Как известно, основными методами экономической войны со стороны Антанты стали морская блокада побережья противника, введение систем контроля и рационирования, санкций против нарушителей, ограничение торговли нейтральных стран с Германией. Превосходство Антанты на море было очевидным. Союзники имели в своем распоряжении 59 % мирового пароходного тоннажа (одна Британская империя имела 43 %) против 15 % Центральных держав[454]. Господство на море давало возможность британскому судоходству без потерь перебрасывать сотни тысяч солдат из доминионов. Так, в течение войны английские суда перевезли более 2,3 млн солдат, 2,24 млн животных и 46,5 млн тонн военных товаров[455]. С началом войны Антанта решила применить против «железных тевтонов» традиционное и, как показало время, весьма эффективное оружие – экономическую блокаду. Российский исследователь И. Н. Каверин определяет союзническую блокаду как «совокупность насильственных мер (применение вооруженных сил, экономического и политического давления и контроля), направленных против международных экономических связей Германии с целью ее изоляции от внешнего мира и захвата ее рынков»[456].

В начале августа 1914 г. вопрос об экономическом давлении на Германию изучался как в Лондоне, так и в Париже, но инициатива в проведении блокадной политики все же принадлежала Англии. Англичане сделали ставку на ослабление экономики противника при помощи блокады[457]. Именно Лондон стал неформальным центром блокадной политики Антанты, а морская блокада являлась важнейшим инструментом борьбы Великобритании против Германии. Задачу разгрома своих врагов на суше туманный Альбион предпочитал переложить на европейских союзников – Францию и Россию, которые и несли основные тяготы сухопутной войны.

Для осуществления задач по блокированию Германии и защите союзнических морских сообщений 8 августа 1914 г. между британским адмиралтейством и главным штабом французского военно-морского флота была заключена конвенция о распределении зон действия флотов и службы контроля. Французский флот должен был в основном действовать в Средиземном море, военно-морской флот Англии – в Атлантическом и Тихом океанах, английский и французский флот совместно контролировали Ла-Манш.

Экономическая и морская блокада в той или иной форме применялась задолго до Первой мировой войны, однако тогда речь шла об использовании преимущественно ближней блокады (close blockade), когда силы блокирующего флота располагались в непосредственной близости от военно-морских баз и побережья противника. В этом случае каждая попытка заблокированного флота выйти из своих баз неизбежно вызывала бы боевое соприкосновение с силами блокирующего флота. Специфика союзнической блокады в Первой мировой войне заключалась в том, что Антанта не ставила перед собой цель и технически не собиралась осуществлять ближнюю блокаду Германии. Предпочтение было отдано в пользу так называемой дальней блокады (distant blockade), направленной на установление полного контроля над морскими коммуникациями противника, по которым поступали необходимые товары из нейтральных стран[458]. При этом речь шла о тотальном разрушении торговых связей противника.

Апологетом дальней блокады в Англии являлся, в частности, военно-морской теоретик Дж. Корбетт, который в своих работах подчеркивал особую важность сохранения собственных морских коммуникаций и разрушения торговых путей противника. Корбетт также был уверен в том, что успех в современной войне достигался не только посредством победы в сражениях, войну прежде всего «выигрывал богатый кошелек»[459]. Следуя некоторым советам Корбетта, английское военно-морское командование предпочло военно-морским столкновениям с германским флотом закрытие для Германии выхода в Атлантический океан с тем, чтобы отрезать от внешнего мира и разрушить ее океанскую торговлю.

По мере продолжения войны английская блокадная политика становилась все более жесткой и суровой. 4 августа (22 июля) 1914 г. английское правительство опубликовало первые два списка товаров абсолютной и условной контрабанды. К абсолютной контрабанде относились 12 видов товаров (вооружение, снаряды, самолеты и др.), к условной – 13 видов (продовольствие, фураж, бинокли, золото, серебро, обувь и др.). 29 октября (16 октября) 1914 г. большинство необходимых для Германии сырьевых материалов (в том числе медь, никель, алюминий, каучук) превратились из условной в абсолютную контрабанду. Список абсолютной контрабанды насчитывал уже 41 вид. Великобритания также применила новые методы инспекции грузов: если торговое судно задерживалось, то грузы проверялись не в открытом море, как требовали нормы морского права, а в ближайшей английской гавани, куда судно препровождалось для детального досмотра и проверки. Во избежание захвата судна владелец обязан был доказать, что груз не предназначался для военных целей.

В отличие от Антанты, Центральные державы находились на море в невыгодном положении. С началом войны 64 % германских торговых судов были интернированы Антантой в нейтральных портах[460]. Первые ответные меры Германии по отношению к союзнической блокаде копировали отдельные английские шаги. Так, в октябре 1914 г. германские патрули на Балтике начали захватывать нейтральные суда и препровождать их в германские порты для осмотра. Однако германские списки контрабандных товаров были не такими обширными, как английские[461]. Германский флот в основном занимался разбрасыванием мин на морских транспортных коммуникациях Антанты, а также ведением торговой войны с помощью подводных лодок.

Методы британской блокады оказались более эффективными, чем немецкая подводная война. В частности, Британии удалось наладить грамотную систему экономической разведки в Скандинавии, которая узнавала пункты назначения грузов и пресекала поставки контрабандных товаров. Британская служба экономической разведки была лучшей в этом регионе. Информация о торговле скандинавских нейтралов с противником поступала преимущественно из двух источников: 1) доклады дипломатических представителей в Скандинавии и агентурной разведки; 2) сведения, полученные в результате цензуры почты и перехваченных радиограмм. В Лондоне был создан центр проверки всей корреспонденции и почтовых отправлений, включая переписку фирм и других учреждений. Это позволяло установить коммерческие связи многих фирм нейтральных стран, подозревавшихся в торговле с Германией. Среди европейских нейтралов только Швеция активно протестовала против действий англичан[462].

1915 год прошел под знаком усиления блокадной политики Антанты, причем в Лондоне основной акцент сделали на сокращении перевозок из нейтральных стран в Германию. 11 марта (26 февраля) 1915 г. английское правительство издало так называемый Акт о репрессалиях, в котором говорилось, что Англия примет все меры к прекращению всякой торговли Германии с другими странами как непосредственно, так и через нейтральные страны. Англия перешла к блокаде всех торговых путей Германии. Любое судно, идущее из Германии или в Германию, предписывалось захватывать, все товары, предназначенные для Германии или вывезенные оттуда, и товары, составляющие германскую собственность, а также товары нейтральных стран германского происхождения – реквизировать. Все корабли нейтралов, которые предположительно имели на своем борту грузы для Центральных держав, должны были препровождаться в британские и французские гавани для досмотра[463]. Как следствие этого решения, с марта по июль 1915 г. воды Атлантического океана пересекли 306 шведских судов, из них 194 были препровождены в британские гавани, где они стояли до тех пор, пока не выяснялось, предназначался ли задержанный груз для Германии или ее союзников[464].

Акт о репрессалиях вступал в открытое противоречие с существующими нормами международного права. Он, в сущности, аннулировал разницу между абсолютной, условной контрабандой и неконтрабандой и привел к политике незаконного задержания нейтральных судов. Даже британский военно-морской агент в Скандинавии М. Консетт вынужден был признать, что этот документ являлся незаконным, но при этом процитировал слова премьер-министра Асквита: «Мы совершенно не намерены допустить, чтобы наши усилия были парализованы сетями юридических тонкостей»[465].

Весной 1915 г. Англия внесла новые изменения в списки контрабандных товаров. С 27 (14) мая 1915 г. к военной контрабанде были отнесены машины и станки, которые могли быть использованы для производства военного снаряжения. С 20 (7) августа 1915 г. контрабандой стали хлопок, хлопковая пряжа и хлопковые отходы. 7 июля (24 июня) 1916 г. Англия официально аннулировала Лондонскую декларацию 1909 г.[466], но этот акт являлся не более чем формализацией реальности, сложившейся за 20 месяцев войны. Российские специалисты в области морского права также не особенно сожалели об отмене Лондонской декларации, поскольку данный документ, по их мнению, отражал представления мирного времени, в военный период его соблюдение сделалось невозможным[467].

В конце 1915 – начале 1916 г. Антанта приготовила для торгующих с Германией нейтральных стран новые «сюрпризы». В отношениях с нейтралами она ввела систему рационирования, или нормирования, согласно которой нейтральным странам позволялось импортировать товары согласно их внутренним потребностям. Для этого они должны были открыть данные своей статистики, публикация которых во время войны в Скандинавских странах была запрещена. Если правительство нейтральной страны не желало предоставить статистические данные о своем товарообороте, Британия была готова взять на себя эту тяжелую работу: в Скандинавии уже функционировала обширная система английского промышленного шпионажа. Если нейтральные страны отказывались от подписания двусторонних торговых соглашений с Британией, Лондон находил частные организации в нейтральных странах, с которыми можно было сотрудничать. В случае с Данией и Норвегией такие соглашения были подписаны в течение 1915 г.[468]

В отличие от своих скандинавских соседей, Швеция оказалась самой упрямой и неуступчивой по отношению к английским требованиям. Чтобы сломить упрямство шведов, в Стокгольм прибыла английская делегация. Начавшиеся в июле 1915 г. англо-шведские переговоры о регулировании союзнического транзита товаров через Швецию в Россию и об ограничении шведского экспорта в Германию были провалены шведской стороной. Шведская делегация не принимала английских требований, считая, что они не согласуются с государственным суверенитетом и нейтралитетом страны. Установление английского контроля над внешней торговлей Швеции и признание со стороны шведского правительства английской системы нормирования шведского ввоза считались оскорбительными для Стокгольма. Кроме того, не последнюю роль играли противоречия между министром иностранных дел К. Валленбергом и премьер-министром Я. Хаммаршёльдом, который был убежден, что моральный долг нейтральной Швеции в военное время заключался в том, чтобы защищать нормы международного права. Он отстаивал принцип «строгого», «беспристрастного» шведского нейтралитета, подчеркивая невозможность для Швеции «преклониться перед английским контролем и нормировкой»[469].

Банкир Валленберг меньше задумывался о юридических тонкостях. Человек практического склада ума, он старался на основе отдельных уступок Англии продвигать шведские экономические интересы. На результаты англо-шведских переговоров влияли и представления шведской элиты о том, что Швеция – это страна свободной торговли и экономического либерализма. Государство должно в минимальной степени вмешиваться в дела бизнеса. Только свободная конкуренция создавала лучшие гарантии для экономического прогресса. Конечно, в период войны государство вынуждено было регулировать экономику и вмешиваться в дела частного капитала, но, как заметил Э. Ф. Хекшер, «эта государственная интервенция рассматривалась как вынужденное зло»[470]. 29 (16) октября 1915 г. после неудачных поисков приемлемого компромисса английская делегация покинула Стокгольм.

Своеобразным методом борьбы Антанты со своеволием нейтральных государств являлось составление черных списков, в которые заносились фирмы, уличенные в торговле с Германией. С такими фирмами запрещалось вести какие-либо коммерческие отношения. Они лишались кредитов. Страховые компании отказывались страховать их грузы, а пароходные компании – перевозить их. Грузы, предназначенные для этих фирм, подлежали конфискации.

18 (5) июля 1916 г. в Лондоне был опубликован первый черный список. К апрелю 1917 г. в таких списках значились 2962 фирмы, из которых 1269 находились в Европе. Наряду с черными списками имели хождение и «серые списки». В них включались фирмы, подозреваемые в торговле с врагом. С фирмами, попавшими в эти списки, разрешалась только деловая переписка. Фирмы, доказавшие свою непричастность к сношениям с врагом, вносились в «белые списки». Выявлением фирм, торговавших с Германией, занимались английские консулы и сотрудники английской разведки. Нейтралы протестовали против введения всякого рода списков. Особенно сильное недовольство английские черные списки вызвали в Швеции.

Обострение с весны 1916 г. экономического кризиса из-за нехватки сырья и продовольствия вынудило шведскую правящую элиту быть более сговорчивой по отношению к требованиям Великобритании. 7 ноября (25 октября) 1916 г. в Лондоне возобновились англо-шведские переговоры. Шведскую делегацию возглавлял И. Хельнер, но ключевой фигурой был брат министра иностранных дел М. Валленберг. Английскую делегацию возглавлял лорд Р. Сесиль. Однако до подписания соглашения было еще далеко. Шведская делегация отстаивала принцип: соглашение с Англией должно гарантировать Швеции развитие торговых связей с Западом без ограничения шведского нейтралитета[471].

Шведы и англичане жили в разных, часто параллельных мирах. Шведы продолжали отстаивать старое право неограниченной свободы нейтральных государств торговать с воюющими коалициями, присущее нейтралитету XIX в. В частности, Швеция не была готова прервать экономические отношения с Германией и поставить свою внешнюю торговлю под полный контроль со стороны Антанты. Англия настаивала на том, что в годы войны нейтралитет кардинально изменился, и требовала от Швеции остановить свой экспорт и реэкспорт в Германию, разрешить союзнический транзит в Россию в больших объемах. Главный английский козырь на переговорах – поставки в Швецию продовольствия и каменного угля. Швеция же пыталась шантажировать Англию своим гипотетическим вступлением в войну на немецкой стороне. От шведской позиции зависел также союзнический транзит в Россию.

6 апреля (24 марта) 1917 г. в войну на стороне Антанты вступили США. В Лондоне полагали, что это событие автоматически сделает шведскую делегацию на переговорах более сговорчивой по отношению к требованиям Антанты. Чиновники Министерства блокады также были уверены в том, что, не имея опыта и не располагая точной информацией в отношении европейских дел, Америка беспрекословно пойдет в фарватере английской блокадной политики. Американцы смутно представляли ситуацию в далекой Швеции и вследствие этого зависели от информации, которой их снабжали союзники с берегов Туманного Альбиона. Эта зависимость приводила к тому, что англичане «сознательно вводили американцев в заблуждение» в отношении шведских дел, чтобы достичь желаемых результатов[472]. Усилилось давление США на Скандинавские страны. 9 июля (26 июня) 1917 г. президент Вудро Вильсон подписал закон о полном эмбарго на вывоз из Америки без специальных разрешений кукурузы, бензина, фуража, стали, удобрений, вооружений, амуниции и др. До декабря 1917 г. было объявлено абсолютное эмбарго на ввоз продуктов нейтральным странам[473].

Несмотря на огромные усилия, которые прилагала Антанта для проведения блокадной политики, блокада Германии никогда не была полной. Прежде всего Балтийское море вообще выпадало из сферы действия союзнической блокады вследствие закрытия датских проливов. Согласно исследованию немецкого историка У. Доберса, Англия в итоге смирилась с закрытием балтийских проливов, возложив задачу организации полной блокады германского побережья на Россию. Глава английского внешнеполитического ведомства Э. Грей, в частности, писал послу Берти в Париж: «Россия должна знать, что наши военно-морские силы будут задействованы вне Балтики, а Россия могла бы лучше использовать свой военно-морской флот на Балтийском море»[474].

Неспособность Великобритании контролировать немецкие морские пути на Балтике имела двойственный результат. С одной стороны, невозможность взять под контроль торговые связи на Балтике подвигала Великобританию к дальнейшим нарушениям международного морского права: неограниченное расширение списков контрабандных товаров, введение санкций против фирм, торгующих с Германией, стремление взять под полный контроль всю внешнюю торговлю нейтралов и др. С другой стороны, в Лондоне понимали, что результаты союзнической блокады на Балтике целиком зависели от России. Поэтому Англия пыталась вынудить российское руководство принять активное участие в общей блокадной политике Антанты. Под давлением своих союзников Россия присоединилась к запретительной практике вывоза определенных видов сырья в нейтральные страны, в частности в Швецию. Российское правительство запретило экспорт хлеба и наложило вето на вывоз ряда сельскохозяйственных продуктов (кормовых культур, продуктов животноводства, яиц). 2 марта (17 февраля) 1915 г. был принят закон, который расширил перечень сельскохозяйственных товаров, не подлежавших экспорту. Фактически был запрещен экспорт любых продовольственных товаров и фуража. В январе – феврале 1915 г. были даны распоряжения о запрете вывоза хлеба в Финляндию, поскольку власти опасались, что он будет реэкспортирован в Швецию, а оттуда попадет на прилавки немецких булочных.

6 сентября (24 августа) 1915 г. при МТиП был создан специальный совещательный орган – Комитет по ограничению снабжения и торговли неприятеля, подготовивший к ноябрю – декабрю 1915 г. ряд соответствующих запретительных законопроектов[475].

Однако на практике запретительные меры носили относительный характер. Как уже указывалось, российские хлеб и фураж попадали в Швецию, например, в качестве компенсации за выполнение шведами российских военных заказов. Более того, вскоре выяснилось, что практика запрета вывоза в Швецию целого ряда товаров крайне негативно отражалась на самой России: нарушался товарообмен между странами, наблюдалось падение курса рубля, а также закрывалась возможность для импорта целого ряда важных для России товаров. Поэтому вслед за запретительными распоряжениями последовали меры «для облегчения русско-шведского товарооборота», на которых настаивала, в частности, Российская экспортная палата. В итоге, 14 февраля (1 февраля) 1917 г. было подписано соглашение о товарообмене между Россией и Швецией, согласно которому Швеция получила возможность закупать в России: лен, щетину, коноплю, паклю, жмыхи, льняное семя, семена клевера, телячьи желудки, минеральные масла, осиновое дерево, свекловичные семена и др., в обмен на ввоз станков, оборудования и пропуск транзитных товаров[476].

Осенью 1915 г. Англия и Франция предложили России, в том числе используя русские и английские подводные лодки, осуществить полную блокаду всего балтийского морского побережья Германии (примерно 1 тыс. 680 км). Однако реакция Петрограда оказалась в целом отрицательной. Редкое единодушие по этому вопросу проявили как российские военные, так и дипломаты. Против предложения союзников, в частности, выступил российский посланник в Швеции А. В. Неклюдов. Он считал блокаду германского балтийского побережья невыгодной для России в силу трех обстоятельств. Во-первых, она поставила бы под удар и без того непростые российско-шведские отношения. Российский флот периодически захватывал германские торговые суда со шведскими грузами на борту. Подобные захваты в Швеции не воспринимались так трагично – грузы были оплачены немцами, но если ко дну пошли бы шведские суда, то сторонники вступления Швеции в войну против России усилили бы свои позиции. Во-вторых, российский посланник опасался, что Германия, лишившись выгод от шведского нейтралитета, «не постеснялась бы принять все меры – вплоть до насильственных, дабы заставить Швецию объявить [России] войну и отвлечь на себя часть русских сил… борющихся с германскими». Наконец, с точки зрения Неклюдова, блокада самым невыгодным образом отразилась бы на союзническом транзите и ввозе из Швеции в Россию необходимой для российской экономики продукции[477]. В другой телеграмме, отправленной на имя министра иностранных дел С. Д. Сазонова, российский посланник в Швеции был более сдержанным и отметил, что блокада – «мера полезная» в случае благоприятного военного положения, однако на тот момент «преждевременная и опасная»: «Лишить Германию подвоза шведской руды и стали… было бы крайне полезным, но время к тому, к сожалению, не приспело»[478].

Отрицательного мнения по отношению к полной блокаде Германии в Балтийском море придерживалась и Ставка Верховного главнокомандующего. После знакомства с мнением российского посланника А. В. Неклюдова генерал М. В. Алексеев на копии его телеграммы Сазонову от 1 ноября (19) октября 1915 г. сделал короткую, но весьма характерную пометку: «Нужно оставить шведов в покое. Нам важен их нейтралитет»[479]. Генеральный морской штаб бдительно охранял свой флот и обратил внимание на то, что блокада оказалась бы малоэффективной, особенно ввиду приближения зимы, при этом она «отвлекла бы военно-морские силы от своих непосредственных задач и подвергла бы их самих значительному риску»[480].

Более гибко к этому вопросу подошло Морское министерство. Его сотрудники предложили не ссориться с союзниками и принять так называемую словесную, бумажную или формальную, блокаду, согласно которой блокада немецкого балтийского побережья объявлялась, но в реальности это не требовало от России ее действительного поддержания и осуществления. В качестве примера использовался английский опыт блокады Франции в конце XVIII в., когда английские военные корабли месяцами не появлялись у французских берегов, однако блокада считалась действительной[481].

Рассмотрев все аргументы, С. Д. Сазонов склонился к доводам противников полной блокады и отправил дипломатическим представителям Антанты телеграмму, в которой отмечал: «Блокада затрагивает интересы шведской торговли, что было бы, несомненно, использовано как нашими противниками, так и враждебными нам элементами в Швеции для побуждения последней к выступлению против нас»[482].

Союзники, особенно Франция, были крайне огорчены позицией России, но им ничего не оставалось делать, как искать другие варианты разрушения торговли Германии со скандинавскими нейтралами. Данный пример наглядно демонстрирует, что в международных отношениях значение государства не всегда определяется его размерами, ресурсами, боеспособностью и прочими материальными категориями. Следует принимать во внимание системные факторы: вступление в войну недостаточно сильной с военной точки зрения Швеции создавало угрозу Петрограду. Россия вынуждена была проявлять чрезвычайную осторожность на своих северных рубежах.

Вместо объявления полной блокады Германии на Балтике Россия предлагала использовать экономические методы. Так, большое значение во взаимоотношениях между союзниками придавалось сокращению поставок железной руды из Швеции в Германию. С началом мировой войны Швеция оказалась единственной страной, откуда Германия могла получать иностранную железную руду[483]. По мере развития военных действий потребности в шведской руде в Германии возрастали. Затруднить ее вывоз в Германию можно было двумя способами: 1) военным путем – через усиление блокады Ботнического залива и Балтийского моря российскими и английскими подлодками: 2) экономическими мерами – с помощью закупок шведской руды союзниками и вывоза ее в страны Антанты. Первый способ активно применялся силами российского военно-морского флота, однако представлялся недостаточным. Он мог лишь частично затруднить ввоз руды в Германию, но не прекратить его полностью. Что касается второго способа, то он зависел от усилий Англии, которая в мирное время вывозила через норвежский порт Нарвик из северной Швеции свыше 0,5 млн тонн в год[484]. В связи с этим российский Комитет по ограничению снабжения и торговли неприятеля предлагал поставить перед английским правительством вопрос «о желательности покупки союзниками шведской железной руды для недопущения ее в Германию»[485]. Предполагалось использовать прежде всего финансовые возможности Англии. Данный вопрос обсуждался в ходе англо-шведских переговоров, но так и не был решен.

Следуя союзническим обязательствам, Россия также прилагала усилия для борьбы с реэкспортом и контрабандой своих товаров в Скандинавию. Лондонская декларация 1909 г. делила все товары и материалы на три группы: абсолютная контрабанда, условная контрабанда и неконтрабанда (товары, свободные для провоза)[486].

К абсолютной контрабанде относились предметы и материалы, служившие исключительно для военных целей (оружие, боеприпасы, военное снаряжение, военные корабли, взрывчатые вещества и др.). Статья 30 Лондонской декларации предусматривала, что абсолютная контрабанда подлежит захвату или уничтожению в любом случае, если перевозящее ее судно следует в неприятельский порт. При этом не принимались во внимание ни получатель груза, ни его отправитель, ни то, каким путем груз следует в этот порт – непосредственно или с перегрузкой. Товары абсолютной контрабанды подлежали захвату даже в том случае, если пунктом их назначения был нейтральный порт.

К условной контрабанде причислялись товары и материалы, которые могли быть использованы как для военных, так и для гражданских нужд: продовольствие, фураж, горючие и смазочные материалы, ткани. Данные товары подлежали захвату только в том случае, если их доставляли непосредственно в укрепленный порт неприятеля. Условная контрабанда подлежала захвату и уничтожению лишь тогда, когда она предназначена для вооруженных сил или органов военного управления противника. Предметы условной контрабанды не могли быть захвачены на пути в порт нейтрального государства, который судно с таким грузом посещает перед тем, как зайти в порт неприятеля. Если военная контрабанда составляет лишь меньшую часть груза судна нейтрального государства, само судно захвату не подлежит, захватывается или уничтожается только контрабандный груз. Если же такой груз по массе, объему, стоимости или по цене фрахта превышает половину всего груза, подлежит захвату и перевозящее его судно.

В списки неконтрабанды, или свободных товаров, входили товары, необходимые для гражданского населения. Их нельзя было задерживать независимо от принадлежности порта назначения. Фактически такие списки содержали и товары, которые могли использоваться на военные нужды. Главная трудность заключалась в составлении именно списка товаров свободного провоза, так как в него, помимо сырья, необходимого вообще для целей производства, включались и предметы, которые могли служить ингредиентом для военной промышленности (хлопок, нитраты, руда, аммиак, резина, стекло, каучук). Все зависело от обстоятельств и меняющихся условий. При этом возникла сложная задача – отделить груз нейтрального государства, предназначенный для него самого, от груза, доставляемого врагу[487]. Как отмечалось выше, принятый Британией в марте 1915 г. Акт о репрессалиях, в сущности, аннулировал разницу между абсолютной и условной контрабандой.

Тем не менее контрабандные товары попадали в Германию с помощью различных хитроумных операций скандинавов. Особенно удачливыми контрабандистами оказались практичные датчане, предпочитавшие на время забыть о чувстве негодования по отношению к самодовольным соседям-германцам, отобравшим у них Шлезвиг, и просто «делать хороший бизнес». Шведы старались не отставать от датчан и часто работали вместе со своими датскими коллегами. Один пойманный контрабандист признался, что заработал в течение шести месяцев на контрабанде резиной полмиллиона крон (около 28 тыс. английских фунтов стерлингов)[488].

Контрабандисты были очень изобретательны. Так, в трюмах шведских торговых судов сооружались борта, пространство между которыми заполнялось контрабандой. Дефицитный металл прикреплялся также снаружи к подводной части судна. В макароны просовывались алюминиевые палочки. В банках с надписью «мед» на самом деле оказывался каучук. Каучук перевозился и под видом фруктов и овощей. Однажды при осмотре судна одной из нейтральных стран из рук таможенника выпала луковица, взятая им из ящика. К удивлению изумленного служащего таможни, луковица высоко подпрыгнула: она была сделана из резины.

Нередко шведские предприниматели использовали товары других нейтральных стран, чтобы при удобном случае переправить их в Германию. Так, в октябре 1915 г. по распоряжению норвежского правительства был арестован шведский пароход «Гуго», вышедший из Тронхейма в Архангельск с грузом каучука, но по пути следования вдруг изменивший курс на Германию. В конце 1915 г. норвежское правительство вынуждено было запретить вывоз мыла из Норвегии, так как шведские фирмы закупали его в большом количестве и перепродавали в Германию[489].

Через Швецию в Германию попадали товары из России: яйца, керосин, кормовые культуры, жмыхи, зерно и мука. В интенсивную контрабандную торговлю были втянуты финские жители приграничных со Швецией областей[490]. О контрабандной торговле, в частности, сообщали и союзники. Например, военный атташе при французском посольстве в России полковник Лавернь сообщал, что из России в Швецию провозят контрабандным путем золото, касторовое масло, автомобильные шины, лен, пеньку. Все это идет из финских портов и через сухопутную границу[491].

Российская контрразведка в Финляндии также фиксировала случаи военной контрабанды. Например, в донесениях сообщалось о том, что финские буксиры «Херос» и Айно» нелегально перевозят за границу предметы контрабанды, скупаемые германскими агентами в Швеции: олово, свинец, велосипедные шины и автомобильные. «Буксиры работают недалеко от Улеаборга (Оулу) и буксируют лесной материал в Швецию. Ящики грузятся среди бела дня, затем вскрываются на судне, содержимое раскладывается на дне буксиров и накладывается складным полом, пол же покрывается линолеумом. За каждый провоз контрабанды команда буксиров выручает более 2 тыс. финских марок»[492]. Начальник Николайстадтского разведывательного пункта капитан Красильников добавлял: «Особенно усиленно скупаются в последнее время автомобильные шины, а также велосипедные, которые грузятся на финские и шведские пароходы, а то и просто в шхуны и отправляются в Швецию для Германии»[493].

К сожалению, общий объем товаров российского происхождения, оказавшихся в Берлине благодаря скандинавским предпринимателям и морякам, установить практически невозможно. В течение войны в Лондоне, Париже и Петрограде ходили самые фантастические слухи о шведско-финской контрабандной торговле. Создавалось впечатление, что большинство вывозимых из России в Швецию товаров якобы прямиком попадали в Берлин. Такие слухи часто были непроверенными. Российский дипломатический посланник в Стокгольме А. В. Неклюдов отмечал в одном из своих донесений, что «сведения об усиливающейся контрабанде товаров в Германию, поступающих из России, исходят не всегда из верных источников». Например, российские власти ссылались на сведения бельгийского консула в Стокгольме Ромберга, однако он сам был уличен «в контрабанде и в агитации в пользу Германии»[494].

Другой пример: по сведениям сербского военного министерства, летом 1915 г. в Гамбург через Швецию будто бы прибыло большое количество муки, алюминия и меди русского происхождения. Финляндский генерал-губернатор Ф. Зейн опроверг слухи о том, что все эти товары попадали в Швецию и затем в Германию из финских портов. Даже если реэкспорт этих дефицитных товаров и имел место, его объемы, по мнению генерал-губернатора, были крайне незначительными, поскольку занятые выполнением важных госзаказов финские заводы сами испытывали сильную нужду в сырье[495].

Российская дипломатическая миссия в Стокгольме вынуждена была заниматься в период войны не свойственным дипломатам делом: выяснять, куда пропадали русские жмыхи, яйца или хлеб. В некоторых случаях, как с реэкспортированными из Швеции в Германию яйцами, слухи имели под собой реальную почву. Многочисленные факты массового вывоза зерна, муки, керосина из Финляндии в Германию, наоборот, не подтверждались[496].

В отношении отдельных слухов Неклюдов был еще более категоричен, утверждая, что «из России в Швецию медь и алюминий вообще не вывозились, а происхождение муки было трудно установить – в южную Швецию в больших количествах поступало американское зерно»[497]. Конечно, точно установить, из какой муки в Берлине выпекался крендель – из русской или американской, – непросто и, наверное, в этом нет особого смысла. Российский посланник в Стокгольме в целом высоко оценивал деятельность шведских властей по пресечению реэкспорта запрещенных товаров, считая, что шведское правительство строго карает лиц, уличенных в контрабанде. За подобными личностями устанавливала слежку полиция, которая получала процент с конфискации контрабандного товара. Контрабандная торговля была опасным, но невероятно прибыльным делом. Борьба с ней одними лишь полицейскими методами не могла быть эффективной. Жажда легкой наживы перевешивала все прочие мотивы и толкала людей на риск.

Серьезное влияние на участие России в союзнических мерах по ограничению и прекращению торговли с неприятелем оказывал фактор определенной зависимости от импорта германской продукции. Именно через Швецию, по крайней мере в первые месяцы войны, наблюдалось проникновение германских товаров в Россию. Российская и немецкая экономики были тесно взаимосвязаны в предвоенное время. Некоторые виды продукции Россия могла получить только из Германии, поэтому, в частности, через посредничество шведских фирм в Россию в первые годы войны ввозилась продукция заводов Сименса, а в Германию переправлялись деньги в счет оплаты поставок. Так, возглавляемая инженером В. Воровским Стокгольмская контора российского акционерного общества «Сименс-Шуккерт» занималась импортом комплектующих изделий из Германии. За 1914–1915 гг. на счет этой фирмы было переведено 1,9 млн руб.[498] В сентябре 1914 г. берлинский завод «Сименс-Шуккерт» отправил в Россию через Швецию 225 тыс. вотановых электролапм без заводской марки в нейтральной упаковке[499].

Вопрос о ввозе германских изделий в Россию неоднократно рассматривался на заседаниях Совета министров. Например, выступая на заседании правительства 3 октября (20 сентября) 1914 г. С. Д. Сазонов заявил, что «масса немецкого товара» (электрическое оборудование, лампочки) поступает из Швеции, и предложил в дальнейшем найти способы обходиться без них, для чего следовало поднимать российское производство. В ответ министр торговли и промышленности С. И. Тимашев подчеркнул, что «привоз лампочек необходим», ибо в России их не производят. Пока не оборудован собственный завод, следовало, по мнению министров, продолжать закупать лампочки за границей, повысив при этом пошлину на ввоз[500].

Донесения российских военных агентов в Скандинавии дают определенное представление о масштабах военной контрабанды, поступавшей из Швеции в Россию, и наоборот. Например, военно-морской агент в Скандинавии В. Сташевский в личном письме командующему Балтийским флотом адмиралу В. А. Канину с гордостью сообщал, что «широко занимается контрабандой». Сташевский, в частности, переправлял на родину медикаменты и термометры немецкого происхождения. Тем же самым занимался военный агент Кандауров. С его помощью в марте 1915 г. в Петроград выехал шведский предприниматель Магнус Мейер, который перевозил в своем багаже две корзины гранат, заклеенных всевозможными бланками и печатями[501]. Кандауров покупал в Швеции и Дании бинокли для России. В шведских газетах по этому поводу поднялся большой переполох, но, как позднее выяснилось, этот шум устроили конкуренты, у которых военный агент отказался купить бинокли из-за более высокой цены. Скандал чуть было не привел к отзыву военного агента. Всего к сентябрю 1916 г. в Швеции было приобретено 2 тыс. 600 биноклей. На эти цели Военное министерство израсходовало 577 тыс. 628 крон. Доставка подробного груза в Россию являлась непростым делом – вывоз биноклей из Швеции был запрещен. Небольшая часть попала в Петроград в багаже специальных курьеров, остальная партия – морем через Архангельск[502].

Согласно статистическим данным о внешней торговле России за три первых месяца 1915 г., Германия всего лишь переместилась с первого места на второе в российском импорте. Товаров немецкого происхождения было ввезено на сумму 5,1 млн руб.[503] Немецкая статистика дает более высокие цифры: за первую половину 1915 г. из Германии в Россию поступило (контрабандным путем) товаров на сумму в 13,8 млн руб. В Петроград контрабандным путем продолжали поступать немецкие лампы накаливания, медикаменты, электрооборудование[504].

Россия нуждалась в немецкой промышленной продукции, поэтому вплоть до второй половины 1915 г. не существовало серьезных запретов на ввоз германских товаров в Россию из нейтральных стран, были лишь повышены ввозные пошлины для данной категории. Однако постепенно под давлением союзнических обязательств 26 (13) сентября 1915 г. Министерство финансов приняло решение о запрещении ввоза товаров воюющих с Россией государств, но эта мера вызвала серьезное противодействие частных предпринимателей, которые видели в осуществлении данного закона больше вреда, чем пользы для экономики. Вступление закона в силу было отложено до 1 декабря (18 ноября) 1915 г.[505]

В этих условиях торговля с обеими противоборствующими коалициями предоставила Швеции великолепную возможность извлечь баснословные прибыли из своего нейтрального статуса. В Стокгольме разместились многочисленные конторы воюющих стран, которые занимались скупкой и продажей дефицитных и контрабандных товаров. Здесь разгорелись ожесточенные экономические войны между Россией и Германией за заказы и поставки. Так, когда российский дипломатический представитель в Стокгольме Неклюдов узнал, что шведское правительство дало разрешение на отправку в Германию более 10 тыс. лошадей, он попытался перекупить их для России, предложив более высокую цену[506]. Сделка не состоялась, поскольку лошади являлись компенсационным товаром за немецкие поставки в Швецию.

Другой пример: военные атташе получали из «доверительных источников» информацию о контрабандных грузах, предназначавшихся для противоборствующей страны. Одним из методов экономической борьбы с конкурентами стало придание подобной информации гласности с тем, чтобы шведские власти были вынуждены вмешаться и принять соответствующие меры. В частности, военный атташе Австро-Венгрии Штрауб сообщал в одном из донесений: «Первый шведский корабль, который должен был идти в Раумо (финская гавань. – И. Н.), был, естественно, нагружен некоторым количеством военной контрабанды для России. Мой немецкий коллега и я позаботились о том, чтобы это стало известно. <…> К нашему удивлению, мы услышали, что корабль был задержан морскими властями у крайнего маяка в шведских территориальных водах и отправлен назад»[507].

Иногда попытки поставить шведские власти в известность насчет контрабандной торговли заканчивались конфузом. Так, когда к Валленбергу явился с протестом против шведских военных поставок в Россию австрийский посланник Хадик, он «по секрету» узнал от шведского министра иностранных дел о германских поставках в Россию. Валленберг умело пресек атаку Хадика заявлением, что из Германии в Россию в большом количестве поставляются продукция химической промышленности и медикаменты. Дальнейшее австрийское расследование в Стокгольме показало, что германские предприниматели также поставляли в Россию цинк и отдельные виды станков и оборудования. Австрийские дипломаты были возмущены действиями своих союзников, вооружавших общего врага. Хадик просил разъяснений и у немецкого посланника в Стокгольме Ф. Райхенау. Ответ последнего, очевидно, ввел австрийского коллегу в состояние оцепенения: Райхенау стал витиевато объяснять, будто очень тяжело разграничить, что следует отправлять в Россию, а что – нет. При этом нужно учитывать и то, что для продолжения войны необходимы деньги, которые лучше получать из той страны, которая больше заплатит. Да и о немецких рабочих следует подумать, чтобы не оставить их без средств к существованию[508]. В первый год войны подобная риторика была вполне возможна.

Тем не менее по мере усиления взаимодействия между союзниками по Антанте Россия все активнее включалась в союзническую блокадную политику Германии, в частности в вопросе пресечения контрабанды и реэкспорта российских товаров через Финляндию и Швецию в Германию. Насколько сложной была борьба вокруг данного вопроса в высших эшелонах власти, показывает случай Финляндии. С одной стороны, Временный главнокомандующий Северным фронтом П. А. Плеве и начальник штаба Северного фронта М. Д. Бонч-Бруевич считали, что в крае «под личиной спокойствия и внешней лояльности» шла интенсивная подготовка вооруженного восстания «с целью отделения от империи»[509], при этом якобы со стороны Германии следовало ожидать развития военных действий в Финляндии и вступления Швеции в войну. Российские военные придавали особое значение вопросу об урегулировании ввоза продовольствия и кормовых культур в Финляндию и вывоза их затем в Швецию. С точки зрения российских военных, происходило «злонамеренное сосредоточение грузов продовольствия и фуража в некоторых местностях Финляндии». В связи с этим командование Северного фронта требовало прекращения ввоза в Финляндию продовольствия[510]. Точку зрения Плеве и Бонч-Бруевича в основном разделял министр юстиции А. Хвостов.

Противоположную позицию по вопросу о прекращении экспорта продовольствия в Финляндию заняла военно-гражданская администрация Финляндии. В частности, начальник Финляндского жандармского управления А. М. Еремин полагал, что выводы командования Северного фронта строились на циркулировавших в княжестве слухах[511]. Финляндский генерал-губернатор Ф. Зейн решительно выступил против предложения о прекращении ввоза продовольствия в Финляндию. Так, в письме П. А. Плеве он пытался доказать, что предположение об «искусственном сосредоточении в некоторых пунктах края с преступными целями излишних запасов продовольствия» не нашло подтверждения. Тем не менее 14 (1) января 1916 г. губернаторам финских провинций было поручено немедленно выяснить, «имеет ли действительно место означенное явление (сосредоточение продовольствия) в пределах губернии; если бы оно подтвердилось, безотлагательно установить его причины и принять вызываемые обстоятельствами дела меры»[512]. Из поступивших донесений губернаторов стало ясно, что излишних запасов продовольствия в губерниях нет, напротив, наблюдалась во многих местностях нехватка предметов первой необходимости. Согласно официальным данным, одних хлебных продуктов было ввезено в Финляндию в течение 1914 и 1915 гг. менее необходимой средней нормы (1 152 586 441 кг, или 1 152 586 тонн): в 1914 г. на 152 513 564 кг и в 1915 г. на 10 806 604 кг. Всего за два года недопоставки составили 162 820 168 кг, или 162 830 тонн. Количество хлебных продуктов, которые нужно было ввезти в край в текущем 1916 г., до сбора нового урожая, составляло 606 090 тонн, или 36 971 490 пудов, кроме кормовых средств для скота[513]. Генерал-губернатор отметил факты нехватки продовольствия, соли, сахара в княжестве, сделав вывод: «Прекращение же или стеснение подвоза казалось бы мерой, не только идущей вразрез с существующим положением, но и крайне рискованной, ибо подобная мера сама по себе могла бы вызвать на почве недоедания и дороговизны народное неудовольствие, волнения и беспорядки»[514].

В доверительной записке премьер-министру Б. В. Штюрмеру финляндский генерал-губернатор подробно остановился на предложениях командования Северного фронта и дал им критическую оценку. Зейн разделял мнение П. А. Плеве о необходимости усилить жандармский надзор в Финляндии, однако указал на значительный недокомплект личного состава, причем кадровую проблему не представлялось возможным решить, так как нужны были кадры, знающие местные языки, но, по мнению Зейна, время было «уже упущено с точки зрения налаживания связей с местным населением»[515].

По поводу предложения Плеве и Бонч-Бруевича о введении точного учета ввозимых в край и находящихся в нем запасов продовольствия и фуража Зейн отметил, что подозрение в умышленном сосредоточении запасов продовольствия не подтвердилось. Наоборот, его не хватает. «Якобы скопившиеся в Кеми и Торнео партии жмыхов были ввезены из империи вовсе не для внутреннего потребления, а для дальнейшего вывоза в Швецию и остались в этих пунктах случайно, застигнутые там последовавшим в октябре 1915 г. запретом на такой вывоз», – сообщал финляндский генерал-губернатор. Всего из-за запрета вывоза продовольствия в Швецию в Раумо, Кеми, Бьернеборге и Торнео было обнаружено около 6 тыс. 205 тонн жмыхов. По предложению Зейна, владельцам следовало вывезти их из прибрежного района, передать в распоряжение финского правительства и продать. Командование Северным фронтом отказалось от этого предложения, реквизировав жмыхи в пользу российских войск, постепенно их продавая[516].

Что касается окончательного запрета вывоза продовольствия и фуража в Швецию, то, по словам Зейна, на территории Финляндии действовали те же правила и ограничения, что и на территории всей Российской империи. В финских пограничных пунктах скапливались товары двух видов: экспорт собственно финский и имперский, который шел транзитом. Финляндское правительство (сенат) в начале войны запретило вывоз из края всех вообще съестных припасов, затем был разрешен вывоз яиц (в союзные и нейтральные страны) и масла (исключительно в Англию). Постановлением сената от 1 июля (18 июня) 1915 г. были вновь запрещены к вывозу за границу яйца, а 9 ноября (27 октября) совершенно запрещен вывоз масла. По мнению Зейна, фактически за все военное время из Финляндии было вывезено совершенно ничтожное количество яиц – 2888 штук в Швецию. Между тем из империи с августа 1914 по март 1916 г. было вывезено транзитом через Финляндию 180 531 674 штук. Единственными продуктами, которые вывозились в Швецию из Финляндии, теперь являлись клюква и брусника – на их вывоз было получено разрешение от начальника Петроградского военного округа при условии предоставления шведским правительством гарантий, что эти ягоды не попадут в воюющие с Россией государства; вывоз был ограничен размером средней нормы вывоза ягод за последние три года[517].

Генерал-губернатор Зейн и начальник Финляндского жандармского управления А. М. Еремин выступили с критикой предложений командования Северного фронта о запрете ввоза продовольствия. Их взгляды разделяли морской министр И. К. Григорович[518] и военный министр А. А. Поливанов. Поливанов был убежден, что слухи о военно-морском десанте и восстании в Финляндии носили провокационный характер и распространялись Германией для отвлечения российских войск на северное направление. Он рекомендовал не прекращать ввоз продовольствия в княжество, а заняться более интенсивно деятельностью лидеров финляндского сепаратизма за границей[519]. В итоге в Петрограде победила точка зрения генерал-губернатора Зейна: продовольствие в Финляндию поступало, но был усилен контроль за его реэкспортом в Швецию. В феврале 1916 г. П. А. Плеве был освобожден от командования Северным фронтом и заменен А. Н. Куропаткиным.