Поднеся листок бумаги к свету настольной лампы, Руби внимательно обозрела плоды своих трудов.

Все буквы – сплошь заглавные – вроде вышли более-менее одинаковыми по начертанию. Она воспользовалась фломастером, поскольку толстая линия с меньшей вероятностью выдавала индивидуальность ее почерка. Руби пару часов практиковалась на дешевой писчей бумаге, стараясь избавиться от всех косяков. Примерно через пятьдесят листков она полностью освоилась и могла уже воспроизвести нужный абзац так, как будто тот был скопирован на ксероксе.

Вытащив из ящика письменного стола блокнот, Руби невольно бросила взгляд на часы, стоящие на тумбочке в ее спальне. Было уже почти восемь вечера, и руку начинало сводить судорогой. Мама наверняка уже потеряла всякое терпение. Пожалуй, самое время было сделать перерыв, но больно уж хорошо все стало получаться. Надо было наконец закончить с этими письмами.

– Руби! Руби! А у нас есть суп?

Этот голос донесся из гостиной ее маленькой квартирки.

– Сейчас подойду, мам! – откликнулась Руби.

– Спасибо тебе, зайка!

Она оглядела свою спальню. Односпальная кровать была плотно втиснута в левый угол комнаты. Кровать сюда явно не вписывалась, и дверь могла открыться лишь на пару футов, прежде чем стукнуться о раму с матрасом. Но Руби нужен был письменный стол с правой стороны, где имелись электрические розетки и свет из окна. Никаких семейных фотографий. Стены были выкрашены в белый цвет, чтобы комната выглядела посветлее. Рядом с письменным столом – книжный шкаф со считаными книгами на полках. В основном нехудожественными. Кулинария… Уход за домом… Ментальные практики… И целая подборка книг по самопомощи, которые, как давно уже выяснилось, абсолютно ничем не помогли. Над кроватью – одинокий постер.

Она увидела его в магазине подержанных грампластинок, в котором попадались и настоящие редкости, особенно в жанрах «фолк» и «рокабилли», которые были здесь фирменным блюдом. Постер заметно выцвел с одной стороны, как будто очень долго провисел под ярким солнцем. Руби это ничуть не смутило – значит, кому-то еще он настолько нравился, что его выставили на всеобщее обозрение. Руби тоже очень нравился этот плакат. Она могла рассматривать его буквально часами. Точно она не знала, но предполагала, что это один из серии рекламных плакатов «Кадиллака Эльдорадо» восьмидесятых годов. Машина с откинутым верхом выглядела просто как конфетка, но вовсе не это делало постер особенным. За рулем «Кадиллака» сидела женщина – ее светлые волосы развевались на ветру, когда машина мчалась по прямому как стрела шоссе через пустыню.

Эта дама выглядела так, словно жизнь ее была идеальной. Рядом – ни души. Никакого тебе шепота красного священника, никакой семьи, никаких обязанностей. И никаких проблем.

Полная свобода.

Руби отчаянно хотела быть этой дамой. И знала, что в один прекрасный день станет ею. Все, ради чего она неустанно трудилась, – это чтобы оказаться на такой вот прямой как стрела шоссейной дороге, ведущей в никуда, и мчаться по ней хоть целую вечность.

Она только что закончила первое письмо, для Тодда Эллиса. Оставалось заготовить такое же послание для Бретта Бейла.

Знание – это сила.

Мэггс любила поговорить. Руби провела с ней много вечеров за разговорами, прибираясь в ее квартире, и за чашкой кофе после этого. И не просто из вежливости или от одиночества со стороны Мэггс – это было душевное родство. Двух людей, не принятых в общий круг. Руби рассказала ей и про своего отца, и про мать, и о том, что она в некотором смысле завидует Мэггс.

– Поверь мне, ты бы не захотела моей жизни, – сказала та.

– Но у вас есть деньги. И свобода. Вы вольны пойти куда угодно и делать что угодно, – возразила Руби.

– Деньги могут упростить многое в жизни, но они неспособны наполнить твое сердце. И уж точно неспособны залечить его, когда оно разобьется.

Руби подумала, что если б другие жители улицы знали Мэггс так, как знает ее она, они бы приняли ее в свой круг. Увидели бы ее доброту, увидели пустоту в ее жизни и захотели бы помочь ей сделать так, чтобы у нее тоже все было хорошо. Именно это сама Мэггс всегда и делала – она хотела, чтобы всем было хорошо. Из всех состоятельных клиентов Руби на этой улице Мэггс была единственной, кто регулярно вручал ей премию на Рождество, а также единственным человеком, который дарил ей нечто куда более ценное – свое время, заботу и внимание.

Однако люди, живущие на этой улице, если по-прежнему и вспоминали о Мэггс, то разве что в скандальном ключе.

У Руби имелись двое мужчин, которые отчаянно пытались скрыть свои отношения с Маргарет Блейкмор по очень веским причинам. Бейл уже раз был под серьезным подозрением после смерти его последней жены. А если супруга Эллиса вдруг узнает, что тот встречался с Мэггс, это будет стоить ему как минимум половины состояния. Руби собственными глазами видела, как один из них убил ее подругу, в качестве которой она и рассматривала Мэггс. Хотя и другой мужчина мог быть не менее опасен. Провоцировать убийцу – это не то, к чему стоит относиться легкомысленно. Но у Руби не было выбора. Ей отчаянно требовались деньги. Ее маме становилось все хуже, и она нуждалась в уходе.

А Руби хотела свободы.

– Руби! – опять послышался все тот же голос.

– Иду, мам, – отозвалась Руби, направляясь в маленькую кухоньку. Открыв банку с консервированным супом, она перелила его в кастрюльку и поставила разогреваться.

Пока суп булькал на плите, Руби размышляла о Джексонах.

Сегодня у них был плохой день. А завтра будет еще хуже.

Отойдя от плиты, чтобы взять две миски, она услышала хруст и, подняв правую ногу в кроссовке, увидела под ней раздавленные останки огромного таракана. Проклятые тараканы настолько обнаглели, что их даже не приходилось больше высматривать. Она могла просто расхаживать по кухне и совершенно случайно давить их.

Разливая суп по двум тарелкам, маме Руби выделила бо́льшую часть. Поставила тарелки на маленький столик и уселась за него, крикнув:

– Суп готов!

– Сейчас подойду! – последовал ответ.

Руби взяла ложку и принялась за еду. Суп был горячим и соленым, но говядина так и осталась жестковатой. На секунду Руби задумалась, сможет ли мама его есть. В последнее время она явно испытывала проблемы с глотанием.

Сначала Руби услышала стук трости, разнесшийся по маленькой квартирке, а затем тихое шарканье тапочек по полу из дешевого ламината.

Ава Джонсон присела за маленький кухонный столик напротив Руби. Той показалось, что глаза ее матери еще больше постарели даже с сегодняшнего утра. Они словно плавали в молоке, были бледными и неподвижными. Ее руки и ноги стали совсем тоненькими. Руби могла полностью обхватить мамино запястье всего двумя пальцами. Она словно съеживалась, постоянно уменьшалась в размерах. Как будто из нее высасывали плоть, пока Руби была на работе.

Мать не разговаривала с ней, просто смотрела в свой суп своими мутноватыми глазами.

Скоро все будет по-другому. Маме требовался более серьезный уход, чем Руби могла обеспечить в одиночку. Убедиться, что мать надежно где-то пристроена, было для нее главным приоритетом.

Даже если все пойдет по плану, Руби знала, что ей придется уехать из Нью-Йорка. Переезжать из города в город. Из одного маленького городка в другой. Каждый раз появляясь на новом месте с новым именем и новой историей своей жизни. И она сможет проводить свои дни, мчась на открытой машине по пустыне. Подальше от Западной Семьдесят четвертой улицы. Подальше от своей прежней жизни.

Подальше от красного священника.

Но это также означало расставание с мамой.

Теперь все начинало сходиться воедино. И не только для Руби. Для мамы тоже.

– Мам, тебе удалось взглянуть на какие-нибудь буклеты, которые я тебе оставила? – спросила Руби.

Мать лишь покачала головой, поднося ко рту дрожащую ложку с супом.

– Знаешь, некоторые из этих мест и вправду просто чудесные. Это тебе не какие-то там богадельни. Это нечто вроде пансионатов для пожилых людей, с медицинским уходом. Для таких людей, как ты. Приличных людей.

– У нас нет денег, – ответила ей мама. – Ни одно из этих заведений нам не по карману.

– Я откладывала деньги, – сказала Руби.

Мать настороженно посмотрела на нее.

– А откуда у тебя деньги?

– Заработала. У людей с нашей улицы.

– Это больше не наша улица. Нас оттуда выгнали. Забыла? Когда твой отец забрал все наши деньги. А теперь ты тоже собираешься меня бросить. Все меня бросают, – проговорила мать. Плечи у нее затряслись, в тарелку с консервированным супом капали слезы.

– Я не брошу тебя, мама. Это для твоего же блага, – сказала Руби. – Так будет лучше для тебя. Будет кому заботиться о тебе двадцать четыре часа в сутки.

Но мама уже не слышала ее. Или не хотела. Ложка выпала из ее тонких скрюченных пальцев и свалилась в суп, забрызгав блузку, шею и лицо.

Поднявшись со стула, Руби схватила салфетку и обошла вокруг стола. Опустилась перед матерью на колено, развернув ее лицом к себе. Смочила салфетку в стакане с водой и вытерла пятна от супа, попавшего на одежду. Оттерев их дочиста, она осторожно приподняла мамину голову, вновь намочила салфетку и осторожно промокнула ей лицо, как мать моет личико ребенка – не спеша, очень осторожно и с большой нежностью. Кожа у мамы была такой тонкой, что казалась почти прозрачной. Страшно было даже нажать посильнее, чтобы не порвать ее.

Руби задумалась, любит ли она свою маму. Решила, что все-таки любит.

Что бы ни представляла собой настоящая любовь, это было что-то самое близкое к ней, насколько она могла себе представить.

– Все будет хорошо, мам, – сказала Руби.

– До чего же ты хорошая девочка, Руби!

* * *

Позже, когда мать уснула, Руби потихоньку выскользнула из квартиры. Лифт не работал уже несколько недель, поэтому она спустилась вниз по четырем лестничным пролетам, мимо гниющих мусорных мешков возле квартир. Короткая поездка на автобусе привела ее в старый хозяйственный магазин в Восточном Гарлеме. Тот как раз закрывался на ночь, когда вошла Руби. Она пообещала владельцу магазина, что постарается побыстрей.

Заплатив наличными за пакет гвоздей по бетону, краску в аэрозольном баллончике и массивный четырехфунтовый молоток – почти что кувалду – с бойком из кованой стали и ударопрочной рукояткой, она убрала все это в рюкзак и села на автобус до дома.

В своей спальне, в их маленькой квартирке, Руби прикинула молоток в руке. Поначалу он показался ей очень тяжелым, но после нескольких тренировочных взмахов она вскоре привыкла к его весу. Главное было правильно им замахиваться. Не использовать силу. Позволить инерции, силе тяжести и весу бойка делать свое дело.

Мелкие камешки, которые Руби бросала с холма, постепенно осыпали склон, сталкиваясь с камнями покрупнее, которые тоже скатывались вниз и врезались в еще более крупные. Начинался оползень.

Все, что оставалось Руби, – это проследить за тем, чтобы этот оползень похоронил тех, кого надо.

Письма, которые она доставит завтра с утра, еще до восхода солнца, станут первыми камнями, скатившимися с этого холма.