Каким образом случилось, что Суворов понадобился Австрии? Почему она нежданно вспомнила опального русского вождя?
Когда в 1799 г. между Францией и Австрией произошел новый разрыв после разгрома Австрии Бонапартом в 1796–1797 гг. и Франц-Иосиф просил помощи у России, Павел I на нее согласился, будучи перед тем неоднократно задет и оскорблен Францией. Вскоре примкнули к союзу Англия, Турция и Неаполь. Кроме флота, Россия должна была послать два корпуса в Северную Италию и один – в Швейцарию. Но у австрийцев был лишь один даровитый вождь, эрцгерцог Карл, которого и назначили в Южную Германию. В Италию же вождя не было. В таких-то обстоятельствах в Вене вспомнили о Суворове и после долгих колебаний на почве самолюбия, по настоянию Англии обратились к Павлу I с просьбой назначить в помощники эрцгерцогу Карлу «знаменитого мужеством и победами» Суворова.
8 февраля вечером к Зимнему дворцу подъехала кибитка и из нее вышел сгорбленный худенький старичок, гроза турок и поляков, будущий победитель французов.
«Боже, спаси царя!» – воскликнул он, падая на колени перед государем. «Тебе спасать царей», – ответил Павел.
По ознакомлении со взглядами оказалось, что Суворов имел замысел, сходный с государем: перенести войну во Францию, овладеть Парижем и там уже ставить условия мира.
Таким образом, политика и стратегия, хотя и случайно, совпали. Мало того, Суворову над русскими войсками давалась полная свобода действий: «Веди войну, как умеешь», – сказал государь[44]. Но не так смотрела Австрия. Всеми делами ее ведал первый министр, барон Тугут[45], неограниченно доверенный императора, самонадеянный, властолюбивый, упрямый и злой. Он твердо держал в руках политические и военные дела, последние как председатель гофкригсрата[46].
Тугут и гофкригсрат перед началом войны с Францией составили, по обыкновению, «подробный план действий». Решено было обороняться, а при случае овладеть Италией – цели домогания личные, и Суворову для достижения своих целей приходилось вести войну не с противником, а с Тугутом.
14 марта Суворов торжественно прибыл в Вену. Император и Тугут уверяли, что ему будет дана полная свобода действий, лишь бы он сообщил свой план войны.
Через несколько дней к нему прибыли четыре члена гофкригсрата с мельчайшими подробностями действий.
Суворов зачеркнул все и внизу написал: «Я начну действия переходом через Адду, а кончу кампанию там, где Богу будет угодно».
Сразу же начались трения. Франц-Иосиф вручил Суворову наставление: «Мое желание состоит в том, чтобы первые наступательные действия армии имели целью прикрытие собственных владений и постепенное удаление от них опасности неприятельского вторжения». Наступление разрешено вести только до Адды, причем предложено было «сообщать мне предположения свои о дальнейших военных действиях». Продовольственная часть губительно возложена на Меласа[47] и австрийское интендантство.
3 апреля Суворов был в Вероне, одновременно с Багратионом[48] (авангард Розенберга). Народ выпряг лошадей кареты Суворова и сам ее вез. Затем Суворов 4 апреля выехал в Валеджо, где оставался до 7-го, выжидая прибытия хотя половины войск Розенберга, а чтобы не терять времени, принялся за обучение австрийцев, переведя «Науку побеждать» на немецкий язык и послав русских офицеров приучать австрийцев к стремительным штыковым ударам.
7-го прибыла в Валеджо вся дивизия Повало-Швейковского[49], и Суворов отдал распоряжение о движении к р. Адда.
Движение шло быстро, по особому указанию Суворова. Выступали ночью, шли 7 верст, затем привал на 1 час, через 7 верст – отдых 3–4 часа для варки пищи. Пройдя еще 7 верст – привал на 1 час и, наконец, еще 7 верст и ночлег. Таким образом войска шли большей частью утром и вечером, в жару отдыхали и без особой усталости проходили в сутки 28 верст. Австрийцы считали такое движение утомительным и иногда самовольно останавливались для отдыха, за что получали от Суворова резкие выговоры. «Марш был слишком быстр и лишен всякого военного расчета», – писал все же Мелас.
После взятия 10 апреля Брешии угрозой приступа (гениально обставленное предприятие с целью начать войну успехом) Суворов 14-го подошел к Адде.
Суворовские войска. Художник А. Е. Коцебу
Шерер[50], имея не более 28 тыс., отступил за Адду для обороны. Опасаясь за фланги, он растянулся от оз. Комо до р. По на 100 верст, имея часть войск даже за р. По. Кроме того, французы удержали зачем-то мосты с тет-де-понами[51] у Кассано, Лоди и Пичигетоне – большая их ошибка.
Суворов (50 тыс. чел.) сосредоточился против северного крыла и центра французов, занимая 42 тыс. чел. 40 верст. На самом севере было 19 тыс. против 8 тыс. французов, в середине – 23 против 8 тыс.
Казаки открыли растянутое расположение французов. Суворов решил прорвать его.
17 апреля Шерер сдал войска Моро[52] – молодому генералу, любимцу их и французского народа. Узнав об этом, Суворов сказал: «Не штука разбить шарлатана. Лавры, которые мы отобьем у Моро, будут цвести зеленее». Моро распорядился собрать к середине разбросанные войска, но быстрота действий Суворова помешала ему. Французы были прорваны.
Оставалось отступать на Милан, но половина дивизии Серюрье[53] у Ваприо была отрезана и сложила оружие. В общем французы потеряли 2,5 тыс. убитыми и ранеными, 5 тыс. пленными и 27 орудий. Союзники – до 2 тыс. чел. Победой на Адде Суворов открыл путь на Милан, куда немедленно и двинулся. Французские власти бежали вместе с Моро, и в городе было восстановлено законное правительство.
18 апреля, в первый день Пасхи, толпы народа в Милане оказали восторженную встречу. Суворов сделался предметом особого внимания. Хорошо владея итальянским языком, он очаровал всех своей вежливостью, обходительностью, весельем и остроумием. Французы, взятые в плен при Адде, были приведены в восторг ласковым обращением победителя. Русские войска заслужили общее расположение.
С занятием Милана в Ломбардии началась народная война и, отразясь в Пьемонте, Тоскане и Римской области, сделала положение французов опасным.
Всего две недели прошло со времени прибытия Суворова, и положение дел в Италии изменилось в корне.
В Милане Суворов оставался два дня. Заметив за 10 дней похода много различий в уставных и тактических положениях у русских и австрийцев, он разослал общие правила. Затем, в Милане же, он разработал дальнейшие военные действия против французов. Сущность их заключалась в том, чтобы, осаждая в тылу Мантую (Край[54]), броситься на Макдональда[55] (Средняя Италия), а затем на Моро (Турин). Покончив же с ними – идти, притянув все силы, на Париж. Когда Суворов продиктовал это генерал-квартирмейстеру, австрийцу Шателеру[56], ученый австрийский стратег был поражен обстоятельностью всех мероприятий и спрашивал Суворова, когда он все это успел обдумать[57].
Однако на такие замыслы гофкригсрат согласиться не мог. В рескрипте 2 мая Франц-Иосиф напоминал о прежнем оборонительном образе действий и необходимости заняться покорением крепостей в Северной Италии, особенно Мантуи.
Но Суворов, не дождавшись ответа, уже продолжал наступление. Моро, отступая от Адды, имел двоякую цель: охранение Турина и поддержание сообщения с Макдональдом в Неаполе. Поэтому он отступил – частью на Турин, а частью через Валенцу на Александрию. Затем, оставив в Туринской цитадели гарнизон, Моро с остальными силами в ожидании Макдональда из Неаполя расположился между Валенцей и Александрией, за реками По и Танаро.
Суворов, имея в виду сначала уничтожить Макдональда, а потом Моро, 20 апреля направился (36 тыс.) из Милана к переправам на По, а к р. Тичино двинул 5 тыс. Вукасовича[58]. 26 апреля союзники стояли уже по обоим берегам По у Павии, во внутреннем положении относительно Моро и Макдональда, которые беспрепятственно соединиться уже не могли.
Здесь 2 мая авангард корпуса Розенберга под начальством Чубарова, стремясь в Валенцу, об оставлении которой Моро получены были ложные сведения, потерпел неудачу у Басиньяно. Выманить Моро из Валенцы также не удалось.
Вскоре после Басиньяно Суворов узнал, что Макдональд задержан в Южной Италии и соединение его с Моро откладывается.
15 мая союзники овладели Турином, заставив французов отступить в цитадель. Население Пьемонта, возбужденное воззванием Суворова, начало народную войну. Моро, не надеясь более на успех, отступил сначала на Кони, а затем в Генуэзскую Ривьеру.
Таким образом, за шесть недель Суворов прошел свыше 400 верст и завоевал всю Италию к северу от р. По. Во власти французов были только крепости Мантуя и Кони и цитадели в Александрии, Тортоне и некоторые другие, но и те обложенные союзниками.
Однако и союзники разбросались по всей Италии. Под Турином было лишь 29 тыс. чел. Такой разброс, противный ведению войны Суворовым, объясняется приказом из Вены брать крепости, куда отвлечено было 39,5 тыс. чел., а 23 тыс. обеспечивали 400 верст операционной линии.
Разбросав, против желания, свои силы, Суворов принял все меры, чтобы обеспечить сообщение с Австрией: привел в оборонительное состояние крепости, взятые у французов, в Пьяченце устроил промежуточную базу.
«Недорубленный лес опять вырастает», – говорил всегда Суворов. Этим лесом теперь был Моро. Суворов решил прикончить его в Ривьере. Но в это время были получены сведения о движении Макдональда в Северную Италию, и это заставило Суворова изменить решение.
По соглашению с Моро, Макдональд (28 тыс. чел.) должен был двигаться на Тортону по южному берегу По, а Моро, также к Тортоне, через Гави, выслав дивизию Виктора к Парме на усиление Макдональда, а для обеспечения его с запада – 3 тыс. Лагуапа вдоль Треббии к Бобио.
Усилившись таким образом до 35,5 тыс. чел., Макдональд двинулся к Тортоне; но временно он оставил дивизию Оливье у Модены, а Монришара у Карпи для наблюдения за Краем. Это создало большую растяжку в глубину – до 100 верст.
29 мая Суворов узнает о движении Виктора на восток. Значит, Моро усилил Макдональда, а это означает, что главный враг – Макдональд. Поэтому решением Суворова было бить с наивозможной быстротой и силой Макдональда, а против Моро оставить лишь заслон. Раз решение принято, оно немедленно же приводится в исполнение – и началось беспримерное в истории военного искусства движение Суворова навстречу Макдональду с боями на Треббии.
Клаузевиц[59] не находит слов восторгаться замыслом Суворова, которому, вспомним, было в тот момент 69 лет, и в руках у коего на 3/4 чужие войска, а свои – переучены не по-суворовски.
Но всякому замыслу дает цену его исполнение. И вот Суворов спешит как никогда. «Любезный генерал, – пишет он Кейму, – поторопитесь взять цитадель, чтобы я раньше вас не пропел “Te Deum”[60]».
1 июня Суворов, пройдя при страшной жаре по отвратительным дорогам 100 верст за 2,5 дня, прибыл в Александрию, где у него с войсками Бельгарда[61] было уже 34 тыс. Кроме этих сил, для боя в Александрию могли еще поспешить Вукасович от Кераско, Отт от Вогеры, всего было бы 45 тыс.
Но вот начинаются трения. Край вместо выступления из-под Мантуи прислал Суворову приказание гофкригсрата не выделять ни одного солдата до сдачи крепости. Клаузевиц в негодовании называет такой поступок венского правительства «преступным вмешательством в естественный ход военной машины». И все же Суворов собрал уже до половины всех войск на театре войны, а с войсками Края у него было бы более 60 тыс. чел., т. е. более 2/3. Вспомним правило Наполеона о хорошо соображенных предприятиях!
Прибыв в Александрию, Суворов на следующий день вечером получает подтверждение, что Макдональд, не соединясь с Моро, двигается прямо на Модену и Реджио и что 1 июня Гогенцоллерн был отброшен от Модены значительными силами французов к Мантуе.
Суворов, мгновенно оценив обстановку, в движении Макдональда видел верный случай нанести ему отдельное поражение, и вот 4 июня начинается вторая половина великого подвига – знаменитое в летописях войн движение к р. Треббия.
Макдональд после победы над Гогенцоллерном ускорил движение, и 3 июня его авангард (дивизии Виктора и Домбровского) был уже у Фиоренцолы. Он немедленно по прибытии в Вогеру повернул назад к Пьяченце и стал здесь для обороны.
Между тем Суворов, решившись идти навстречу Макдональду, делает все распоряжения на его уничтожение. Приказано спешно окончить предмостные укрепления у Валенцы и Басиньяно, укрепить Павию, усилить цитадели в Милане и Пичигетоне, снабдив все их продовольствием и боевыми припасами; на По, Танаро и Бормиде навести мосты.
С оставшимися 24 тыс. (русских 22 батальона и 4 полка казаков и 9 батальонов и 18 эскадронов австрийцев) Суворов 4 июня в 10 часов вечера перешел Бормиду, имея на южной дороге русские войска, на северной – австрийские. Уже здесь виден замысел охватом с юга русскими войсками, чтобы отрезать Макдональда от гор и, прижав к р. По, уничтожить.
Двигаясь всю ночь, войска 5-го утром достигли Кастельнуова-ди-Скривиа. Отдохнув всего 3 часа, достигли Кастеджо, голова – Страделы. Первая задача – захватить эту знаменитую в истории теснину ранее Макдональда – разрешена. Во имя нее за одни сутки войска Суворова, двигаясь в сильную жару, сделали 45 верст. Из Кастеджо же Валецкий был отряжен с 1 батальоном, 50 казаками и 50 драгунами на Бобио. Припомним, что сюда французы направили 3 тыс. Лапуапа: провидение сверхъестественное!
Суворов полагал выступить далее в Сан-Джованни в 4 часа ночи, но, получив донесение Отта[62], что он отступает перед главными силами французов от Пьяченцы за р. Тидону, приказывает Меласу немедленно идти на поддержку, а вслед за тем идет и сам к Страделе.
6 июня в 10 часов утра Суворов в Страделе, полагая здесь дать отдых. Но пришло новое донесение, что на Отта обрушились французы уже на Тидоне. Действительно, Макдональд, узнав о движении Суворова из-под Александрии, решил разбить Отта до прибытия Суворова; дивизии Виктора, Сальма, Домбровского и Руска назначены для удара, Оливье и Монришару приказано спешить на помощь.
С 8 часов утра Отт выдерживает упорный бой с французами, но принужден отступить в крайнем расстройстве. В это время прибыл Мелас: австрийцы снова восстанавливают бой у д. Сармато и отбивают французов.
Между тем Суворов, не дав почти ни минуты отдыха, ведет войска навстречу французам с необыкновенной быстротой. В палящий зной люди не шли, а бежали. Многие умирали от изнеможения, отставшие целыми десятками обозначали ужасный след. Растяжение было громадное, Суворов разъезжал, повторяя: «Вперед, вперед, голова хвоста не ждет». Временами он обгонял войска, прятался где-нибудь в стороне, снова вскакивал на коня и нежданно появлялся. Это оживляло людей.
Часто Суворов ехал рядом, забавляя их прибаутками. Чтобы заставить забыть усталость, он приказал во время движения учить 12 французских слов. Как только войска растягивались, офицеры громко читали эти слова, и солдаты спешили к голове, чтобы слышать их. Но были приняты и меры более крупные. Отдан знаменитый приказ, начинавшийся словами: «Неприятельскую армию взять в полон!..» Одновременно казачьи разъезды были двинуты за 70 верст в тыл Макдональду, разрушать мосты на р. Таро, и ни на мгновение ни в ком не допускалось сомнения в победе.
Скоро новое известие: неприятель уже за р. Тидона, и Отт отступает к Сан-Джованни. Здесь начинается область личного воздействия вождя на встречный бой, который так мощно был задуман, но на который тяжелой печатью легла неудача австрийцев.
Суворов отделяется вперед, передав начальство великому князю, и, приказав ему вести войска как можно поспешнее, сам с 4 казачьими полками и генералом Багратионом скачет к полю битвы. Уже несколько часов Отт и Мелас упорно дрались, но в 3 часа дня три дивизии противника повели одновременно удар в лоб и в охват с обеих сторон, и австрийцы отступили.
В это время показались облака пыли, среди которых чернел густой лес казачьих пик: то Суворов летел на помощь. По его же правилу «Умей пользоваться местностью», он въехал на холм с обзором на все поле сражения.
Безотрадная картина представилась ему. Охваченные с трех сторон, отступали австрийцы. Клином между ними и избранным для нас более южным направлением победоносно, с громадным подъемом, ворвались поляки (дивизия Домбровского).
Но ведь недаром сам же Суворов говорил: «Удивить – победить». Ослепленный жаждой отомстить за поражения Моро, Макдональд и не думал здесь встретить самого Суворова – это раз. А второе – то, что малейшее ошеломление противника, малейшая его приостановка во встречном бою есть уже великий залог успеха. И вот казачьи полки Грекова и Поздеева несутся на Домбровского с юга, а вслед за ними – австрийские драгуны Левенера и Карачая; казаки Молчанова и Семерникова ударили на французов с севера. Сразу оба крыла врага скованы, и подготовлена почва здесь для последующих сил – высокое назначение именно конницы.
За конницей прибегают на поле сражения два батальона русских гренадер. Суворов направляет их к северному крылу – прикрыть переход к наступлению австрийцев. Подходящие же постепенно наши войска выстраиваются уже южнее: мысль захвата сообщений врага. Как только голова пехоты показалась на поле сражения, Суворов переходит в общее наступление. Багратион просит повременить, говоря, что много отставших, в ротах нет и 40 человек. «А у Макдональда нет и 20, – возразил Суворов, – атакуй с чем Бог послал!» Где мы найдем другое такое понимание природы встречного боя! Всем начальникам приказано, не теряя времени, идти прямо в штыки.
Ни мгновения не отдыхая, с ружьями на руку, с музыкой и барабанным боем, с веселыми песнями ринулись наши. Суворов разъезжал по войскам, повторяя: «Вперед, вперед, коли, руби». Французы дрались с остервенением, но скоро Домбровский опрокинут, шедшая на помощь полубригада сбита, все южное крыло французов опрокинуто за Тидону. Северное крыло еще держалось против австрийцев, но с поражением южного и оно ушло за Тидону.
В 9 часов вечера сражение закончилось. Первый урок Макдональду был дан, наступление его 22 тыс. остановилось перед 19 тыс. союзников.
Из-за истощения сил победители не преследовали и расположились на ночлег на западном берегу Тидоны: русские – южнее, австрийцы – севернее.
Ночью были посланы офицеры подбирать отставших, а у с. Парапанезе наведен мост для войск Края из-под Мантуи и на случай неудачи боя высший образец подготовки перемены операционной линии на поле сражения.
Макдональд отступил к Треббии, Оливье и Монришар были еще в переходе. Но рассчитывая на их скорый подход и действия Моро и Лапуапа в тыл Суворову, Макдональд решил 7 июня вновь наступать. Однако Суворов не позволял предупреждать себя. Приказом на 7-е, как для преследования, наступление назначено тремя колоннами: южной Повало-Швейковского, средней Ферстера, северной Отта.
Чертеж при приказе дает явный удар с юга, т. е. на уничтожение – и в самое больное место. Утомление войск отложило выступление с 7 до 10 часов утра, и, когда в жаркое утро союзники двинулись к Треббии, пересеченная местность сильно замедляла их. В 2 часа дня Багратион у Казалиджо увидел дивизию Домбровского, готовую к бою. Суворов приостановил войска, дал оправиться и в 2 часа дня разослал приказ начать удар.
Домбровский снова взят в лоб русской пехотой, сбоку казаками Грекова и Поздеева. Поляки, ненавидя само имя Суворова, сражались яростно, но были сбиты. Поддержанные частями Виктора и Руска, французы перешли в наступление против Багратиона, но подоспел Повало-Швейковский и частью влево, частью (сам Розенберг) вправо ударил в штыки. Бой у Казалиджо вновь упорно загорелся.
Средняя колонна, врезавшись клином, овладела д. Граньяно. Но теперь к французам прибыли Оливье и Монришар. Французы стали в полтора раза сильнее Суворова.
Немедля Монришар, видя потерю Граньяно, усилил своих, но безуспешно, т. к. Багратион и Швейковский уже сбили врага южнее, и Монришар, боясь обхода, тоже отошел. Однако развить успеха мы не могли: Мелас, вопреки приказу, удержал Фрелиха у себя, где, и без того будучи сильнее, австрийцы уже потеснили французов за Треббию.
Но сражение еще не было решено, а настала ночь. Союзники стали на западном берегу Треббии, французы за ней. Макдональд получил второй блистательный урок: 24 тыс. союзников отбросили за Требию, охватив с юга, 35 тыс. врага.
8-го непреклонный Суворов снова решил наступать. Приказ остался тот же, что и накануне, только Меласу подтверждено вести Фрелиха и 10 эскадронов Лихтенштейна за средней колонной. Макдональд тоже решил наступать: Виктору, Руска и Домбровскому (14 тыс.) сбить и обойти союзников с юга; Ватреню и Сальму (7 тыс.) – с севера; Оливье и Монришару (11 тыс.) – бить в центр. Поддержек не оставлено: расчет на тактическое окружение (двойной охват) и быстроту действий (все силы сразу). Снова утомление войск позволило начать бой лишь в 10 часов утра.
Увидя обход Домбровского, Суворов двинул на него Багратиона и разослал общее приказание обратить особое внимание на юг. Дивизия Домбровского была быстро уничтожена; лишь 300 чел. бежали: гроза обхода миновала, но равновесие сил (мы – 23,5, французы – 35) еще не восстановилось.
Наоборот, пришлось выручать Швейковского, 5 батальонов которого окружены были 15-ю Виктора и Руска, причем гренадерский полк Розенберга повернул даже кругом 3-ю шеренгу. Под палящим зноем, в неравной борьбе, наши едва стояли на ногах.
Судьба боя была на волоске. Розенберг уже просил об отступлении. Суворов, в изнеможении от жары, лежа в рубашке у громадного камня, ответил: «Попробуйте сдвинуть этот камень – не можете. Ну так и русские не отступают. Извольте держаться крепко и ни шагу назад». Розенберг уехал.
Но вот сам любимец Суворова Багратион доложил, что убыль велика, ружья от грязи не стреляют, войска в изнеможении и не могут больше драться. Это была последняя капля. «Нехорошо, князь Петр», – сказал Суворов и, крикнув: «Коня!», – как был, в рубашке, поскакал к войскам.
Разом все воскресло, усталости как не бывало! Мало того, когда, наведя преследовавших одну нашу часть французов на искусно скрытую батарею и придав этому отступлению преднамеренный вид («Заманивай!»), Суворов бросил Багратиона в тыл Виктору и Руска, то удар был так стремителен, что французы сочли, что здесь свежие подкрепления. Виктор и Руска, отброшенные за Треббию, уже не осмеливались более начинать боя.
Южное крыло французов было разбито – равновесие сил установилось. Но, как и 7-го, успеха развить мы не могли: Мелас опять удержал Фрелиха. Только по вторичному приказанию Суворова послал он Лихтенштейна, но собрал военный совет, постановивший, что «левая колонна теперь может действовать лишь оборонительно».
Лихтенштейн не поспел добить южное крыло французов, но много помог своему центру и северному крылу. Выручив Ферстера от всей дивизии Монришара, он кинулся на Оливье и Сальма, готовых опрокинуть Меласа, который, забыв постановление военного совета, перешел в наступление, тесня французов за Треббию.
Приближалась темнота. Уже три дня бились противники почти на одном месте; долина Треббии завалена трупами, а сражение еще не решилось… Непреклонный Суворов решил дать четвертый урок Макдональду, но, уже прозревая, что французы разбиты, поздравил войска с третьей победой.
Действительно, ночью Макдональд собрал военный совет в Пьяченце[63]. Генералы единогласно заявили о невозможности продолжать бой. Многие полки были почти истреблены, конница убавилась наполовину, все пали духом, зарядов почти не было. О Моро и Лапуапе не слышно, а Край, Гогенцоллерн и Кленау в тылу, в Модене, Реджио, Парме. Макдональд начал отступление…
Суворов, узнав о том на рассвете, уже в 4 часа ночи, обрадованный, выступил для преследования: с юга русские, с севера – австрийцы. Но Мелас, остановившись у Пьяченцы, выслал лишь небольшой отряд Отта, который на р. Нуре стал для обороны, и преследовали безостановочно только наши.
Два дня гнал Суворов остатки врага, но 10-го получил донесение о движении с тыла Моро. Тогда, оставив преследовать Отта, он с остальными силами немедленно с той же быстротой повернул к Александрии, чтобы «угостить Моро, как угостил Макдональда».
Битва при Треббии. Художник А. Е. Коцебу
10 июня французов из 35 тыс. было налицо едва 10–12 тыс., совершенно павших духом. Кроме того, они потеряли 6 пушек, 7 знамен и почти весь обоз. Убыль союзников за три дня боя: 850 чел. убитых, до 4 тыс. раненых и 500 пленных (австрийцы).
Движение Суворова из-под Александрии к Треббии навстречу Макдональду, закончившееся совершенным поражением противника, относится к числу величайших образцов военного искусства. Сам Моро, противник Суворова, называет поход на Треббию «Le sublime de l’art militari»[64].
Все военные писатели признают, что если бы за Суворовым даже не было раньше никаких подвигов, то за одно его движение к Треббии и бои 6–8 июня он заслуживает звания великого полководца.
Только великое дарование способно так искусно повернуть все неблагоприятные условия в свою пользу, а затем Суворов с поразительной силой завершает успех конечным действием на войне боем, задуманным сразу же на уничтожение противника охватом его с юга нашими (лучшими) войсками.
Весь успех первого дня боя на р. Тидоне принадлежит вполне Суворову, его пониманию природы встречного боя. Второй день идет развитие основной мысли – охвата с юга.
Третий день – торжество духа и воли над силой, почти сверхъестественное воздействие вождя на войска, где сам Багратион сдал нравственно и готов был уходить. Недаром Моро, ставя Суворова ни в чем не ниже Бонапарта, говорит: «Что вы скажете про человека, который уложит всех, ляжет сам, но не даст приказа отступать…» И эта настойчивость, это упорство – это и есть та черта, которую, как мы видели, так тщательно воспитывал в себе Суворов еще с юности.
Но вот враг уходит, еще не вполне уничтоженный, благодаря его перевесу в силах. «Победивши, обновляй по обстоятельствам, но гони его до сокрушения» и «Преследуй денно и нощно, доколе истреблен не будет», – учит Суворов.
И он делает это: Макдональд теряет к 11 июня из 35 тыс. чел. 23–25, т. е. 2/3, а Суворов тем временем, «глубоко схватывая природу действий по внутренним линиям», с той же быстротой «обновил по обстоятельствам» против Моро – и Моро ушел, не желая повторять уроков Макдональда.
Едва прибыв в Александрию, Суворов получил весьма сухой рескрипт Франца-Иосифа от 10 июня. Напоминалось о необходимости осады Мантуи; приказывалось: «Совершенно отказаться от всяких предприятий дальних и неверных». Между тем император Павел за победы в Италии возвел Суворова в звание князя Италийского.
17 июня сдалась наконец Мантуя. Венский двор считал войну оконченной. Суворов, наоборот, полагал, что падение Мантуи развяжет ему руки для наступления в Ривьеру и Францию. Уже им были сделаны все распоряжения о движении к Ницце и Генуе и совместных действиях с флотом.
31 июля долгожданный Край прибыл в Александрию, и в войска немедля был разослан приказ для движения в горы. Но на этот раз предупредил противник.
Поражения, нанесенные французам Суворовым, превратили Северную Италию в главный участок войны и вынудили Директорию[65] принять особые меры для обеспечения Франции от вторжения врага. Было предположено создать новую 50-тысячную армию Шампионе[66] для обороны Альп со стороны Савойи и Дофине, а Итальянской армией, усилив ее до 70 тыс. чел., действовать наступательно для отнятия Пьемонта и освобождения Мантуи. Массена[67] в Швейцарии должен был произвести сильный удар к р. Лимат.
24 июля молодой и талантливый Жубер[68] принял начальство над итальянской армией, а Моро, предложив услуги как помощник, остался при нем. На военном совете 29 июля было решено наступать 35 тыс. чел., остальные 13 тыс. оставить в тылу и с боков.
Суворов начал получать сведения о наступлении французов с 24 июля. Но только 1 августа окончательно выяснилось, что они двигаются долинами Бормиды и Скривии. Куда же, однако, могли они идти: на Александрию? на Павию? на Тортону? Самое опасное было последнее, ибо здесь шли сообщения Суворова.
Суворов решил, дав французам спуститься в равнину, разбить их здесь. Передовым войскам указано было выманить врага из гор. В то же время Суворов расположился так, чтобы в каком направлении ни появился Жубер, его можно было встретить передовыми частями, а затем нанести решительный удар.
2 августа Суворов перенес ставку ближе к противнику – в Поццоло-Формигаро и придвинул сюда 6 батальонов Милорадовича для поддержки Багратиона, очистившего Нови. Краю предписано, перейдя к Фрессонаро, бить западное крыло французов при выходе его на равнину.
Перед рассветом 3 августа французы появились на всем кряже у Нови, на пути к Тортоне обложили Серавале (Домбровский) и по горам замечены были в движении на восток. Все это прикрывалось большими силами Сен-Сира[69], занявшими Нови.
Если бы Край напал в это время на Жубера, то помешал бы французам соединиться у Нови, но, по сильному утомлению, он просил у Суворова разрешения повременить, на что и получил согласие, так что до полудня остался в Александрии, а у Фрессонаро был только Бельгард (6 тыс.).
Весь день 3 августа Суворов ждал выхода врага на равнину.
Между тем французы приостановились. Жубер с Моро и Сен-Сиром выехал на высоты у Нови. С крутых предгорий Апеннин увидели они равнину с союзными войсками. Жубер впал в уныние. Он не верил падению Мантуи и сосредоточению Суворова, но теперь прямо перед ним, в 2,5 верстах, у Поццоло-Формигаро, стояли 9,5 тыс. Багратиона и Милорадовича, в 6 верстах у Ривальты виднелись 15 тыс. Меласа и Дерфельдена, на р. Орбе были 27 тыс. Края и Бельгарда, а сзади, у Тортоны, стояли еще 13,5 тыс.
Самого Суворова легко узнали по его странной одежде: он ехал верхом в белье. Жубер был в смущении. Идти вперед безрассудно, отступать – стыдно. Он собрал военный совет. Почти все настаивали на отступлении к Генуе; Жубер не согласился. Целый день происходили споры; только ночью совет был распущен.
Жубер обещал скоро прислать приказ для отступления, но гибельное утро 4 августа застало еще французов у Нови.
Высоты, где расположились французы, – последние отроги Апеннин между долинами рек Скривия и Обра. Громадное превышение, сильно пересеченная местность, виноградники и г. Нови с высокой каменной стеной и садами давали все выгоды упорной обороне. Однако отступление было неудобно: в тылу горы перерезаны речками и глубокими оврагами, хороших дорог только две: на Гави и (за западным крылом) на Пастурано.
Убедясь 3 августа, что французы не выходят на равнину, Суворов решил сам 4 августа бить их в горах. Краю (27 тыс.) указано идти с запада, отбросив французов к р. Скривия и отрезая остальные войска от Гави, Багратиону и Милорадовичу (9,5 тыс.) взять Нови.
Дерфельден и Мелас оставлены у Ривальты до особого приказа, но Меласу указано было добивать французов, отрезанных движением Края.
Сражение у Нови до сих пор было мало изучено и односторонне освещено. Между тем это высокий образец военного искусства, более Аустерлица прообраз новейших боев чуть не на 100 лет вперед.
Суворов стоял уступами с запада, имея 65 тыс. на протяжении одного перехода (20 верст) по фронту и в глубину. Наиболее опасно было для него движение французов на Тортону. Знать снизу верно то, что делается наверху, на 700 футов выше, очевидно, нельзя. Между тем Серавале уже был занят, с запада – какие-то передвижения к востоку, т. е. на Тортону. Ясно, что Суворову надо было не пустить противника сюда: надо было ударить на него, приковать его с запада. Раз же он на восток более не пойдет, следовало, так сказать, забить его в кряж гор, т. е. взять Нови.
Когда же взятием Нови и успехами с запада враг окончательно был бы сжат – выход остальных сил в тыл приготовил бы полное уничтожение. Каждый уступ имел при этом свое определенное назначение и полную свободу действий. Глубина же последовательно вводимых уступов обеспечивала им способность маневрирования на поле сражения и вступления, в общей маневренной связи, в бой прямо с похода.
Еще до рассвета Край, именно которому Суворов, пуская его в ложный удар, писал: «Совершенно полагаюсь на моего друга-героя», повел удар, но, несмотря на смерть в 5 часов утра Жубера, еще к 8 часа утра успеха не имел. Край несколько раз просил Багратиона начать удар, но тот не трогался с места, ссылаясь на неполучение приказаний. Около 9 часов утра Суворов приказал Багратиону брать Нови, Милорадовичу поддерживать его, Краю возобновить удар на западное крыло неприятеля[70].
Город Нови был занят тремя батальонами Гардана[71], а к западу от города стояла еще полубригада; поддержка – 4 батальона и 6 эскадронов.
Блестящими действиями, заставляя нас разбиваться о Нови, а затем делая вылазки, Гардан сдерживал Багратиона. Одно время грозила даже громадная опасность от вышедшего ему в бок Ватреня. Суворов ввел тогда 3-й уступ Дерфельдена. Но полного успеха все не было. Также и Край вновь был потеснен с высот.
К 1 часу дня оба противника после 9 часов боя были совершенно изнурены и нуждались в отдыхе.
Затишье это, однако, было перед грозой, и от зоркого взгляда Суворова не ускользнуло, что победа уже в руках. Он убедился, что у Нови находятся все силы французов, что теперь уже нечего опасаться за Тортону, и приказал Меласу обрушиться на восточное крыло неприятеля, а Розенбергу прибыть к Ривальте, т. е. вводился 4-й уступ, а 5-й подводился к полю сражения.
Но Мелас еще до приказания, тотчас за Дерфельденом, направился вперед по обоим берегам Скривии. Это усердие Меласа было, однако, соединено с огромным коварством: он спешил наложить свою тяжелую руку на развитие успеха, как о том имел тайное указание гофкригсрата.
В 4 часа дня вновь разгорелся ожесточенный бой: Суворов возобновил удар всеми силами. Край по-прежнему шел на западное крыло французов. Дерфельден на Нови и высоты к западу от него; Мелас на высоты – к востоку: двойной охват и отрез от путей отступления. Розенберг, нетронутый, еще в тылу, уступом с востока.
Битва при Нови. Художник А. Е. Коцебу
Около 6 часов вечера французы были в полном отступлении. Западное крыло их могло отступать только по одной дороге на Пастурано, где теснина была загромождена повозками и трупами лошадей, а тем временем австрийцы вышли почти в тыл Пастурано, когда русские неудержимо катились сюда с другой стороны. «В это мгновение вся масса французских войск дрогнула, рассыпалась, как будто от вихря; пехота, артиллерия, кавалерия – все бросилось опрометью через поля, овраги, рытвины, каждый искал спасения, как мог». Только часть войск Сен-Сира отступила благополучнее к Гави.
Ночь спасла французов. Утомленные 16-часовым кровопролитным боем, союзники заночевали на поле сражения. Лишь Розенберг спешил на соединение: ему, как свежему, было указано преследовать.
Победа была крупная, но дорогой ценой – 8 тыс. чел. выбывших из строя. У французов – 6,5 тыс. чел. убитыми и ранеными, 4,5 тыс. пленными и до 2 тыс. бежавшими, вся артиллерия (39 орудий), 4 знамени, весь обоз и парки.
Ночью Суворов отдал приказ для преследования и движения в Ривьеру.
5-го Розенберг преследовал, но вяло, путей отступления не отрезал. На следующий же день войска были остановлены совсем. Французы не были уничтожены, наши войска кипели негодованием. Что же было тому причиной?
На другой день сражения Мелас доложил: продовольствия для горного похода нет и мулы не заготовлены: гофкригсрат приказал выделить из войск Меласа 9 тыс. чел. в Тоскану, и распоряжения о выступлении их уже сделаны; наконец, Кленау[72], направленному к Генуе, дан приказ идти обратно в Тоскану.
Скрепя сердце, Суворов несколько отложил наступление в Ривьеру и собрал войска к северу от Нови, но судьба и на этот раз помешала движению к Генуе. 6-го он получил донесение, что австрийцы в горных проходах в тылу у него разбиты значительными силами, и Шампионе готовится к наступлению. Когда же выяснилось, что из Швейцарии опасность не грозит, Суворов сам получил из Вены приказ двинуться в Швейцарию.
По ходу боя видно, что разновременность ударов Края и Багратиона была предумышленной: до 1 часа дня Суворов ведет усиленную разведку, не предполагая еще наносить окончательного удара, но забивая французов на запад от Нови. Когда же соединенные удары Края, Багратиона и Милорадовича убедили Суворова, что перед ним все силы Жубера, он, притянув к себе Меласа, наносит удар противнику с востока и бьет его. Затем отсутствие преследования – это уже заслуга перед Моро австрийского гофкригсрата.
В награду Суворову за Нови приходилось изыскать что-либо необычайное. Император Павел приказал объявить в высочайшем приказе: «В благодарность подвигов князя Италийского, графа Суворова-Рымникского, гвардии и всем российским войскам, даже и в присутствии государя отдавать ему все воинские почести, подобно отдаваемым особе его императорского величества».
Король Сардинский Карл Эммануил за освобождение Пьемонта наградил Суворова званием фельдмаршала пьемонтских войск, гранда Королевства Сардинского, с потомственным титулом принца и «брата» короля.
В Англии чеканили медали с изображением завоевателя Италии; в театрах пели стихи в его честь; на торжественных обедах возглашали его здоровье вслед за тостом королю.
Во Франции составлялись пари: за сколько времени дойдет он до Парижа.
Одна Австрия держалась холодно, и даже в изобилии шли уроки гофкригсрата и выговоры императора.
Сражением при Нови закончился поход в Италии. Он является образцом высшего искусства и силы человеческого духа. Все задуманное приведено Суворовым в исполнение блистательно: три раза наносит он поражения сильному, искусному противнику и за несколько недель завоевывает обширную страну при условиях самых неблагоприятных. Происки и козни Венского кабинета тормозят все начинания полководца, зачастую расстраивают замыслы его, и надо удивляться, как и при таких условиях Суворов еще достигает сделанного. Невольно рождается вопрос: что мог бы сделать Суворов при полной его свободе?
Припомним еще раз, что Суворову было 69 лет, что он впервые попал в совершенно новую обстановку, что 3/4 войск и помощников были чуждые, и что, наконец, даже русские войска были уже сильно тронуты новыми веяниями, так что Суворову даже их приходилось переучивать вновь. Но он преодолел все – среди всех тяжестей и невзгод давал всем пример силы воли и телесной выносливости и по праву мог говорить: «Я был счастлив, потому что повелевал счастьем».
Раз Италия была завоевана, присутствие Суворова с русскими войсками было препятствием для тайных желаний Венского двора, а Англия опасалась, как бы Суворов не овладел для России Генуей.
И вот союзники решают: 1) русские войска сосредоточить в Швейцарии под начальством Суворова и действовать наступательно через Франш-Конте; 2) англо-русский корпус назначить для освобождения Голландии и вместе с эрцгерцогом Карлом изгнать французов из Бельгии; 3) австрийцам действовать: эрцгерцогу Карлу – на Нижнем и Среднем Рейне, а Меласу – в Средней Италии, причем эрцгерцог Карл должен был находиться в Швейцарии до прихода Суворова.
В Вене добавили, что наступление австрийцев отложено до будущего года, а Суворову из Северной Италии идти в Швейцарию безотлагательно.
«Выдавя из меня сок, нужный для Италии, бросают меня за Альпы, и уже с неделю я в горячке больше от яду венской политики», – говорил Суворов в скорби и негодовании. Но Павел I даже обрадовался уходу Суворова из рук гофкригсрата.
12 августа Римский-Корсаков[73] прибыл. Тогда эрцгерцог Карл решил идти за р. Ааре, но, потерпев неудачу, отошел за Лимат, а получив повеление выступить из Швейцарии в Германию, 20 августа покинул Римского-Корсакова ввиду сильного врага и оставил в горах лишь 22 тыс. Готце[74].
Суворов ясно увидел ужасное положение войск в Швейцарии, а потому, не ожидая сдачи Тортонской цитадели, за 6 дней прошел 150 верст от Асти до Таверно (начало горного похода).
«Сия сова не с ума ли сошла, или его никогда не имела», – писал он про сочинителя всего нового замысла Тугута. Но сова не с ума сошла, она затеяла погубить нас и развенчать Суворова.
К этому времени Римский-Корсаков (27 тыс.), имея главные силы у Цюриха, был разбросан по восточному берегу Лимата и Ааре. У Готце (южное крыло): 10 тыс. своих на Линте, Елачич – 5 тыс. У Сарганса: Линкен – 3,5 тыс. у Иланца, Ауфенберг – 3 тыс. у Дисентиса. На путях в Швейцарию, из Северной Италии, Штраух и Гадик, – 12 тыс. чел.
Французы были сильнее и более сосредоточены: 9,5 тыс. Тюро против Штрауха и Гадика; Лекурб, 12 тыс. на Сен-Готарде и в долине Рейса до Альторфа; бригада Молитора у Глариса; Сульт с 11 тыс. на Нижней Линте и Цюрихском озере; Мортье, 9 тыс., на Альбисе; главные силы, 37 тыс., на западном береге Лимата, Ааре и Рейне, до Базеля.
Подробности действий были возложены на Суворова. О французах он знал только, что они тянулись в виде запятой, жирная часть которой находилось против Римского-Корсакова, а хвост под ударами из Италии через Сен-Готард, проходимый для войск (недавно тут шли французы). Зная это, Суворов в Асти 26 августа наметил: быстро устремясь к Сен-Готарду, бить южное растянутое крыло французов (Гюдень и Лекурб); австрийцам бить в лоб, помогая нам и последовательно присоединяясь по мере углубления в страну; окончательное же соединение для общего удара на главные силы французов произойдет где-либо в Гларисе.
Все это гениально просто и говорит за себя, особенно в горах. Но, к несчастью, не уверенный в местных данных, не зная точно расположения австрийцев, Суворов не рискнул не посоветоваться с австрийцами, в том числе Готце.
Готце взглянул на дело более широко: у Суворова – соединение у Глариса, он выносит его вперед, к Швицу и Эйнзидельну; Суворов тянет австрийцев к себе, Готце направляется в другую сторону и даже тянет к себе 5 тыс. от Римского-Корсакова; Суворов спрашивает, где и как соединиться, Готце указывает, когда он сам начнет наступление.
Умышленная незаготовка австрийцами вьюков с довольствием окончательно подорвала основные устои замысла Суворова еще до начала движения, и гроза назрела уже у подножия Альп, она была неизбежна.
Но и здесь последовало распоряжение – для начала похода брать Сен-Готард с охватом его с востока по двум дорогам, причем этот двойной охват должен был открывать путь и далее, – природа действий в горах была определена блистательно. Была доля трудности прочной связи между отдельными частями, но Суворову нужно лишь было на время его наступления сковать французов с фронта, чтобы дать ему самому выйти на фланг и тыл Массены.
Всего у Суворова было около 20 тыс. чел., устроенных в Таверно заново. Австрийцы дали 25 горных орудий. Полевая артиллерия и обозы пошли кругом, через Тироль. Мулов заменили казачьи лошади, вьюки и довольствие заготовили сами.
Для действий в горах было дано особое наставление: каждой дивизии идти отдельной колонной, с 25 казаками и 20 пионерами впереди; при головном батальоне одно орудие, прочие по полкам. В хвосте запасные орудия и 10 вьюков с ружейными патронами; остальные вьюки позади корпуса под прикрытием одного батальона и спешенных казаков. Для боевых действий головным частям пехоты рассыпаться и быстро взбираться на вершины, следующим частям поддерживать цепь, по возможности в сомкнутых колоннах, шагах в 100 от рассыпного строя, и действовать исключительно холодным оружием, не останавливаться долго под неприятельским огнем, а смело бросаться в штыки.
10 сентября, в пасмурное ненастное утро, смог наконец двинуться Суворов в горы, известив Готце и Корсакова о своем движении, сообщив свою диспозицию и прося содействия способом, каким сами признают удобным. При этом он писал Готце: «Никакое препятствие, никакие затруднения, никакие пожертвования не должны останавливать нашего стремления к той важной цели, для которой мы соединяемся». И далее: «Для общего нападения считаю нужным напомнить о необходимой во всех случаях предосторожности держать по возможности свои силы в совокупности, дабы бесполезным раздроблением их и добровольным ослаблением не сделать саму атаку безуспешной. Затем должно разузнавать вернее стоящего перед собой неприятеля и настоящую силу его. Мы должны о первых своих шагах подробно извещать друг друга через ежедневных курьеров».
Понимал ли кто когда-либо глубже вопросы действий в горах?!
Розенберг от Беллинцоне пошел вверх по р. Тичино. Сам Суворов с корпусом Дерфельдена – от Таверно к Беллинцоне. Несмотря на нездоровье, он бодро ехал на казачьей лошади, в обычной легкой одежде и только сверху накинул ветхий, тонкий плащ, так называемый «родительский»[75].
Все дни похода войска дрогли от холода, ветра и ливня, особенно на ночлегах без топлива.
Фельдмаршал А. В. Суворов на вершине Сен-Готарда 13 сентября 1799 года. Художник А. И. Шарлемань
12 сентября Дерфельден, пройдя за три дня 68 верст, в 10 верстах от Айроло дал время Розенбергу (за три дня 75 верст по весьма трудной дороге) выйти в тыл Сен-Готарда. Розенберг шел с рассвета до глубокой ночи; войска наши выбивались из сил, но в первый день прошли 24 версты, во второй – 30. На 12-е, в холодную бурную ночь, он ночевал на 8 тыс. футов без бивачного огня, 12-го спустился к Дисентису; без одного отставшего, не отдыхая, двинулся к д. Урзерн. 13-го Розенберг уже брал Сен-Готард с тыла.
На Сен-Готарде было до 8,5 тыс. французов Лекурба[76]. Местность удваивала их силы. С глубочайшим пониманием сути боя в горах, Суворов лобовым ударом Дерфельдена сковал французов до назревания обхода Розенберга[77], а затем рядом частных охватов сбил их и отрезал с тылу, как раз когда прибыл сам Лекурб остановить его успехи.
Розенберг заночевал у Урзерна, овладев 3 орудиями, 370 тыс. патронов и однодневным запасом хлеба на корпус. Между тем Лекурб, обойденный Розенбергом, старался все же задержать Суворова хотя бы до ночи, упорно обороняя д. Хоспиталь. Только в темноте мы наконец ворвались в деревню. Лекурб был окружен, и все пути в долину Рейса были ему отрезаны. Он мог бы еще отойти на Фурку, но тогда открыл бы Суворову путь к Люцернскому озеру, где русские могли найти суда.
Лекурб решился, бросив орудия в Рейс, двинуться ночью, через Бетцберг (7,8 тыс. футов), в долину Гёшенен. Французы с шипами на подошвах всю ночь карабкались по горам, где еще не ступала нога человека. К утру Лекурб вышел к единственной переправе через Рейс – Чертову мосту, преградив вновь путь Суворову.
Утомленные трудным горным походом и боем, ночевали: Дерфельден – у д. Хоспиталь, Розенберг – у д. Урзерн. Вьюки сильно отстали. Заснуть от холода и сырости почти не удалось.
Первая встреча в горах с французами обошлась нам дорого, в почти 2 тыс. чел., но одно из самых трудных препятствий было пройдено, и неприятель, знаменитый Лекурб, был побежден.
Появись Розенберг у д. Урзерн засветло, замысел Суворова на уничтожение врага осуществился бы. Все дело в обманчивости чувств в горах: на спуске в Урзернскую долину, между 2 и 3 часами дня, Розенбергу выстрелы Суворова доносились как бы издалека. Розенберг ждал – и вышел только к вечеру.
Утром 14 сентября Дерфельден и Розенберг двинулись к Альторфу вместе. Предстояли страшные затруднения. Казалось, природа хотела проверить, точно ли для суворовцев нет невозможного. В версте от д. Урзерн горная тропа сквозь Урзернскую дыру в отвесных утесах (80 шагов длины и ширины едва для одного вьюка) выходит, огибая гору карнизом и круто спускаясь к знаменитому Чертову мосту – каменному своду над р. Рейс, которая здесь на 400 шагов рвется через трещину и пенится на глубине 75 футов водопадами.
Затем тропа дважды огибает крутые скалы и, переходя с берега на берег, перед д. Гёшенен, в 2,5 верстах от Урзернской дыры, выходит из ущелья.
Под названием Чертов мост (Тейфельбрюкке) известны три моста через реку Рейс, близ селения Андерматт, в 12 км к северу от перевала Сен-Готард. Первый мост был построен еще в 1230 г., а первый каменный был перекинут через ущелье в 1595 г. По легенде, местным жителям никак не удавалось построить мост – бурный поток постоянно сносил его. Тогда они заключили сделку с чертом – тот помогает построить мост, однако взамен забирает душу первого, кто пройдет по нему. Однако после того, как строительство завершилось, жители перехитрили черта, пустив по мосту козленка. От этого мосты и получили свое название.
Два-три десятка стрелков могли задержать наступление Суворова и в Урзернской дыре, и у Чертова моста, особенно если взорвать мост. Но он не был испорчен: Лекурб и так надеялся остановить Суворова, обороняя частью французов Урзернский проход, против которого стояла пушка, а два батальона расположив сзади моста.
На рассвете 14 сентября передовой батальон полка Мансурова[78] (корпуса Розенберга) двинулся к Урзернской дыре. Голова его в подземелье была встречена пушечным и ружейным огнем: пробиться было невозможно. Тогда 300 охотников полковника Трубникова полка Мансурова, майор Тревогин с 200 егерей Кашкина и батальон полковника Свищова неожиданным появлением в обход, горами, через Рейс, так изумили французов, что они бросили дыру и спешно начали разбирать кладку съезда. Мансуров в образовавшейся суматохе прорвался сквозь подземелье и бросился на французов, которые, спрыгивая с утесов, почти все погибли.
Однако два батальона, стоявшие за мостом, успели разобрать часть спуска, и перейти через него уже было нельзя. Открылась стрельба почти в упор. Но, угрожаемые новым обходом Тревогина, Свищова и генерала Каменского с архангелогородскими мушкетерами, французы начали отступать от моста. Наши бросились вперед; притащили бревна и доски из сохранившегося вблизи сарая; офицеры быстро связали их шарфами, и по этой зыбкой перекладине стали перебегать на тот берег под сильным огнем французов.
К 4 часам дня мост был годен для движения[79], и Тревогин и Свищов погнали врага.
Переход Суворова через Чертов мост. Художник А. Е. Коцебу
В то время когда Суворов пробивался через Чертов мост, Лекурб бросился назад, к Амштегу, и оттеснил шедшего сюда от Дисентиса австрийца Ауфенберга, после чего, испортив все мосты, отступил к Альторфу.
После горячей работы всю ночь по исправлению дорог и быстрого наступления днем 15-го (причем авангард Милорадовича перебегал через горящие мосты) мы вынудили французов и здесь отступить, и Лекурб ушел за Рейс, вновь уничтожив мосты.
Суворов заночевал на 16-е у Альторфа. Тяжелы были дни 14 и 15 сентября, но, одолев храброго искусного противника и саму природу, измученные доблестные войска могли, казалось бы, надеяться на благосклонность судьбы. Оставался всего один переход до Швица. Смелый замысел великого вождя готов был дать блестящие плоды. Но вдруг у Альторфа Суворов узнает, что дороги на Швиц нет. Горная тропа исчезла. Недоступные снеговые хребты преградили путь. Только теперь видно было, куда завели австрийцы. Были, правда, две тропинки из Шахенской долины в Мутенскую через снеговой хребет Рошток, но даже опытные швейцарские охотники считали их теперь непроходимыми. О Линкене нет известий, а среди жителей ходили слухи, что накануне в Швейцарии был жестокий бой и французы победили.
«Можно смело сказать, – говорит Милютин[80], – что если бы на месте Суворова был другой генерал, то в подобном критическом положении он созвал бы военный совет для обсуждения мер к спасению армии. Может быть, самый решительный избрал бы кружной путь через Шахенскую долину к Верхней Линте в надежде найти там Линкена, но едва ли кому бы то ни было пришло в голову избрать тот путь, который выбрал Суворов.
Ни одного мгновения его великая душа не ведала сомнений, с обычной своей твердостью, без всякого военного совета, решается он идти как можно скорее к Швицу, чтобы не дать сильным французам разбить слабого Корсакова. Он не дает даже отдыха измученным, оборванным, полуголодным войскам и с рассветом 16 сентября приказывает двигаться в Мутенскую долину через Рошток, по прямому пути к Швицу. На такой подвиг способны были только Суворов и его чудо-богатыри!!!»
В 5 часов ночи 16 сентября началось движение. Багратион шел впереди, за ним корпус Дерфельдена и австрийская бригада Ауфенберга; Розенберг прикрывал сзади от Лекурба.
Неотдохнувшие войска от подножия грозного хребта пошли по едва заметной тропинке, которая чем выше, тем была уже, а местами совсем исчезала среди скал. Идти можно было только поодиночке и с нечеловеческими усилиями.
Суворов большей частью шел пешком при передних частях, у всех на виду. Вечно бодрый и веселый, он не давал хандрить людям. Увидев кучку людей, отказавшихся в отчаянии идти дальше, он весело затянул песню: «Что с девушкой сделалось, что с красной случилось» – и мигом все повеселело.
Спуск был еще труднее. Почва стала скользкой и вязкой; местами люди просто скатывались вниз. Кто оступился или поскользнулся, летел в бездну. Лишь к 5 часам дня голова колонны спустилась в долину, к д. Мутен. 16 верст от Альторфа до Мутена авангард шел 12 часов. В хорошую погоду опытные швейцарские охотники идут здесь 8 часов.
Спустившись, Багратион узнал, что в д. Мутен находятся французы. Отважный сподвижник Суворова с головными частями бросился на них: половина переколота, другая сдалась.
Авангард Багратиона собрался у Мутена только поздно ночью. Вместо отдыха пришлось стоять под ружьем, так как у Швица находился неприятель, а хвост Розенберга был еще у Альторфа, и все протяжение между Мутеном и Альторфом покрыто непрерывной нитью одиночных людей и вьюков, пробирающихся по страшной крутизне. В таком положении застала их холодная, ветреная ночь.
«Переход русских через эти горы, – говорит Милютин, – до сих пор еще живет в памяти местных жителей как предание полубаснословное; показывая на эту тропинку, едва заметную на скалах и снежных пустынях, швейцарец говорит с благоговейным удивлением: “Здесь проходил Суворов”. На картах Швейцарии тропинка эта обозначается простой надписью: “Путь Суворова в 1799 г.”».
Два дня тянулись войска от Альторфа до Мутена, и еще два дня – вьюки. Все это время, 16-го и 17-го числа, Лекурб бросался на Розенберга, но был отбит, и вьючный обоз успел втянуться в Шахенскую долину.
В Мутенской долине войска еле держались на ногах от усталости и холода. Но несмотря на это, войска ничего не тронули у жителей.
Посланные к Гларису для связи с Линкеном казаки вернулись с донесением, что Гларис и долина Кленталь заняты французами, а о Линкене нет даже и слуху.
Скоро и окрестные жители принесли страшные вести: 14 сентября Корсаков с громадными потерями был отброшен из Цюриха к Шафгаузену. Готце разбит на Линте и пропал без вести. Елачич и Линкен отступили к Рейну. Массена спешит к Гларису и Швицу запереть Суворову выходы от Мутенской долины.
18 тыс. Суворова, изнуренные беспримерным походом, оказались одинокими среди неприступных Швейцарских гор, окруженные многочисленным, гордым победами противником.
18-го числа Суворов окончательно убеждается во всем после полученного донесения от Линкена. Казалось, и собственное спасение было уже невозможно. Идти к Швицу – нет смысла: Массена не пустит, а если бы и пробились, то что могли сделать малочисленные, голодные войска без сухарей, зарядов и артиллерии против многочисленного, сытого и хорошо снабженного врага?
Идти назад к Альторфу? Но разве могли суворовские войска отступать? Да, наконец, у Альторфа – Лекурб. Оставалось идти на Гларис, пробиваясь к Куру и Иланцу, на соединение с австрийцами. Но как встретят это решение войска? Хватит ли у них сил преодолеть еще целый ряд неимоверных затруднений и выказать подвиги, может быть, еще более героические?
И вот Суворов начинает свое обычное воздействие на войска: 18 сентября назначает он военный совет[81], в свое время описанный Багратионом и так законченный Суворовым:
«Теперь идти нам вперед на Швиц – невозможно. У Массены свыше 60 тыс. человек, а у нас нет полных и 20 тыс.; идти назад – стыд… Это значило бы отступать… а русские… и я… никогда не отступали. Мы окружены горами. У нас осталось мало сухарей на пищу; а менее того – боевых и артиллерийских снарядов. Мы будем окружены врагом сильным, возгордившимся победой… победой, устроенной коварною изменой. Помощи теперь нам ждать не от кого; одна надежда на Бога, другая – на величайшую храбрость и на высочайшее самоотвержение войск, вами предводимых. Это одно остается нам. Нам предстоят труды величайшие, небывалые в мире: мы на краю пропасти. Но мы русские. С нами Бог. Спасите, спасите честь и достояние России и ее самодержца, отца нашего, государя императора! Спасите сына его, великого князя Константина Павловича, залог царской милостивой к нам доверенности!» И с последним словом великий полководец пал к ногам Константина Павловича.
За всех ответил старейший «благороднейший старец» Вилим Христофорович Дерфельден:
«Отец Александр Васильевич! Мы видим и теперь знаем, что нам предстоит; но ведь ты знаешь, знаешь, отец, ратников, преданных тебе душою, безотчетно любящих тебя: верь нам! Клянемся тебе перед Богом, за себя и за всех, что бы ни встретилось, в нас ты, отец, не увидишь ни гнусной, незнакомой русскому трусости, ни ропота. Пусть сто вражьих тысяч станут перед нами; пусть горы эти втрое, вдесятеро представят нам препон – мы будем победителями того и другого; все перенесем и не посрамим русского оружия; а если падем, то умрем со славою! Веди, куда думаешь; делай, что знаешь: мы твои, отец! Мы русские!»
Суворов слушал эту речь с закрытыми глазами, поникнув головой, а после слова всех «клянемся!» он поднял ее и, открыв глаза, блестящие райской радостью, начал говорить: «Надеюсь… рад!.. Помилуй Бог… Мы русские!.. Благодарю, спасибо! Разобьем врага, и победа над коварством… будет победа!»
Вслед за этим Суворов подошел к столу диктовать приказ.
«Мы вышли, – писал Багратион, – от Александра Васильевича с восторженным чувством, с самоотвержением, с силой воли духа: победить или умереть, но умереть со славой, закрыть знамена наших полков телами своими».
Велик народ, который имеет в своей истории подобный военный совет! Все лучшие качества выказались на нем в лице военачальников наших! А когда они передали свои чувства офицерам и солдатам, то войска снова были готовы оказывать какие угодно подвиги, перенося какие угодно лишения.
Сущность приказа Суворова 18 сентября заключалась в том, чтобы идти к Гларису, а если французы преградят дорогу, пробиться силой. В тот же день, 18 сентября, Ауфенберг должен был двинуться к горе Брагель (по дороге на Гларис), сбить здесь французов и теснить их возможно дальше. На следующий день за Ауфенбергом назначен был идти Багратион, за ним – дивизия Швейковского. Розенберг и Ферстер (из корпуса Дерфельдена) были оставлены в Мутенской долине для удержания стоявшего у Швица противника, пока все прочие войска и вьюки не пройдут через Брагель.
Сражение в Мутенской долине. Художник А. Е. Коцебу
Ауфенберг 18-го же двинулся, сбил на г. Брагель неприятельский пост и спустился в Кленталь.
На другой день двинулся и Багратион, а за ним Швейковский (всего 6 тыс.). После перехода через Рошток гора Брагель не удивила наших войск, хотя подъем и спуск были очень трудны. Только к 3 часам дня Багратион спустился в Кленталь, где Ауфенберг с утра уже был в бою с Молитором[82], который, уверенный, что Суворов погибнет в Мутенской долине, послал Ауфенбергу предложение о сдаче. Ауфенберг уже вел переговоры, когда подоспел Багратион. Ударом в лоб и обходом егерями с обоих флангов он сбил Молитора и прижал в теснину между озером и отвесными горами.
После 16-часового боя выход в долину Линты был все же в наших руках.
В то же время и Розенберг блистательно выполнял свою задачу в Мутенской долине, имея 4 тыс. чел. Когда же на другой день ему предстояло отступить в виду сильного врага, он вышел из положения военной хитростью, послав в Швиц приказ приготовить на 21 сентября продовольствие на 12 тыс. русских войск, и французы в Швице целый день 21-го числа не трогались с места, ожидая нападения.
Между тем Розенберг тихо снялся с бивака и пошел к Гларису. К концу дня Массена увидел обман, но преследовать было поздно. Тогда он повел свои войска кругом на соединение с Молитором, а Розенберг продолжал движение. Испытав страшные лишения, проведя две ночи без топлива среди снежной пустыни, он только 23-го пришел в Гларис. Заслуги Розенберга громадны, и ими он совершенно искупил Басиньяно и Сен-Готард.
Ожидая Розенберга, Суворов стоял у Нетсталя. 23-го у Глариса собрались все войска. Изнуренные горным походом, голодом, горячими боями, оборванные, босые, без патронов и артиллерии, они казались сборищем нищих. Лишения были столь велики, что генерал Ребиндер последние дни ходил, обернув ступни ног кусками сукна от мундира. Но по внутреннему своему состоянию это были все те же чудо-богатыри.
Переход Суворова через Альпы. Художник А. Е. Коцебу
Двумя ночными переходами Суворов отделился от французов; французы заметили движение, когда большая часть уже снялась с биваков. Но этот путь был еще труднее, чем все прежние: по узкой тропе шло движение поодиночке.
Тропа была почти непроходима и местами представляла узкий обледенелый карниз, покрытый снегом.
Только к полудню собрались войска в д. Паникс, а после небольшого привала – в Иланц. Здесь стоял Линкен; Ауфенберг был у Кура, Елачич и Петраш – от Кура до Боденского озера. Грозный снеговой хребет прикрыл союзников от неприятеля. В Иланце наши обогрелись, а на следующий день в Куре нашли обильные запасы. Мгновенно все оживилось; усталость и страдания были забыты; раздалась веселая русская песня, слышались шутки над перенесенными страданиями.
Швейцарский поход был окончен. Из 20 тыс., выступивших из Италии, в Кур пришло ок. 15 тыс. Более 1,6 тыс. чел. были убиты, упали в пропасти и замерзли. 3,5 тыс. чел. ранены, но ни одного отставшего. Массена говорил впоследствии, что за один этот поход он отдал бы все свои 48 походов…
Европа следила за Швейцарским походом с замиранием сердца, а когда в конце октября были получены верные сведения об исходе похода, то ликованию русского общества и государя не было конца. «Побеждая всюду и во всю жизнь вашу врагов Отечества, – писал Павел, – недоставало вам одного рода славы – преодолеть и саму природу; но вы и над ней одержали ныне верх».
29 октября Суворову было пожаловано звание генералиссимуса и Военной коллегии повелено вести с ним переписку не указами, а сообщениями.
Что же думал сам великий вождь в это время? Еще из д. Паникс послал он эрцгерцогу Карлу свои предположения о новом вторжении в Швейцарию.
Но судьба решила иначе: Суворов принужден был ехать в Россию. Всюду по пути его встречали толпами, выказывая знаки удивления, уважения, благоговения.
Но с выездом из Праги[83] у Суворова появились признаки болезни, от которой он скончался. Он плохо себя чувствовал еще в Кончанском.
Назначение в Италию подняло и дух, и тело. Но в Италии, и особенно в Швейцарии, здоровье опять пошатнулось. Слава после войны значительно снова подбодрила, но лета брали свое, и в Кракове, а затем в Кобринском имении Суворов слег. «Тело мое во гноище», – писал он.
Весть о приготовлениях к великолепной встрече в Петербурге подействовала на Суворова лучше лекарств. Торжественный въезд в столицу России рисовался как утешение за все страдания. Но на дороге в Петербург разразился новый тяжкий удар – новая внезапная немилость государя.
20 марта, при пароле, отдано было высочайшее повеление: «Вопреки Высочайше изданного устава, генералиссимус князь Суворов имел при корпусе своем, по старому обычаю, непременного дежурного генерала, что и дается на замечание всей армии».
Разгневанный Павел приказал затем отменить все распоряжения о встрече Суворова, и в родную столицу величайший полководец, так прославивший Россию, въехал 20 апреля в 10 часов вечера тайком, остановясь на Крюковом канале у своего родственника Хвостова. Здесь от Павла I явилось извещение не являться государю.
Это был последний удар. «Долго гонялся я за славой, – говорил он, – все мечта; покой души у Престола Всемогущего». В агонии Суворов бредил новыми войнами, часто упоминал Геную. 6 мая около 2 часов дня великий витязь земли Русской скончался, не будучи прощен государем.
Похороны состоялись 12 мая с уменьшенными почестями; народ горько плакал «и только не смел рыдать», – говорит очевидец. Государь все же стоял на углу Невского и Садовой; бывший с ним генерал Зайцев, сподвижник Суворова, увидев гроб, зарыдал навзрыд; государь не выдержал и заплакал. Пропустив гроб, он вернулся во дворец; весь день и всю ночь был очень печален, все время повторяя: «Жаль!»
Суворов был похоронен в Александро-Невской лавре, в нижней Благовещенской церкви, возле левого клироса. Над гробницей, по его просьбе, сделана простая величавая надпись: «Здесь лежит Суворов».