Швеция являлась сильнейшим государством Скандинавского полуострова. До 1905 г. она находилась в персональной унии с Норвегией. Разрыв шведско-норвежской унии больно ударил по национальному самолюбию шведов, однако они согласились на «цивилизованный развод». Потеря Норвегии способствовала концентрации активности государства на решении важных внутриполитических, экономических и социальных проблем. Вплоть до Первой мировой войны Швеция переживала, по словам известного шведского историка экономики Э. Ф. Хекшера, «период экстраординарного динамизма экономики»[403]. Промышленные успехи шведов вызывали восхищение за рубежом. Наука стала здесь непосредственной производительной силой. Возникали целые отрасли промышленности, основанные на внедрении в производство гениальных открытий одаренных личностей (подшипники С. Вингквиста, молочный сепаратор Г. де Лаваля, телефоны Л. М. Эрикссона и др.). Объем шведского импорта с 1830 по 1914 г. увеличился в 30 раз, экспорта – в 27 раз[404]. Улучшение жизненного уровня способствовало демографическому подъему. С 1880 по 1914 г. население Швеции увеличилось на 900 тыс. чел. и, несмотря на крайне высокий процент эмиграции, к 1914 г. составило 5,5 млн чел.[405]

Несмотря на ограниченность людских ресурсов, Швеция была важной для развития европейской экономики страной как поставщик железной руды и производитель превосходной по качеству стали. Хотя доля шведской продукции тяжелой промышленности в общемировом производстве оставалась довольно скромной, Германия с 65 млн и Англия с 45 млн населения старались обеспечить себя постоянным источником железа именно из этой страны. В 1913 г. Швеция производила 0,95 % мировых запасов железа и 0,78 % стали[406].

Значение Швеции для противоборствующих коалиций в ходе Первой мировой войны неизменно возрастало и обусловливалось геостратегическими, военно-политическими, экономическими факторами.

В Берлине Швеция рассматривалась в качестве потенциального союзника против России в Балтийском регионе. В 1910 г. усилились контакты между немецким и шведским Генштабами с целью подписания совместной военной конвенции, смысл которой заключался в согласованных действиях двух армий в случае германо-российской войны. В ходе этих переговоров начальник германского Генштаба Г. фон Мольтке намеренно вводил шведов в заблуждение, утверждая, что будущая европейская война будет вестись на одном фронте: между Центральными державами и Россией. Германская и австрийская армии вторгнутся в Польшу, затем в Восточную Пруссию и далее предпримут наступление на Петербург в течение 14 дней после начала войны. Швеция могла бы сыграть свою роль, высадив десант на финском побережье, на Аландских островах и угрожая российской столице. Таким образом, по словам петербургского историка А. И. Рупасова, «германская сторона устами Мольтке предложила Швеции взвалить на себя всю тяжесть войны на Севере»[407]. Подписание германо-шведской военной конвенции все же не состоялось – шведское руководство занимало осторожную позицию и намеревалось сохранять нейтралитет в большой европейской войне. Как впоследствии писал рейхсканцлер Т. фон Бетман-Гольвег начальнику Генштаба Э. фон Фалькенгайну, «переговоры о военной конвенции были провалены шведской стороной»[408]. Тем не менее слухи о германо-шведском альянсе распространялись как накануне, так и на начальном этапе Первой мировой войны. Немецкий военный атташе в Стокгольме майор Г. Гизе отмечал, что возможный союз между Германией и Швецией не вызывал дополнительных трудностей и что самым подходящим решением стало бы предварительное сближение между обеими странами. В частности, немецкие военные предлагали шведам помощь в борьбе с так называемым русским шпионажем в Скандинавии[409]. Что касается позиции германского внешнеполитического ведомства, то для профессиональных дипломатов Швеция являлась незначительным игроком в большой игре великих держав. На Севере Европы Дания представляла гораздо больший стратегический интерес, чем Швеция. Точка зрения сотрудников немецкого Статс-секретариата по иностранным делам была сформулирована немецким дипломатом В. фон Шёном: Германии следовало культивировать недоверие между Россией и Швецией, не прибегая к активной политике[410]. Противоречия с Россией, с точки зрения главы немецкого МИД, неумолимо толкали Швецию в альянс с Германией. Согласно финскому историку Р. Роппонену, Германия намеренно раздувала тему «русской угрозы» Скандинавии, чтобы в перспективе втянуть Швецию в войну[411].

По мнению известного шведского историка В. Карлгрена, перспективами вступления Швеции в войну больше интересовалась в это время Австро-Венгрия, чем Германия. Австрийская армия находилась в сложном положении, а шведская интервенция в Финляндию могла бы оттянуть часть российских вооруженных сил с Восточного фронта. Поэтому летом – осенью 1914 г. австро-венгерская дипломатия была более активной, чем немецкая в своем желании втянуть Швецию в войну[412]. В 1915 г. Берлин предпринял более серьезные усилия для втягивания Швеции в войну против России, однако и они оказались безрезультатными. При этом в течение 1914 – первой половины 1917 г. шведский нейтралитет имел, безусловно, прогерманский характер.

Что касается России, то на северо-западном направлении ее потенциально подстерегали три основных опасности: вступление Швеции в войну на стороне Центральных держав с последующим вторжением в Финляндию, высадка германского военно-морского десанта на южное побережье Финляндии и финляндское национальное восстание. Таким образом, возникала серьезная угроза для столицы Российской империи. Рейхсканцлер Бетман-Гольвег говорил по этому поводу: «Поддержанное немцами шведское вторжение в Финляндию в соединении с восстанием финнов окончательно добило бы Россию»[413].

Накануне мировой войны Швеция в разработках российского Генерального штаба и Генерального морского штаба считалась потенциальным военным противником в Балтийском регионе. При этом российские военные не предполагали самостоятельное выступление Швеции в случае конфликта на Балтике, но всерьез опасались действий Швеции в союзе с Германией. Так, в составленном в 1909 г. сценарии возможной европейской войны полковник Генерального штаба Гиссер писал: «Швеция без поддержки какой-либо сильной державы, одна никогда не рискнет на единоборство с Россией, разве что только полный успех восстания в Финляндии может дать ей в этом случае шанс на успех»[414]. С целью прогноза возможного развития событий на Севере Европы в Главном управлении Генерального штаба (ГУГШ)[415] в конце 1910 – начале 1911 г. была составлена специальная записка о наиболее вероятном плане действий шведской армии против России. Аналитики Генштаба подтверждали: «Швеция является возможным противником России на Балтийском побережье»[416].

Одной из базовых характеристик шведской внешней политики накануне и в годы войны являлся принцип нейтралитета. Однако шведский нейтралитет, в отличие, например, от нейтралитета Бельгии или Швейцарии, не получил постоянного международно-правового оформления и не имел международно-правовых гарантий. Права и обязанности нейтральных государств во время войны, воюющих сторон в отношении нейтральных государств, а также физических лиц как нейтральных, так и воюющих государств регламентировались Гаагскими конвенциями 1907 г.[417], но само понятие «нейтралитет» в тот период не было детально проработано в международном праве. Нейтралитет характеризовался как статус третьих государств, которые в случае войны выбирают позицию неучастия в военных действиях и враждующих коалициях. Это означало, что провозглашение нейтралитета на практике являлось добровольным политическим действием правящей элиты (occasional neutrality), за исключением тех случаев, когда он был навязан предшествующими договорами (permanent, conventional neutrality). Шведское правительство провозглашало нейтралитет от случая к случаю, всякий раз в связи с конкретным европейским вооруженным конфликтом, путь постоянного нейтралитета Швеция не выбирала. Поэтому «случайный характер» шведского нейтралитета подпитывал иллюзии германских военных в отношении возможности привлечения Швеции в коалицию Центральных держав, а для России большое значение имело сохранение шведского нейтралитета. Ради этой цели Россия в течение войны вынуждена была идти на серьезные уступки Стокгольму.

3 августа (21 июля) 1914 г. шведское правительство приняло решение о провозглашении нейтралитета[418]. Однако официально это заявление было сделано лишь спустя два дня после объявления Великобританией о вступлении в войну, что повлекло известные подозрения в Петрограде насчет поддержки Швецией Германии. Задержка декларации о нейтралитете послужила поводом к тому, что командующий Балтийским флотом Н. О. фон Эссен по собственной инициативе отдал приказ об отправке российской эскадры к шведской военно-морской базе в Карлскруне. К счастью, известия о провозглашении Швецией нейтралитета достигли Петрограда вовремя, и эскадра получила приказ вернуться обратно, не успев достичь шведских берегов[419]. Инцидент со «шведским походом» адмирала Эссена[420] вряд ли привел бы к войне со Швецией, но, безусловно, ухудшил бы и без того непростые российско-шведские отношения.

Военно-стратегические и политические причины обусловливали главную цель шведской политики России после начала мировой войны: всячески поддерживать шведский нейтралитет. Данное утверждение подтверждают, в частности, бумаги А. Н. Яхонтова, согласно которым в первые месяцы войны вопрос о шведской внешнеполитической ориентации не сходил с повести дня Совета министров. Так, выступая на заседаниях правительства 18 (5) и 21 (8) ноября 1914 г., С. Д. Сазонов говорил о том, что отношения со Швецией «во что бы то ни стало должны быть хорошие». Ссылаясь на слова Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича, министр иностранных дел заметил, что война с ней – это «катастрофа», поэтому необходимо «всеми силами избегать всего того, что могло бы обострить» отношения со Швецией[421]. Сазонова поддержало большинство членов Совета министров. Так, А. В. Кривошеин полагал, что надо думать о «всяческом сближении со Швецией. Считаться с ее психологией. <…> Избежать шагов, которые могли бы лить воду на мельницу Германии»[422].

В 1915 г. С. Д. Сазонов с сожалением заявил в интервью шведскому журналисту В. Гартевельду, что ему обидно и больно встречать в Швеции некоторое недоверие к России. Он также заверил, что «не только русский народ, но и все правительство, независимо от состава, проникнуто лучшими чувствами по отношению к Швеции», в заключение резюмировав: «Мы думаем о выступлении против Швеции столько же, сколько о выступлении против Луны»[423].

По мере продолжения войны Швеция приобрела особую роль для союзников по Антанте также вследствие экономических причин: она стала важной страной в транзите союзнических грузов в Россию, а ее значение как серьезного торгово-экономического партнера России возросло. Примечательно, что в предвоенный период торгово-экономические отношения между Петербургом и Стокгольмом были сведены к минимуму. Огромная Российская империя занимала весьма скромное место в шведской торговле. Данные шведской статистики за 1911 г. говорят о том, что шведский импорт из Германии в 5,4 раза превосходил импорт из России, экспорт в Германию превосходил экспорт в Россию в 4 раза[424]. Российские товары составляли в 1913 г. в общем шведском импорте только 3,46 %, в то время как на долю Германии приходилось 34,3 %[425]. Согласно данным шведской статистики, импорт из России составлял в 1913 г. 29 млн 262 тыс. шведских крон, а Швеция ввезла в Россию в 1913 г. товаров на сумму 32 млн 437,5 тыс. крон[426]. Слабое развитие двусторонней шведско-российской торговли приводило к тому, что значительная часть российского сырья поступала на шведский рынок через Германию, что приводило к его удорожанию[427].

Швеция экспортировала в Россию машины и оборудование для пищевой промышленности и сельского хозяйства, товары электротехнической промышленности, сталь, рыбу, а обратно получала зерно, кормовые культуры, масло, яйца, лен, пеньку и жмыхи. Производство известных в мире шведских спичек, экспорт которых приносил Стокгольму ежегодный доход до 18 млн крон, было налажено в значительной степени благодаря поставкам российской древесины. Если в шведском экспорте в Россию превалировали промышленные товары, то 70 % русского экспорта составляло сырье. В отличие от Германии, которая расположилась на первых двух ступеньках рейтинга шведского товарооборота (первое место в шведском импорте и второе место в экспорте шведских товаров), Россия занимала только седьмое место.

Первая мировая война кардинально изменила динамику развития российско-шведских экономических отношений. Из торгового партнера второстепенного ранга Швеция становилась весьма важным, стратегическим партнером, причем экономическое значение Швеции как внешнеторгового партнера России было совершенно несоизмеримо с ее размерами и возможностями[428].

Швеция являлась восьмым по значимости крупным инвестором иностранного капитала в Россию. Шведский капитал устремлялся преимущественно в такие важные сектора экономики, как металлургия и машиностроение. Пять крупнейших шведских транснациональных предприятий основали свои филиалы в России[429]. Географически шведская торговля и индустрия концентрировались в Северо-Западном регионе и в Прибалтийских провинциях России, тяготея к таким центрам, как Петроград и Рига, но Москва также приобретала большое значение[430].

Основным принципом, на котором базировались торговые отношения между двумя странами, стал принцип экономической компенсации. Насколько равноценными были русско-шведские компенсации при заключении той или иной сделки, демонстрируют следующие примеры. За производство Швецией 150 тыс. стволов для винтовок Россия должна была поставить хлеб и бобовые культуры на сумму в 2,5 млн крон. Стволы входили в категорию контрабанды, и формально шведское правительство не имело права давать согласие на их вывоз, но, по выражению российского посланника А. В. Неклюдова, предпочло «смотреть сквозь пальцы на выгодную для страны сделку»[431]. При этом хлебные поставки в Швецию производились в основном в первый год войны. Позднее, по мере ухудшения продовольственного снабжения в самой России, из страны вывозились в качестве компенсации семена кормовых культур, яйца, жмыхи, лен и пенька. Другой пример: шведский завод «Хускварна» к маю 1916 г. выполнил заказ на производство 20 тыс. винтовочных стволов; в качестве компенсации Россия поставляла заводу паклю[432].

Неравноценность экономического обмена объяснялась сырьевой ориентацией российской экономики, объективными трудностями обеспечения страны товарами первой необходимости при переводе ее экономики на военные рельсы и слабостью индустриальной базы отдельных отраслей промышленности, зависевших от поставок иностранных станков и оборудования. Однако вместо ускоренной экономической мобилизации и активного сотрудничества с частным бизнесом в вопросах снабжения армии российское правительство в первый год войны избрало иной путь, сделав основной упор на размещение военных заказов за границей[433], причем наряду со станками, боеприпасами и оружием заказывались мотыги, седла, подковы для лошадей.

Война привела к возрастанию шведского экспорта в Россию. В 1915 г. Россия стояла уже на пятом месте среди стран – покупателей шведской продукции, а в 1916 г. она переместилась на третье место (9 % всего шведского экспорта) после Германии (28 %) и Англии (21 %) и опередила Норвегию, Францию и Данию[434]. В годы войны особенно возрос экспорт из Швеции продукции станкостроительной и металлургической промышленности.

Да и сама шведская экономика частично работала на военные нужды России. С первых дней войны в российскую дипломатическую миссию в Стокгольме стали обращаться шведские предприниматели с предложениями о поставках для военного министерства. Какие только заманчивые предложения не звучали из уст предприимчивых скандинавских коммерсантов! Владелец крупной текстильной фабрики предлагал, например, поставлять в Россию около 50 тыс. шинелей в месяц[435]. Шведские изобретатели предлагали и демонстрировали российскому военному агенту Д. Л. Кандаурову разные типы «автоматических подземных мин», «моторные лыжи» (очевидно, прообраз снегохода) и др.[436] Среди всей этой пестрой толпы коммерсантов встречались и откровенные авантюристы, однако предпринимателей и банкиров, которые искренне хотели развивать с Россией взаимовыгодные отношения в новой благоприятной обстановке, безусловно, было гораздо больше.

В Швеции в годы войны размещались важные военные заказы. Военный агент Кандауров занимался этой проблемой в Стокгольме по поручению Военного министерства, действуя под вымышленными фамилиями и обычно через подставных лиц. Согласно его донесениям, к 1 сентября 1916 г. только один известный шведский завод «Буфорс» изготовил для Петроградского трубочного завода 30 тыс. пудов стали, 1 тыс. 500 тонн стали для Акционерного общества «Сименс-Шуккерт», 500 тонн стали для завода «Динамо». Заводы «Авеста» и «Фагерста» также поставляли в больших количествах сталь для российских предприятий. Фирма «Франк-Гирш» изготовляла станки для Петроградского трубочного завода, шведское предприятие «Центрифуг» для этого же завода изготовило несколько тысяч взрывателей[437]. Ассортимент шведских поставок военного назначения был весьма разнообразным: станки, приборы, бинокли, запчасти для автомобилей и кораблей, специальные виды стали, двигатели, турбины, стволы для винтовок, детали для аэропланов и многое другое. При этом нужно иметь в виду, что все перечисленные товары считались военной контрабандой, их пропуск в Россию мог осуществляться в обстановке строгой секретности. Информация о любой подобной сделке встречала в Германии бурю негодования и часто приводила к санкциям Берлина в отношении Швеции.

Заинтересованные в развитии торговых отношений шведские государственные деятели и предприниматели настаивали на том, чтобы шведская пресса создавала позитивный образ России. Так, бывший шведский министр финансов барон Эренсверд подчеркивал, что постоянные преувеличения «русской угрозы» в шведской прессе пагубно отражались на российско-шведских экономических связях и могли принести большой урон шведским инициативам на российском рынке после войны. Он отмечал: «[Россия] на протяжении целого столетия демонстрирует к Швеции дружественное отношение»[438].

Российские предприниматели также понимали важность создания положительного образа Швеции в России. Они призывали российское общество к тому, чтобы оно поменьше обращало внимание на недружественные заявления в адрес Петрограда со стороны отдельных шведских германофилов, но прислушивалось в первую очередь к шведским промышленникам и коммерсантам, в целом прагматично настроенным по отношению к Петрограду[439].

В первые месяцы войны в Петрограде наблюдалось лихорадочное стремление любой ценой освободиться от «германского засилья». Перспективы Швеции занять освободившееся место Германии на российском рынке широко обсуждались в России. Некоторые российские патриоты требовали провозгласить в качестве основы послевоенной экономической политики государства лозунг полного «экономического освобождения» России от Германии. Российская печать также неоднократно ставила вопрос о том, в какой мере Швеция могла взять на себя «германское наследство», т. е. занять место Германии на российском рынке. В течение войны отдельные экономисты полагали, что Скандинавия, прежде всего Швеция, действительно сумеет стать одним из главных поставщиков промышленных товаров для России[440].

Подобные иллюзии подпитывали и государственные деятели. Так, 7 апреля (25 марта) 1917 г. министр иностранных дел России П. Н. Милюков в интервью норвежской газете «Афтенпостен», заявил: «Россия достаточно испытала немецкое влияние во всех областях, являясь рынком сбыта для немецких товаров. Мы должны удалиться от Германии, как в области торговли, так и в области культуры. В области торговли Скандинавские страны имеют шанс заменить Германию. Скандинавские страны – это наши друзья. <…> Скандинавские коммерсанты честны и симпатичны»[441].

Отрезвляющий для многих энергичных сторонников полного «экономического освобождения» России от Германии ответ дал торговый агент в Скандинавии Д. Русинов. В мае 1917 г. он представил министру торговли и промышленности А. И. Коновалову развернутую записку «О возможности перехода к Швеции роли Германии в качестве мирового поставщика товаров».

С одной стороны, Русинов очень высоко оценивал темпы промышленного развития Швеции: «За пятьдесят лет бедная земледельческая страна превратилась в промышленную страну в полном смысле этого слова и шведские изделия стали проникать в самые отдаленные страны. Шведская промышленность имеет все данные для дальнейшего успешного развития, и вопрос лишь в том, насколько высоко стоит шведская внешняя торговля, в силах ли торговый аппарат Швеции обслуживать мощно развивающуюся промышленность, другими словами – будет ли шведская промышленность экспортной промышленностью в настоящем смысле этого слова, или же экспорт, как было доныне, будет лишь сопутствовать росту промышленности, но не будет ее главным стимулом»[442].

С другой стороны, маленькая Швеция, согласно российскому торговому агенту, несмотря на рост ее индустрии, была не в силах удовлетворить даже пятой части потребности России в иностранных товарах. Стоимость германского экспорта в Россию в 14 раз превышала стоимость шведского. При отсутствии кредита и консервативности шведского торгового мира размещаемые в годы войны сравнительно легко шведские изделия после заключения мира и возобновления в полной мере международной конкуренции, как полагал торговый агент, «не найдут себе столь свободного сбыта»[443]. Русинов считал, что после войны экономические связи России с ее союзниками неизбежно окрепнут. Естественными претендентами на львиную долю «германского наследства» являются в первую очередь Соединенные Штаты Америки, потом Англия с ее многочисленными колониями, Япония и лишь затем малые европейские государства, такие как Голландия, Швеция и Дания. Швеции, конечно, представится благоприятная возможность сбывать некоторые свои товары на русском рынке. После войны и в дальнейшем товарооборот со Швецией будет иметь тенденцию к увеличению, но завоевать и тем более монополизировать часть необъятного российского рынка Швеции не удастся. «Для этого она слишком мала, и шведское производство слишком незначительное»[444], – к такому выводу пришел российский торговый агент.

Несмотря на рост шведско-российского товарооборота, в двусторонних экономических отношениях имелись и серьезные трудности, связанные в том числе с человеческим фактором. С начала войны из России в Стокгольм хлынула волна лжекоммерсантов: инженеров, адвокатов, учителей, парикмахеров, сапожников, мелких лавочников и т. п. Шведское общество нередко отождествляло низкий уровень культуры этих дельцов с российским бизнесом вообще[445].

Развитие русско-шведской торговли тормозили и объективные причины, например несовершенство телеграфной и почтовой связи между двумя странами. Серьезной проблемой являлась не соответствовавшая потребностям военного времени пропускная способность железных дорог. Тормозило развитие двусторонней торговли отсутствие прямого железнодорожного соединения между Россией и Швецией. Обе стороны долго не могли договориться о сооружении моста через пограничную реку Торнео.

Предприниматели сталкивались в повседневной деятельности с целым рядом трудностей формального характера, связанных с бюрократической волокитой. Чтобы получить разрешение на ввоз того или иного товара, нужно было заручиться поддержкой множества государственных учреждений. Например, одна из электротехнических фирм в Петрограде хотела заказать в Швеции предметы электрооборудования. Для их изготовления шведский завод потребовал от фирмы поставить ему в качестве компенсации определенное количество меди. Чтобы провести эту сравнительно небольшую сделку, российская фирма должна была иметь дело: 1) с главноуполномоченным по снабжению металлами для получения согласия на отпуск меди; 2) департаментом таможенных сборов Министерства финансов для получения разрешения на вывоз меди из России; 3) отделом промышленности МТиП для получения разрешений на приобретение шведской валюты и на ввоз товара в Россию; 4) экономическим департаментом МИД для получения разрешения на вывоз товара из Швеции. Беготня по кабинетам чиновников требовала слишком много усилий и времени, отбивая коммерческий интерес даже у весьма настойчивых предпринимателей[446].

Однако самым серьезным препятствием на пути развития русско-шведского товарообмена становилась проблема ограниченного российского экспорта в Швецию, или торгового дисбаланса. Если шведский экспорт в Россию с каждым годом увеличивался, то российский вывоз, наоборот, уменьшался. Экспорт российских товаров в Швецию в 1913 г. составлял в стоимостном выражении 11,4 млн руб., в 1915 г. он упал до 4,6 млн руб., в 1916 г. несколько поднялся – за 10 месяцев 1916 г. в Швецию было вывезено товаров из России на сумму в 5,5 млн руб.[447], но по сравнению с российскими возможностями и шведскими потребностями это была слишком малая величина. В 1915 г. Россия получила из Швеции товаров на сумму более чем 54 млн руб., в то же время поставляла в Швецию товаров на 4,6 млн руб., т. е. ввоз превышал вывоз почти в 12 раз. Пассивный торговый баланс крайне неблагоприятно отражался на экономическом развитии России, в частности приводил к нехватке иностранной валюты и падению курса рубля. Торговый дисбаланс подрывал основу российско-шведских отношений – принцип экономической компенсации.

Причины падения объемов российского экспорта в Швецию носили как политический, так и экономический характер. В числе прочего сокращение экспорта в Швецию было вызвано опасениями, что российские товары реэкспортировались в Германию. Вторая причина – постепенное подчинение России давлению Англии и принятие системы нормирования или рационирования, согласно которой общее количество ввозимого в Швецию товара не могло превышать прежней в нем потребности. Наконец, по мере продолжения войны все большее влияние оказывали растущие экономические проблемы в России, расстройство транспортной системы, что не позволяло поставлять даже запланированные к вывозу объемы товаров в качестве компенсаций за поставки.

Проблемы сокращения экспорта в Швецию являлись предметом озабоченности правительства, различных российских ведомств и частного бизнеса. Предпринятые частным бизнесом и правительством меры по увеличению объемов российского экспорта в Швецию имели положительный результат.

Летом 1916 г. начались переговоры о возможностях увеличения российского экспорта в Швецию, которые привели к подписанию в Стокгольме 14 (1) февраля 1917 г. торгового соглашения между Россией и Швецией. Примечательно, что оно было заключено гораздо раньше англо-шведского торгового соглашения, ставшего возможным более чем через год[448]. В результате подписания соглашения вывоз российских товаров в Швецию в 1917 г. несколько увеличился, по сравнению с предшествующим периодом, и составил 7 млн 835 тыс. руб.[449]

Однако на российско-шведские торговые отношения все большее влияние стал оказывать фактор экономической разрухи и транспортного коллапса в России. С января по конец октября 1917 г. были выданы разрешения на вывоз в Швецию разных товаров объемом более чем 2 млн пудов, но удалось вывести только около половины запланированного[450]. Это был очень тяжелый период и для экономики Швеции, поскольку из-за английского давления получить продовольствие и кормовые культуры Швеция могла только из России. В данный период Швеция как никогда в своей истории нуждалась в развитии экономических связей со своей восточной соседкой. Однако в годы войны по объективным причинам прекратился экспорт из России зерна. Самыми важными статьями экспорта становились теперь лен и пенька. В 1916 г. они составляли 13 %, а в 1917 г. – 70 % всего русского экспорта в Швецию. Увеличение в 1917 г. шведского импорта из России происходило главным образом за счет ввоза льна, пеньки и горюче-смазочных масел. В то же время экспорт жмыхов и семян, пользовавшихся в Швеции большим спросом, уменьшился на 72 %[451].

В целом экономическое сближение России и Швеции в военные годы стало свершившимся фактом. За три года войны Россия переместилась на третье место в шведском товарообороте. Шведский экспорт в Россию в 1916 г. по сравнению с довоенным периодом вырос в четыре раза. Даже после Октябрьской революции экономические отношения со Швецией развивались, несмотря на разрыв отношений дипломатических[452].

В 1918 г. самые значительные и оживленные экономические отношения Советская Россия имела именно со Швецией. В скромном советском товарообороте за 1918 г. Швеция занимала первое место и по ввозу, и по вывозу[453]. Лишь давление Антанты заставило Швецию в 1918 г. отказаться от экономического сотрудничества с правительством большевиков. Примечательно, что постепенно в шведском общественном мнении наметился явный поворот от русофобии к англофобии, когда Англия с ее постоянным экономическим давлением на Швецию с целью прекращения торговли с Германией стала восприниматься простыми шведами более негативно, чем Россия. Неслучайно торговое соглашение между Швецией и Англией, несмотря на серьезное давление, было заключено лишь в мае 1918 г.