, что я вынуждена рассказывать об этом вслух. – Их мог нарисовать только ты, Калеб. Родинки на картине совпадают с моими. Но никто, кроме тебя, не видел меня обнаженной. – Я с трудом сглатываю и изо всех сил стараюсь говорить ровным, твердым голосом, хотя больше всего хочу накричать на него и спросить почему. – Ты был там, в хижине, и вытворял со мной всякое.

– Что именно? – хрипит Калеб, сверля меня взглядом.

– То, о чем не стоит упоминать снова. – Я качаю головой.

– Что именно я вытворял, Дарси? – повторяет он, и вопрос звучит более отчетливо.

Я и так покраснела с головы до ног, пока излагала суть претензии, а теперь он хочет подробностей?

Покачав головой, я снова пытаюсь оттолкнуть его.

Неужели он не видит, что мне неловко?

– Скажи мне, – приказывает он и еще крепче сжимает меня в объятиях. – Расскажи, Дарси.

– Ты вытворял со мной всякие непотребства, – торопливо произношу я, зажмурив глаза, чтобы не умереть от неловкости.

Боже милостивый, что со мной сделал Фейридейл?

Раньше я никогда не ругалась, а сейчас это, похоже, уже вошло в привычку. И я, разумеется, никогда не думала, что буду произносить непристойности вслух.

А что делает он?

Усмехается!

– Я бы спросил, какие именно, милая, но боюсь, ты лишишься чувств, если мы начнем обсуждать пикантные подробности.

Калеб наконец отступает и отпускает меня.

Облегченно выдохнув, я открываю глаза и вижу, как он берет картину в руки.

– Это и есть та непристойная картина, о которой ты говорила, моя родная Дарси? – шутливо спрашивает он, поворачивая холст ко мне.

И от шока у меня отвисает челюсть.

Я пытаюсь заговорить, но не могу издать ни звука, поэтому просто смотрю на картину, на которой изображено совсем другое.

– Не понимаю, – ошеломленно бормочу я.

На холсте, который я принесла с собой и на котором все еще виден воск от свечи, изображен пейзаж. Не я. Не мы.

Лишь изображение цветущего дерева.

Калеб качает головой и тихо чертыхается.

– Пойдем со мной, – говорит он, хватает канделябр, зажигает все свечи на нем и берет меня за руку. Затем выводит из комнаты и устремляется в студию.

Я слишком потрясена, чтобы возражать, и совсем перестаю соображать, когда Калеб открывает дверь и освещает разложенные на полу картины.

– Что ты видишь, Дарси? – тихо спрашивает он, сжимая мою руку в странном жесте утешения.

– Ничего, – шепчу я, потому что картины совсем не похожи на те, что я видела раньше.

– Я же говорил тебе, что давно не рисовал людей. На всех моих картинах изображены пейзажи Фейридейла. И ничего больше.

– Но… я видела… – Из меня вырываются рыдания. Я не понимаю, что со мной происходит. – Ты должен мне поверить. Я видела все своими глазами. Не могла такое выдумать. Не могла…

Да и как такое возможно, ведь я даже не подозревала, что подобные извращения существуют в реальности? Как мог мой разум воссоздать то, о чем я не знала?

– Я не сумасшедшая, Калеб, – качаю головой, глядя на него снизу вверх и не скрывая поселившегося внутри ужаса. – Я не сумасшедшая…

– Я не считаю тебя сумасшедшей. – Он тяжело вздыхает. – Зайдешь ко мне? – спрашивает он, указывая на свою комнату.

Я рассеянно киваю, и не успеваю опомниться, как мы снова стоим в его комнате.

Щелкнув выключателем, Калеб подводит меня к своей идеально заправленной кровати и усаживает на нее.

– Ты в порядке? – Он приносит стакан воды, опускается передо мной на корточки и с беспокойством смотрит на меня.

Я медленно качаю головой.

– Я не сумасшедшая, – снова шепчу я, и на глаза наворачиваются слезы. – Я не…

– Знаю, – уверяет он, обхватывая мою руку своими ладонями и крепко сжимая ее.

– Сначала встреча с призраком, который оказывается настоящим, теперь эти видения. Я просто… – Мой голос срывается, но я изо всех сил стараюсь сдерживать рыдания. Меньше всего мне хочется расклеиться перед ним.

– Они реальные, – внезапно говорит Калеб.

Я смахиваю слезы, шмыгнув носом, и вопросительно смотрю на него.

– Я не считаю тебя сумасшедшей, родная. Просто этот дом… В нем что-то есть. Что-то хорошее. Что-то плохое. Кто-то любит играть с людьми. Кому-то просто скучно.

– Что…

– Я не хотел тебе говорить, чтобы не напугать. Но теперь, когда испытала все на себе, ты должна знать правду.

– Твой отец сказал то же самое, – шепчу я. – Он сказал, Рианнон дружит с призраками.

– Правда? – усмехается он. – Конечно, она дружит, – исправляется он, весело качая головой.

– Тогда что со мной произошло…

– Кто-то из них решил подшутить над тобой.

– Но почему… Зачем показывать мне такое? – спрашиваю я, дрожа всем телом. – И что насчет сегодняшнего дня? Ты… ты укусил меня!

Не отрывая от меня глаз, Калеб подносит руку к моему лицу, слегка поглаживает щеку и заправляет выбившуюся прядь за ухо.

– Думаю, ты уже поняла, что я этого не делал, – мягко говорит он. – Точно так же, как и не рисовал тех пошлых картин. На самом деле я могу придумать только одну причину, по которой тебе привиделись все эти… образы. – Уголки его губ приподнимаются.

– Какую?

– Не пойми меня неправильно, родная, но ты… подавляешь себя.

Я несколько раз моргаю, решив, что неправильно его расслышала.

– Что? – вскрикиваю я.

– Не думаю, что это твоя вина. Видимо, причина в строгом воспитании монахинь и твоем стремлении быть правильной. – Калеб одаривает меня улыбкой. – Но ты должна признать, что немного… скованная.

– Скованная, – в шоке повторяю я. – Скованная?

– Некоторым существам в этом доме нравится играть со слабостями, с тем, что спрятано глубоко в подсознании.

– И ты думаешь… думаешь, что я спрятала там эротические фантазии о нас двоих? Что я… – запинаясь, произношу я. – Что я хочу, чтобы ты укусил меня и проделал все эти ужасные вещи?

Он просто улыбается, но отвечает не сразу.

– Думаю, да.

– Почему… – выпаливаю я, возмущенная до глубины души, как и подобает благовоспитанной девушке. Но затем мои плечи опускаются, а глаза округляются, когда я заглядываю внутрь себя. – Я что… правда скованная?

– Разве что немного, – усмехается Калеб. – А еще ты ужасно милая, любовь моя. И я уверен, что в конце концов смогу заставить тебя раскрепоститься.

– Но… – Я прикусываю губу. – Я совсем запуталась, Калеб, – признаюсь я, и в голосе слышится невыносимое страдание. – Странные смерти. Призраки и монстры. А теперь еще существа, которые залезли в мое подсознание?

– Иди сюда, – бормочет он, обхватывая меня за затылок и прижимая к себе. – У некоторых существ игривый нрав, но не у всех из них добрые намерения, – шепчет он мне на ухо. – В Фейридейле много плохих сущностей, Дарси. И все они хотят лишь одного.

– Чего же?

– Поглотить тебя.