В истории военного искусства Суворов является полководцем своеобразным и занимает место довольно уединенное. Все великие полководцы были в то же время или неограниченными государями, как Александр Македонский, Густав Адольф, Фридрих Великий, Петр Великий, Наполеон, или пользовались в военном отношении полной властью.

Суворов никогда не пользовался самостоятельностью. До Итальянского похода он все время был подчиненным и самостоятельно исполнил только одно крупное поручение: взял Измаил. Остальные победы он одержал или вырывая насильно себе самостоятельность действий, или пользуясь случаем, чтобы проявить ее (Фокшаны, Рымник, Прага). Итальянскую войну он хотя и был главноначальником, но на деле был связан по рукам и ногам.

Кроме того, Суворов в своей личной жизни много раз был несчастлив. Вспомним хотя бы столкновение его с Потемкиным и немилости государя. Даже после смерти Суворова изучение его было заброшено под ураганом появления на военном поприще Наполеона, а позднейшие исследования, сухие и с оглядкой на Запад, не дали нам всего полного образа нашего величайшего вождя.

И однако Суворов все же признан великим полководцем – за границей даже, быть может, более, нежели в России.

Портрет генералиссимуса Суворова. Художник Н. С. Фросте

Дар его развертывался в самой разнообразной обстановке: на равнинах, в лесах и болотах, в степях, в горах, во всякое время года, при всяких условиях. Он вел большую войну – сражения в открытом поле, взятия крепостей, переправы через реки, оборону морских берегов; вел и войну малую. За свои 40 лет боевой жизни Суворов руководил 63 сражениями, где был всегда слабее противника (кроме Адды и Нови) и, несмотря на это, всегда наступал и не только не был никогда побежден, но, наоборот, все его победы были самые решительные.

Цель его действий была всегда важна. Не увлекаясь второстепенным и особенно – мертвыми данными местности, он старался окончить войну поражением живой силы противника. Каждый замысел ведет он на уничтожение врага в поле и совершенно не придает значения сидению под крепостями, которые должны пасть сами собой с уничтожением живой силы врага. А если крепости и являлись предметом действий Суворова, то брались они им быстро, мощными ударами, без столь излюбленного инженерами всех стран и времен сидения под крепостными стенами.

«Брестский корпус сего числа кончен… Неприятельскую армию взять в полон» – вот замысел Суворова. Но если ему не удавалось «кончить» в бою, то шло неотвязное преследование. «Преследуй денно и нощно, доколе истреблен не будет: недорубленный лес опять вырастает» – урок Суворова и в стратегии, и в тактике.

Все предприятия Суворова вместе с тем были всегда строго соображены с общим положением дел на войне. «Смотри на дело в целом», – учил он и при этом никогда не решал задач за противника для обоснования своих действий, как это велят нам некоторые делать ныне, а, наоборот, ставил сам врагу неразрешимые для него задачи, и всегда самого крупного значения.

«Не лучше ли одна кампания вместо десяти? – говорил он в 1799 г. – Или не лучше ли иметь цель направить путь на Париж, нежели остроумными степенями преграждать дорогу к своим вратам?» (т. е. к четырехугольнику крепостей Верона, Мантуя, Пескьера, Леньяго).

Такой взгляд тем более замечателен, что даже один из лучших представителей тогдашнего военного дела, эрцгерцог Карл, держался «стратегии местности», прочие же прямо вязли в разного рода ложно-методических измышлениях.

Однако Суворов при этом сам далеко не пренебрегает местностью. В одном из главных своих заветов нам он указывает: «Умей пользоваться местностью» – и сам пользуется ею несравнимо, но лишь как пособником в достижении своей главной цели – уничтожения силы сопротивления врага ударом в наиболее больное его место.

Но для правильной постановки цели нужно знать общую обстановку. Суворов и достигал этого знания с помощью замечательного своего глазомера.

Из сбивчивых, иногда противоречивых примет Суворов умел вычитывать истинное положение вещей, и тогда решение вопроса о цели являлось само собой. Это он называл «верный взгляд военный».

Не менее искусно выбирал Суворов и направление для достижения цели – операционную линию.

Выигрыш во времени, в связи с выбором кратчайшего операционного направления, он считает весьма важным.

Вот как он скорбит по случаю остановки под Брестом в 1794 г.: «Время драгоценнее всего. Юлий Цезарь побеждал поспешностью. Я терплю до двух суток для провианта, запасаясь им знатно на всякий случай. Поспешать мне надлежит к стороне Бреста, ежели между тем мятежники не разбиты, но не для магазейн-вахтерства (как прежде кондукторство); есть младшие… или оставить все. Там мне прибавить войска, идти к Праге, где отрезать субсистенцию[84] из Литвы к Варшаве.

Тако, сиятельный граф, близ трех недель я недвижим, и можно здесь сказать, что Магербал Ганнибалу – ты умеешь побеждать, но не пользоваться победой. Канна и Брест подобие имеют; время упущено, приближаются винтер-квартиры».

Многие, не имея данных, говорили, что Суворов – «дикий самородок», склонный только к лобовым ударам. Между тем он был в высшей степени гибок в своем творчестве и действовал всегда сообразно с обстановкой. Так, в 1794 г. при движении к Бресту Суворов выбирает кружной путь, в 1799 г. в поход в Швейцарию – кратчайший на Сен-Готард. Наконец, в 1799 г. он двигается против Макдональда, хотя и более удаленного, чем Моро, но зато более опасного, – и по наиболее прямому пути.

Само выполнение своих замыслов Суворов производит с необыкновенной быстротой и нечеловеческой силой воли. «На войне деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, а время – дороже всего», – учит он и так действует всегда сам.

Никакие препятствия его остановить не могли, пока общая обстановка не менялась. «Имей цель определенную», – говорил он. Но, отличаясь неимоверной решительностью, иногда дерзостью, Суворов был осторожен в лучшем значении слова. Он никогда не пускался в предприятие, не обеспечив его со всех сторон, и никогда не были они у него на весу. Для обеспечения операции он порой жертвовал даже самым драгоценным на войне – временем.

5 октября 1794 г. он доносит Румянцеву: «К сожалению, вместо прямой дороги на Венгрув я должен взять кружной марш на Бельск, для боя с Макрановским, чтобы не дать ему моего крыла, обеспечить Брест и очистить Литву».

Следовательно, он двинулся кружным путем для обеспечения своей операционной линии. Наоборот, перед походом в Швейцарию в 1799 г. он, стараясь внезапно разбить французов, выбирает кратчайшее операционное направление, о чем и пишет Готце, приглашенному к совместным действиям:

«Истинное правило военного искусства – прямо напасть на противника, с самой чувствительной для него стороны, а не сходиться, робко пробираясь окольными дорогами, через что сама атака делается многосложной, тогда как дело может быть решено только прямым смелым наступлением». Короче, действия Суворова – это высшее соединение решительности и осторожности.

На пути к своим мощным замыслам Суворов преследовал едино- и полновластие как основу военных действий, высоко ценя значение вождя. «Присутствие опытного и дельного полководца стоит более целой армии» и «Полная мочь доверенному главнокомандующему», – говорил он, и ниже будет видно, как он это понимал. Но, переходя к самому венцу своих деяний, к их решению, Суворов признавал и военные советы. Однако, как и другие наши великие вожди, он не искал от подчиненных этого решения, а сам вливал в их души свою железную волю.

При всем изложенном, Суворов ясно устанавливает разницу между замыслом войны, похода и действий, и никогда он не был во власти предвзятости. Так, предполагая в июле 1799 г. вторгнуться в Генуэзскую Ривьеру, чтобы покончить с Моро (причем главные силы полагалось двинуть через Тендский проход), он пишет: «Многие обстоятельства еще могут измениться, так что теперь слишком было бы преждевременно начертать план для нападения через Тендский проход или сделать распределение войск».

Следовательно, «план действий» будет составлен после, а замысел для похода готов. Вообще, «будущие действия» Суворов определял вперед «на сутки или на двое» – а что советуют передовые тактики теперь?

Шателер говорил: «Обширные планы его превосходительства г-на фельдмаршала, которые я, конечно, разделяю, он применяет сообразно обстановке и местности. Эти планы кажутся сумасшедшими и баснями тем ограниченным гениям, благодаря которым мы потеряли Савойю и Италию».

Решительный, могучий, проникающий всегда духовным оком в обстановку и смелый, Суворов не мог не придавать значения разведке и производил ее всеми способами, но он был, конечно, враг злоупотребления «рекогносцировками» и «демонстрациями», предпринимаемыми, как говорил Наполеон, «когда полководец ни на что не решается».

В 1799 г. на предложение Шателера произвести «рекогносцировку» Суворов с досадой отвечал: «Рекогносцировки – не хочу; оне годны только для трусов, чтобы предостеречь противника; а кто захочет, тот и без них всегда отыщет неприятеля… Колонны, штыки, холодное оружие, атаки, удар – вот мои рекогносцировки». Т. е. моя усиленная разведка есть завязка боя – и ни что иное.

Уверенный в победе, Суворов, однако, всегда оглядывался назад и принимал меры на случай неудачи и даже в случае нее положение его не могло быть тяжелым (Треббия).

Суворов всегда старался собрать возможно больше сил и держать их сосредоточенно.

Именно наиболее важной заслугой Суворова, выдвигающей его вне соперничества из ряда других полководцев, и следует признать установление им правильного соотношения между положительной деятельностью войск (борьбой с противником) и расходом их в тылу.

С необычайной его простотой, как всегда кратко и ясно, Суворов говорит: «Идешь бить неприятеля – умножай войска, опорожняй посты, снимай коммуникации. Победивши, обновляй по обстоятельствам, но гони его до сокрушения. Коли же быть перипатетиком, то лучше не быть солдатом», – т. е. Суворов сосредоточивает войска для решительных действий, рискуя даже сообщениями.

«Победа все покрывает», – говорит он в другом месте.

Так – ни до него, ни после него – еще никто не смотрел на этот страшный вопрос. Сам Наполеон считает, что ²/₃ сил на решающем участке – уже предприятие, превосходно соображенное.

Перед походом в Швейцарию, от 25 августа 1799 г., генералам Готце, Линкену и Римскому-Корсакову написано: «Для общего нападения считаю нужным напомнить о необходимой во всех случаях предосторожности держать по возможности все силы свои в совокупности, дабы бесполезным раздроблением не сделать саму атаку безуспешной. Затем должно разузнавать вернее стоящего перед собой неприятеля и настоящую силу его. Мы должны о первых своих шагах подробно извещать друг друга через ежедневных курьеров». Как это все свежо, и в особенности конец, для действий в горах! «Сия сова не с ума ли сошла, или его никогда не имела», – пишет он про Тугута, решившего вывести австрийцев из Швейцарии вместо соединения с Суворовым.

Всякий разброс сил, особенно тогдашний излюбленный кордон, были особенно противны Суворову. «Дефензив – офензив… По первому славен Лассиев кордон от Триеста до Хотина. Сей прорывали варвары по их воле; в нем много хранительных пунктов; слабейшие больше к пользе неприятельской, чего ради меньше его силы, ударяя в один, препобеждает. Так делал здесь Бонапарте, так погибли Болье и Альвинчи… Мне повороту нет – или также погибнуть», – говорил он в одном месте.

А в другом: «Кордонная линия всегда может быть опрокинута, неприятель по своему произволу устремляет силы на один пост, между тем как обороняющийся, оставаясь еще в неизвестности, имеет свои силы рассеянными».

Если же Суворов и приходил на поле сражения с силами меньшими, чем у противника, то это было помимо его воли. Однако и в этом случае он быстротой достигал внезапности появления перед противником и всегда его побеждал.

«Воюют не числом, а уменьем» и «Быстрота и внезапность заменяют число, натиски и удары решают битву», – учит он нас.

«Удивить – победить», – добавляет он в другом месте и: «Кто напуган, тот наполовину побит». Наконец: «Штыки, быстрота, внезапность… Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст – а ты, удвоив шаг богатырский, нагрянь быстро, внезапно. Неприятель не ждет: поет и веселится – а ты, из-за гор высоких, из-за лесов дремучих, через топи и болота, пади на него, как снег на голову. Ура, бей, коли неприятель вполовину побежден, не давай ему опомниться. Гони, доканчивай, победа наша: у страха глаза велики».

Где найдем мы лучшее истолкование внезапности, этого лучшего залога побед, основанного на скрытности («из-за гор, лесов, через топи, как снег на голову») и быстроте («удвоив шаг богатырский, нагрянь быстро»), как и во всех высочайших образцах военного искусства?!

Суворов никогда не уступал почина действий противнику и всегда господствовал над его волей. Все дела его ведены им как по нотам. Всегда и всюду он делал все, что хотел, а неприятель шел всегда по его воле. Даже в то роковое мгновение под Треббией, когда сами «чудо-богатыри» частью дрогнули и бежали, он сумел повернуть это в военную хитрость («заманивай»), и враг был разбит. Даже в Швейцарии из безвыходного, казалось бы, положения он вышел наступательными боями, обманув все расчеты врага; а под Кинбурном прямо указал про турок: «Пускай все вылезают».

Необыкновенно твердый и настойчивый, он не признавал возможности отказаться от своего замысла. «Что вы скажете про человека, который уложит всех до последнего, ляжет сам, но не даст приказа отступать?» – говорил Моро. Наоборот, чем больше росло трудностей, тем горячее было стремление их преодолеть у Суворова. И вот мы видим, как весь израненный, еле живой и, казалось бы, исчерпавший все силы войск, он под Кинбурном «в третий раз обновил сражение – победа совершенная». Где она, эта чудная сила воли, у нас теперь?

«Атакуй с чем Бог послал» – видим другое его бессмертное деяние. Третье: «Жаль, что не все 100 тыс. здесь – было бы легче покончить с ними одним разом» и т. д. до бесконечности.

Если же противник хотел овладеть почином (Макдональд, Жубер), то Суворов предупреждал его и жестоко бил. Вся стратегия его была наступательная и никогда он не вел войны оборонительной. Иногда в частных случаях ему приходилось обороняться (Кинбурн, Гирсово), но и тогда он переходил в наступление по строгому расчету.

«Оборонительная война нехороша, – говорил он князю Ауэршпергу, встретившись с ним на балу во дворце перед отъездом в Вену, – наступательная лучше. Французы на ногах, а вы на боку, они бьют, а вы заряжаете. Взводи курок, прикладывайся, а они ринфрески (по-итальянски «прохладительное») – пропорция три против одного. Пойдите за мной, и я вам докажу».

Будучи сторонником смелости, решительных сражений, Суворов даже вышучивал все слова, отвечающие инстинкту самосохранения, как «опасность», «поддержка» (по-тогдашнему – «сикурс»), «резерв» и т. п.

«“Сикурс” – “опасность” и прочие вообразительные во мнениях слова служат бабам, которые боятся с печи слезть, чтобы ног не переломить, а ленивым, роскошным и тупозрячим – для подлой обороны, которая по конце, худая ли, добрая ли, рассказчиками также храброю называется».

Об отступлении Суворов слушать не хотел: слово «ретирада» произносил он нараспев, а defensif он говорил, что на русском языке соответствующего слова нет.

Давая для обучения войска наступные плутонги, он прибавлял: «Хотя и отступные, только с толкованием, что то не для отступления, но только для приучения ног к исправным движениям».

В Италии он дает Багратиону поручение: «Вы таинство побиения неприятеля холодным оружием Бельгардовым войскам откроете и их к сей победительной атаке прилежно направите; а от ретирад – отучите».

Но это вовсе не значит, что Суворов отрицал совершенное отступление как прием действий на войне. Раз завязался бой, он не допускал мысли о неудаче и, по его словам: «Проигранное сражение – это такое, которое считают проигранным». Но, например, перед Нови, под Александрией и т. д. он прямо указывает, отходя выманивать врага, а Бельгарду, идя на Макдональда, для действий против Моро дает указание: «Перед превосходными силами отступают». Наконец, Краю он пишет: «Нет стыда уступить пост превосходному в числе неприятелю».

Понимая бой как конечное и грозное средство войны, он стремился всегда довести его до самого решительного исхода и победу старался закончить жестоким преследованием.

«Победивши, обновляй по обстоятельствам, но гони его до сокрушения… Преследуй денно и нощно, пока истреблен не будет» – вот наставления Суворова, ибо «недорубленный лес опять вырастает».

Еще одно выражение: «Бегущего неприятеля истребляет одно преследование».

«Будучи победителем, мы остановились, засели в унтеркунфт, в унбештимтгезагт. Вы должны были, разбив неприятеля, преследовать его; в подобном случае можно и с малым отрядом отрезать противника», – укоряет он Бельгарда.

А ведь тогда не придавали преследованию особого значения и предпочитали строить противнику так называемый «золотой мост», давая свободно уйти с поля сражения.

Для ночных действий, которые якобы «выдвинула впервые русско-японская война», Суворов всей своей жизнью доказал, что «ночное поражение противников доказывает искусство вождя пользоваться победой не для блистания, но для постоянства. Плодовитостью реляций можно упражняться после».

Всегда уверенный в победе, Суворов, однако, учил смотреть на военное дело не как на шутку: «Никогда не презирайте вашего неприятеля, каков бы он ни был, и хорошо узнавайте его оружие, образ действовать и сражаться, его силы и слабости». И наконец, венец всего: «В бою надо стремиться к единой главной точке и забывать о ретираде. Быстрота и внезапность заменяют число. Натиски и удары решают битву».

Много ли мы можем к этому прибавить, даже когда между нами и Суворовым целое столетие с войнами великого Наполеона?!

Горячий поклонник разумной свободы действий, он мятется душой, когда Венский двор требует, чтобы Суворов ничего не предпринимал важного, не испросив предварительно разрешения из Вены. Вот как писал об этом Суворов графу Разумовскому:

«Его римское императорское величество желает, чтобы, если мне завтра баталию давать, я бы отнесся прежде в Вену. Военные обстоятельства мгновенно переменяются. По сему делу для них нет никакого верного плана. Я ниже мечтал быть на Тидоне и Треббии по следам Ганнибала, ниже в Турине, как один случай дал нам пользоваться тамошними сокровищами, ниже в самом Милане, куда нам Ваприо и Кассано ворота отворили. Фортуна имеет голый затылок, а на лбу – длинные висящие власы. Лёт ее молниен; не схвати за власы – уже она не возвратится».

В другом же письме, от 1 июля, он пишет: «Я в Милане – получаю из Вены ответы о моем приезде в Верону; я только что в Турин перешел – пишут мне о Милане…»

А дальше читаем у него: «В Вене любят только посредственность; а талант не охотник до узды… Из четырех углов за тысячу верст отнюдь в мои операции не входит».

Ясно, что Суворов при таком отношении к вопросу воли на войне самым решительным образом обосновал свои успехи на почине своих подчиненных.

«Способность видна лишь из действия», – говорил он, и отсюда то огромное значение для нас его указаний по этому вопросу, который и теперь так туго еще прививается у нас. Так, в Польскую войну он требовал от подчиненных начальников, находящихся в отделе: «Спрашиваться старших накрепко запрещаю; но каждому постовому командиру в его окружности делать мятежникам самому собой скорый и крепкий удар, под взысканием за малую деятельность».

Под Туртукаем дважды указывалось, что все должны действовать самостоятельно, и главное – прямо бросаться на врага. То же – под Измаилом.

Но лучше всего указывал он, как уже приводилось, Розенбергу в Италии:

«Местный, в его близости по обстоятельствам, лучше судит; он проникает в ежечасные перемены течения их и потому направляет свои поступки по воинским правилам.

Я вправо, должно влево – меня не слушать.

Я велел вперед, ты видишь – не иди вперед».

Но частный почин покоится на ясном сознании каждым своей цели. Только тогда каждый смело может идти вперед, не оглядываясь робко назад.

И вот эти основные взгляды Суворова:

«План операционный в главную армию, в корпус, в колонну. Ясное распределение полков. Везде расчет времени. В переписке между начальниками войск следует излагать настоящее дело ясно и кратко, в виде записок без больших титулов: будущие же предприятия определять вперед на сутки или на двое. Не довольно, чтоб одни главные начальники были извещены о плане действия. Необходимо и младшим начальникам постоянно иметь его в мыслях, чтобы вести войска согласно с ним. Мало того: даже батальонные, эскадронные, ротные командиры должны знать его по той же причине, даже унтер-офицеры и рядовые.

Каждый воин должен понимать свой маневр. Тайна есть только предлог, больше вредный, чем полезный. Болтун и без того будет наказан.

Вместе с планом должен быть приложен небольшой чертеж, на котором нет нужды назначать множество деревушек, а только главные и ближайшие места, в той мере, сколько может быть нужно для простого воина; при том нужно дать некоторого рода понятия о возвышениях (горах) (т. е. вопрос наблюдения)…»

Пусть нам укажут что-нибудь лучше теперь.

Широкий ум Суворова охватывал, однако, не одну лишь войну как войну.

Политика у него, подобно Наполеону, Фридриху и другим полководцам, входит в его соображения как один из важных устоев военного успеха.

Умиротворение Польши после Праги в 1794 г., предположения о восстановлении Пьемонтской армии и тосканских ополчений с целью освободить действующие силы от забот по обеспечению тыла в 1799 г. превосходно обрисовывают Суворова и с этой стороны, не говоря уже о Кубани и особенно Крыме, где все сделано им одним, о замысле идти на Париж в 1798–1799 гг. и проч.

Но при всей властной суровости своих действий Суворов не любил бестолкового пролития крови.

«Мудрый Бельгард, – говорил он, – между прочим привык терять людей: в начале кампании он доставил неприятелю в Тироле через Лаудона с лишком 10 тыс. человек; ныне, в нужде моей, он с ранеными проиграл с лишком 2 тыс. человек… Для короны – размен есть; для них – не их люди; чего же жалеть… Бештимтзагеры[85] убавили у меня из-под ружья в три раза почти больше, нежели мне на трех баталиях стоили Тидона, Треббия и Нура».

Люди, не понимавшие Суворова, говорили, что ему только везло счастье.

«Один раз счастье, другой раз счастье, помилуй Бог. Когда-нибудь, да и уменье», – справедливо отвечал Суворов.

Доходили до него слухи, что австрийцы иначе о его успехах и не думают. В одном из рескриптов к Суворову даже австрийский император выразил надежду, что, при всегдашнем его счастье, есть надежда скоро достигнуть желаемого.

Это наконец взбесило старого фельдмаршала, и он в письме к Разумовскому (от 25 июня) пишет:

«Счастье, говорил Римский император… Ослиная в армии голова тоже говорила мне – слепое счастье».

Да, скажем мы: «Он был счастлив, но потому, что повелевал счастьем».

Мы видели, какой путь избрал Суворов для этого. Он был одним из образованнейших людей своего века. Потемкин только тогда убедился в обширном и глубоком уме Суворова, когда однажды императрица доставила ему возможность, спрятавшись, послушать разговор Суворова по важнейшим государственным вопросам. Правда, по внешности Суворов вышучивал современную ему науку; называл военных ученых его времени «бедными академиками». Но он был про них прав; а в то же время он придавал настоящей, живой военной науке, основанной на изучении деяний великих полководцев, огромное значение.

«Генералу необходимо, – говорил он, – непрерывное образование себя науками с помощью чтения. Ему нужно мужество, офицеру – храбрость, солдату – бодрость.

Всякая война различна; здесь масса в одном месте, а там гром. Беспрерывное изучение взгляда сделает тебя великим полководцем. Никакой баталии в кабинете выиграть не можно. Умей пользоваться местностью, управляй счастьем: мгновение дает победу. Властвуй счастьем быстротой Цезаря, столь хорошо умевшего захватывать внезапно врагов, даже днем, обращать их, куда ему угодно, и побеждать когда угодно. Приучайся к неутомимой деятельности. Будь терпелив в военных трудах и не унывай при неудаче. Будь прозорлив, осторожен, имей цель определенную; умей предупреждать обстоятельства ложные и сомнительные, но не увлекайся местной горячностью».

Возьми себе в образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним вслед, поравняйся, обгони – слава тебе. Я выбрал Кесаря. Альпийские горы за нами, Бог перед нами. Я с вами – ура. Орлы российские облетели орлов римских».

Однажды, желая знать мнение Суворова о лучших военных сочинениях и выдающихся полководцах, граф Ростопчин назвал нескольких. При каждом наименовании Суворов крестился, наконец сказал на ухо: «Юлий Цезарь, Ганнибал, Бонапарте, домашний лечебник, пригожая повариха».

Здесь особенно поразительно то, что он поставил Бонапарта наряду с Ганнибалом и Юлием Цезарем после первого же похода 1796–1797 гг. Это показывает, насколько было велико чутье этого человека. А между тем Наполеон признавал в Суворове только душу великого полководца, но отрицал его ум…

И вот на этой-то почве непостижима порой для непосвященных глубина мышления Суворова. Между тем у него все так просто, и, уважая душой военную науку, он не вязнет в ее дебрях и 150 лет тому назад проповедует то, к чему мы подходим, да еще не вполне решительно, только теперь. У него нет особых стратегии и тактики. У него одна только великая, всеобъемлющая наука – «Наука побеждать».

И в самом деле, к чему же должны мы стремиться всегда и во всем, как не к победе над врагом? Но раз «правильно называть есть правильно понимать», то кто же более Суворова достоин быть отцом и этой первейшей и важнейшей мысли о единстве военной науки на почве главенства победы, главенства боя над всем остальным на войне; и кто когда-либо схватил лучше него природу и сущность войны, которая живет и дышит победой, самого Суворова именно никогда и не оставлявшей?! Недаром же он говорил: «Смотри на дело в целом».

Но что же тогда лучше всего обеспечит нам всегда эту великую цель – успех во всем на войне? «Глазомер, быстрота, натиск» – вот, по мнению Суворова, три главнейшие основания победы. Т. е. надо уметь оценивать обстановку (разведка), быстро принимать решение и, сблизясь с врагом (быстрота), увенчать наши действия решительностью, т. е. натиском, не выжидая удара со стороны противника.

А вот и другое разительное доказательство суворовского «взгляда на дело в целом».

Как долго считали мы, а инженеры упорствуют и до сих пор, что действия против крепостей – это особая «крепостная война», с ее «особыми принципами». «Баталия на окопы на основаниях полевой», – учит Суворов. Он даже не признает в обучении войск слова «крепость» как чего-то неодолимого, а мы считаем ныне, что немцы открыли нам эту истину и не хотим знать своего.

Таков Суворов-стратег, Суворов – начертатель высшего отдела «Науки побеждать».

Что касается Суворова-тактика, т. е. его деятельности на поле сражения и на пути к нему, то в этом отношении он еще более не превосходим.

Да оно и понятно, раз дело это основано у него на глубоком уважении к военной истории: «Тактика без истории – потемки», – говорил он.

В бою он всегда умел схватить истинную обстановку, быстро оценить положение противника и свое; искусно пользовался он чужими ошибками, не давал врагу пользоваться его выгодами. Тактический глазомер Суворова никогда не давал отказа, и если обстановка не выяснялась до боя, то Суворов раскрывал ее самим боем (Нови).

Для удара он выбирал наиболее важную точку неприятельского расположения и тоже вовсе не вел здесь одних равномерных лобовых ударов. «В бою надо стремиться к единой главной точке и забывать о ретираде, – учил он. – В баталии полевой три атаки: первая на крыло, которое послабее, в середину нехорошо, самого сожмут. Атака в тыл всеми силами хороша только для малого корпуса», – учит он. Что изменилось здесь? И знаменитые немецкие «окрыления», и «резиновая лента при прорыве врага» – разве взяты не отсюда?

Но разнообразие приемов покоится прежде всего на понимании местности. Суворов и говорил: «Умей пользоваться местностью», – и пользовался ею сам неподражаемо. Вспомним его приемы везде и особенно в Италии (Треббия) и Швейцарии (более всего – в последней). Недаром он говорил, что «где пройдет олень, там пройдет солдат, а где пройдет солдат, там пройдет целое войско».

Управление боем оставалось всегда в руках Суворова. Он был полным хозяином поля сражения и в зависимости от обстановки давал делу тот или другой оборот (Рымник, Козлуджа, Треббия, Мутен, Гларис).

Битва при Рымнике

Француз Дебокаж говорит: «Когда он являлся перед противником, все уже им было предвидено заранее. Но если какой-нибудь случай или местные обстоятельства требовали перемены, он делал ее с такой быстротой, что никто не мог заметить, есть ли эта перемена самопроизвольное творчество данного мгновения или исполнение первоначального решения».

Ведение войск к победе у Суворова было просто. Письменные диспозиции отдавались им только тогда, когда обстановка не допускала сомнений в своей неизменности, т. е. только перед самым исполнением. Чаще распоряжения делались простыми записками за подписью или самого Суворова, или доверенного лица – путь, к которому мы теперь пришли, но тоже от немцев. Чаще же всего Суворов отдавал (применяя тоже для нас ныне якобы немецкий способ «личного общения») распоряжения прямо на словах, собирая у себя подчиненных обыкновенно «к обеду», т. е. около 7 часов утра. Но это вовсе не исключало основных распоряжений на письме, и одно дополняло другое, как уже приведено выше о «плане операционном».

Отличаясь всегда точностью и обстоятельностью в отдаваемых распоряжениях, Суворов и подчиненных учил тому же, как это тоже уже указывалось выше.

Но, осуждая излишнюю скрытность, Суворов вовсе не опровергал необходимости тайны. Наоборот, он высоко ее ценил, и все меры скрытности всегда были приняты. Например, в нужных случаях войска стояли укрыто, подход подкреплений скрывался, выступление с ночлега назначалось «по петуху», и петухом пел сам великий старец, хлопая попутно в ладоши, – пел именно тогда, когда ему нужно было поднять к победе своих чудо-богатырей, не выдавая тайны своего выступления.

Как все великие вожди, Суворов дрался всегда всеми родами войск, которые действовали у него необычайно дружно и на началах взаимной выручки.

Каждый род войск при этом Суворов применял в зависимости от обстановки, а не от одних прописных истин об «основных свойствах». В Фокшанском и Рымникском сражениях у него конница идет брать окопы, в сражении у Кобылки она блистательно действует в пешем строю, на Треббии успех дают налеты казаков, а под Измаилом и в Альпах казаки дерутся пешие пиками. Наконец, во время войны с конфедератами Суворов сажает пехоту на повозки и двигается со скоростью 60 верст в сутки.

Конная артиллерия у него «скачет, как сама хочет», но пешая строго работает на свою пехоту, бок о бок с ней, и т. д.

Далее, например, он глубоко чтил казаков как силу нашу самобытную и своеобразную и взял их в Италию по строгому своему расчету удивить врага, а значит, и победить этим средством.

Недосягаемые образцы дал Суворов своими походными движениями. «Суворовские переходы» известны всему миру. Основывая свои успехи на неожиданности появления перед противником, он доводил быстроту передвижений до поразительных размеров и появлялся на поле сражения как снег на голову.

Теперь принято считать, что можно делать по одной дороге корпусу в сутки 15 верст, по крайней мере, 20 верст без особого утомления. Если движение производится долго, то в неделю даются войскам две дневки, и можно пройти 100–125 верст. И вот, с нашей точки зрения, все «походные движения» Суворова являются «форсированными», ибо его обычный переход – 28–30 верст, а на Треббию он сделал за 36 часов 80 верст. Но несмотря на то что суворовские войска ходили очень быстро, они, в общем, мало утомлялись и мало имели отставших. Это достигалось искусным распределением движения, строгим порядком и нравственным воздействием на войска.

В более широкие строи переходили только по сближении с врагом, походом шли по 4, пробегая головами теснины, чтобы не задержать хвоста. И вообще: «Голова хвоста не ждет, и солдат не объедается», а также: «Пища поддерживает силы человека. В случаях особенных надо довольствоваться малым». Дневной переход Суворов разделял как бы на несколько малых, отделяя их между собой часовым, а в середине движения – 3–4-часовым отдыхом.

Из его «Науки побеждать» видно, что после первых 10 верст назначался привал в 1 час, затем, после вторых 10 верст, – варка пищи и отдых 3–4 часа, затем остальная часть перехода и ночлег. Таким образом, люди отдыхали часто и всегда были бодры. Конница шла «своим походом вперед, отдыхает мало и свыше десятка, чтобы дать коням в лагере выстояться» и «кавалерия сама снабжает фуражом». А полевая артиллерия «от 0,5 до 1 верст впереди, чтобы спускам и подъемам не мешала».

На походе Суворов требовал безусловного порядка. Отбившихся из строя, покидавших ряды под разными предлогами он жестоко наказывал и взыскивал за них с начальников. Офицеры всегда шли на своих местах, к стороне противника. По выстрелам все они бросались вперед, к следующему начальнику по степени его за приказаниями и разъяснением обстановки – тоже теперь «немецкий прием». Во все время передние взводы не ждали задних и, приходя к месту привала или ночлега, немедленно снимали снаряжение и располагались на отдых. Ночлеги были глубокие на походе, широкие перед боем.

При быстроте суворовских движений большинство сражений выиграно именно благодаря неожиданности появления перед противником. Но одной быстроты подхода к противнику мало, надо уметь с похода вступить в бой: это и есть основа современного обучения германцев и японцев, тот встречный бой, т. е. бой одновременно с подходом к полю сражения и развертыванием сил, само понятие о коем не существует у нас ни в уставах, ни в учебниках, но который составлял долговековую нашу славу, особенно в руках Суворова, все лучшие бои которого именно и были встречными боями.

Вот здесь-то и получают всю свою силу вещие слова: «А у Макдональда нет и 20, атакуй с чем Бог послал», ибо первое дело во встречном бою именно и есть ударить на врага, ошеломить его; остальное – дело быстроты развертывания.

Все изложенные военные приемы Суворова вовсе не были основаны на том якобы презрении к огню, которое, совершенно не понимая истинного уклада суворовской мысли, так усердно прививали у нас в виде «тактики удара» извратившие Суворова его истолкователи второй половины XIX в. Суворов именно и постиг эту-то высшую тайну войны – правильное соотношение огня и удара.

Его построения для боя – это верх уважения к огню. Его поучения в «Науке побеждать» – тоже. Весь уклад его обучения и воспитания войск – тем более. Суворов требовал на обучение стрельбе по 23 патрона в год на человека, когда их отпускалось от казны по 3. В бой он давал по 100 патронов на человека. Узаконив у нас рассыпной строй стрелков, он широко пользовался им, применяя особенно искусно тогда, когда нужно было поддерживать огнем особо трудную работу идущих на приступ или преодолевающих какие-либо препятствия войск. Здесь у него еще с Туртукая были выработаны приемы стрельбы пехоты через головы своих впереди действующих частей, по показывающемуся из-за валов и укрытий противнику.

Главной основой обучения стрельбе Суворов ставил огонь одиночный, с совершеннейшим прицеливанием, стреляя редко, но метко, и непременно со «скорым» заряжанием. «Залп, – по его мнению, – только в разводе, коли с пальбою, для очищения ружей. В ином строю – только для исправности, а против неприятеля не годится! Он может сколоть и порубить, пока опять заряжают». Наоборот, одиночная стрельба: «Исправный приклад правит пальбою. Здесь он расстраивается по неминуемой торопливости, но во взводной пальбе он виден. Одиночка пальбы на баталии выйдет сама собой. Для сбережения пули тут на каждом выстреле всякий в своего противника должен целить, чтобы его убить».

Еще одно суворовское правило: разрешать даже без команды огонь в каждом капральстве «для вернейшего застреливания старших и наездников».

Далее, необычайное уважение Суворова к огню и понимание его свойств заставляло его всюду и везде применять «крестные огни», так что и свои знаменитые «подвижные кареи» он строил, не закрывая «крестных огней».

Мало того, даже при отражении противника встречным ударом в штыки пехота Суворова сначала выпускала в него с 60 шагов свою верную пулю – каждый человек, а затем с 30 шагов бросались в штыки, а в обучении он прививал: «Марширование, повороты всякого рода, скорый заряд и конец удар в штыки» – т. е. без огня штыку он даже и не учил.

Наконец, указание Суворова: «Когда неприятель бежит, то его провожают ружейным огнем. Он не стреляет, не прикладывается, не заряжает. Много неудобств спасаться бегством». Есть ли где большее уважение именно к огню, отсутствие возможности коего и есть первейшее у Суворова неудобство отступлений. И снова дальше: «Когда за ним штыки, он еще реже стреляет; а потому не останавливаться, а ускорять бегство штыками» – снова огню весь почет и уважение.

Глубоко уважая также артиллерию, Суворов применял ее огонь по ее свойствам, особенно продольный, для чего она и маневрировала преимущественно в охват противника, но, во всяком случае, ее определенно учил он наносить наибольший вред врагу; а свою пехоту Суворов обучал быстро и легко проходить наиболее опасные полосы обстрела неприятельской артиллерии и пехоты, давая для того сноровки, по духу пригодные и ныне. Огонь этот он делил на дальний огонь «большой полевой артиллерии», более близкий – артиллерии полковой и, наконец, на огонь ружейный.

Наконец, конница тоже обучалась у Суворова пальбе, но лишь спешившись, а конная артиллерия имела у него завидное право: «Конная артиллерия скачет, как сама хочет» – это глубокое понимание того, что именно этот драгоценный род войск и должен пользоваться наибольшей свободой в бою для быстрого уравновешения огня, где нужно. Не с Суворова ли и взято ныне немцами применение конных батарей как артиллерийской поддержки на полях сражений? Наконец, приказывалось в боях: «Быстро на батареи пускаться, чтобы особливо внушить» – снова это далеко не презрение к огню.

Но, расценивая затем все относительные свойства разных видов огня, Суворов определенно высказывал особое уважение к огню пехотному. «Пехотные огни открывают победу», – говорил он, ставя тем самым пехоту, как род войск, на первое место. Что можем мы добавить к этим величайшей мудрости словам, когда война 1904–1905 гг. дала общие потери от пехотного огня 85 %, от артиллерийского и от штыка – остальное и почти пополам?

Итак, где же этот Суворов-огнененавистник и какой злой поклеп, на горе нам, возведен был на него в этом отношении людьми, его не понявшими?!

«Пуля дура, штык молодец», – говорил он, и имел, конечно, свое основание в то время. Но да позволено будет убежденно спросить: во-первых, потерял ли штык свое значение и ныне, во-вторых, при всех прочих равных условиях не возьмет ли все же верх тот, у кого дух (решительность сойтись на штык) выше; а в-третьих, то, что Суворов не внушал ли своим людям презрение больше не к своей пуле, а к неприятельской, сокращая время нахождения под ней до последнего предела и разрешая вопрос ударом в штыки тогда, когда весь мир, кроме него, увлекаясь огнем, почти на нем одном строил все свои расчеты? Т. е. при общем тогда явном впадении в оборону Суворов один в огне в связи его с порывом на штык видел средство чисто наступательное, и это значение огня применимо и ныне настолько, что только умение вести огонь с наступательной целью и может дать нам победу.

Но победа ведь одним лобовым ударом не получается: мы и видим у Суворова прежде всего маневр, подвижность, и он, в сущности, соединяет силы не перед сражением, а на поле сражения, даже на месте расположения врага, т. е. делает то, что Шлихтинг приписывает Мольтке[86] как величайшую заслугу перед историей военного искусства, даже в ущерб всей славе Наполеона.

В итоге суворовская пехота была уверена в себе, глубоко верила в свой штык, но и чтила огонь как средство расчистить дорогу этому штыку при всяких обстоятельствах, а средство сочетать их обычно видела в маневре, в подвижности, в избытке дееспособности над врагом.

Конница Суворова не боялась никакого врага. Его артиллерия всюду шла с пехотой и конницей. В частности, наступательный порыв пехоте прививался настолько, что она шла сама вперед и на конницу.

«Сквозные же атаки» при этом учили одновременно: пехоту – сноровкам против конницы, конницу (коней) – бесстрашию против пехоты, всех их – против артиллерии.

Для достижения бешеной стремительности удара войска не смели останавливаться до его завершения прохождением насквозь, ибо «порыв не терпит перерыва». Совершенно наоборот: Суворов останавливал конницу, лишь пройдя сквозь цель удара, но здесь приказывал спешиться и ласкать и прикармливать лошадей. Ожидая себе и в бою того же облегчения, кони неслись как бешеные, и в этом простом донельзя приеме – весь смысл знаменитых ударов суворовской конницы.

Вообще, избрав себе образцом римлян, а любимым героем Цезаря, Суворов совершенно постиг тайну: «Учить в мирное время только тому, что придется делать на войне». Вместе с тем его обучение действительно давало понятие «каждым предшествующим шагом, к чему ведет последующий», а вся работа в поле, непременно на ряде местных предметов или двухсторонняя, завершала выучку войск соблюдением и третьего основного правила: «Учить не рассказом, а показом».

Как и у римлян, у Суворова «бои были кровавыми ученьями, а ученья – боями без пролития крови». Как и у римлян, у него было «тяжело на ученье – легко в походе», – и необыкновенная выносливость «чудо-богатырей», всегда бывших «и в мирное время на войне», вошла в пословицу.

Сам Суворов определил свое обучение так: «Экзерцирование мое было не на караул и не на плечо, но прежде поворотливость, затем различное марширование, а потом уже приемы, скорый заряд и конец – удар в штыки».

Самая тщательная подготовка каждого боевого действия была отличительной чертой Суворова. От него взята, например, иностранцами сноровка строить городки по образцу неприятельских укреплений и препятствий и на них учить войска преодолению этих укреплений и препятствий непосредственно перед приступом. Он первый дал распорядки, когда открывать ворота взятых с боя крепостей, как окарауливать погреба в них от взрыва и т. д.

Он же дал высшие образцы обмана врага ложными тревогами, изнурения его постоянной бдительностью. У него всегда кипела заготовка всякого рода средств, все он предвидел, во всяких условиях находился и ничего не упускал из виду, чтобы заранее сделать каждого чудо-богатыря «на себя надежным – основание храбрости». Он же первым снабдил каждую свою дивизию конницей, пионерами и вспомогательными войсками всякого рода, дав ей полную самостоятельность для ее действий.

Но всего важнее подойти к главному ключу суворовских побед, к его отношению к бойцу – человеку.

Хорошая стратегия покоится на хорошей тактике, а эта последняя требует прежде всего хороших солдат и начальников – таких, на которых можно возложить любую боевую задачу, которые не растеряются ни при какой неожиданности, везде найдутся, нигде не проявят «немогузнайства», не «сядут в унтерфункт и в унбештимтгезагт», – иначе говоря, солдат и начальников «чудо-богатырей», с высокими непоколебимыми душевными качествами.

Достижение этой задачи он основал на том простом начале, что если в войсках нравственная упругость не только не подорвана, а, наоборот, по возможности развита, то можно решаться на самые отчаянные предприятия, не рискуя потерпеть неудачи. В этом отношении он упредил Наполеона с его правилом: «На войне важнее не то, что делается, а то, как оно делается».

Суворов и создал прежде всего великого русского чудо-богатыря, а во главе его поставил великого офицера и генерала. «Господа офицеры, какой восторг!» – заканчивал он свои поучения о приемах обучения, а про генералов говорил, что «вашего императорского величества победительные войска усердием и ревностью своих генералов весьма исправны к дневным и ночным баталиям и штурмам и готовы увенчать себя новыми лаврами».

Всякого человека убеждал он прежде всего в его силах, и высшим пределом обоснования своих успехов он ставил требование, чтобы «каждый был на себя надежен – основание храбрости».

Но для этого надо было начертать путеводную звезду, надо было указать, что каждого ожидает. И вот Суворов все поглощает понятиями «победа» и «слава» и венчает это великое здание горячим призывом к народной гордости: «Чудо-богатыри, мы русские», приведя сейчас же на помощь нам и самого Бога: «С нами Бог!»

Воспитанные также в наибольшей преданности своей «матушке царице» и своему государю, войска наши в руках Суворова были тем более драгоценным оружием, что они умели быть грозными в боях, но милостивыми с побежденными, и чистота духа, чистота взаимных отношений во всех отдельных случаях была их отличительной чертой.

Переход Суворова через Альпы. Художник В. И. Суриков, 1899 год

Итак – совершенное оружие в руках великого вождя, как нельзя более сроднившегося с этим оружием и видевшего от него полную взаимность, как от детей к отцу. Нечто грозное, величавое, возможное только у нас и составляющее нашу драгоценную особенность при умении.

Безраздельно влияя на душу своих подчиненных, Суворов берег эту душу от ненужных тревог и испытаний. Нравственную подготовку он вел на почве непобедимости русского чудо-богатыря, который ему за это и отвечал неизменно: «С тобой все возьмем». До наивысшего же подъема духа доводил Суворов исполнителя лишь непосредственно перед самым действием, и войска вступали в бой без промедления: «Дабы медлениями не умалить стремления к приобретению славы».

Уважение к чужой личности прививалось Суворовым и внутри самих войск, и по отношению к «обывателю».

Не менее оружия указывалось: «поражать противника человеколюбием»; «обывателя» указывалось «не обижать». В веке бессловесного унижения низшего Суворов допускал «возражения высшему, но с тем, чтобы оно делалось пристойно, наедине, а не в многолюдстве, иначе выйдет буйство; излишние рассуждения свойственны только школьникам и способностей вовсе не доказывают – способность видна лишь из действия».

Во всем – и в бою, и в мирной деятельности – у Суворова было «равнение по передним». Он выделял все идущее вперед, работающее, осуждал застой, карал отсталость.

«Шаг вперед, два-три, десять позволяю; один назад – смерть», – говорил он всегда, определяя этим попутно также размеры и смысл поступательного движения военного дела.

Сам он не застывал в одном мертвом шаблоне. При бесконечной гибкости приемов в отдельных боях мы видим у него видоизменения по обстановке данного времени. Указания совершенствуются, приемы крепнут и пополняются новыми: «Победивши, обновляй по обстоятельствам».

В одном лишь неизменен Суворов – в его требовании к солдату как к человеку. «Солдату надлежит быть здорову, храбру, твердо решиму, справедливу, благочестиву. Молись Богу! От Него победа! Чудо-богатыри, Бог нас водит. Он нам генерал! Ученье свет, неученье тьма. За ученого трех неученых дают. Нам мало трех, давай нам шесть, давай нам десять на одного – всех побьем, повалим, в плен возьмем».

И чудо-богатырь был действительно учен. Но он был и воспитан, он знал все, что было ему нужно, он везде находился, любил свое ружье-«жену», верил в него, верил в свой клинковый (а не граненый) штык, умел его вытаскивать из врага, не оставляя его на нем, с помощью встряхивания после укола (а ныне именно из-за трудности вынимать назад у нас и не принимается снова штык-кинжал), верил в другие роды войск, верил в то, что его ведут только к победам, а не к бедам, верил в Бога и величие русского народа и желал им – и конечно, себе в том числе – «славы, славы, славы».

Собственно, чудачества Суворова истекали из его натуры; это наше родное юродство, не напускное, а действительное, т. е. такое, какому человек сопротивляться не может и какое с годами, конечно, растет, особенно если в жизненной обстановке оно обретает себе пищу. А это в предлежащем случае вполне имело место.

Припомним время: это был, во-первых, расцвет крепостного права; во-вторых, совершенное отсутствие понятия о, так сказать, служебном, самоотверженном патриотизме. Великая немка научила русских гордиться русским именем; но своекорыстия, взлелеянного вековым рабством, искоренить, конечно, не могла: служили все своему личному, а не общерусскому; если при этом кое-что перепадало России, то, конечно, только по дороге. Всякий тащил что только мог, служа своему самолюбию, тщеславию, карману, брюху с окрестностями. Самый грандиозный и поэтому наглядный образчик такого попутного служения родине представляет великолепный князь Тавриды [т. е. Потемкин]; слава России ему, конечно, была дорога, потому что была дорога великой Екатерине, но дороже ее, конечно, было всяческое самоугождение. Служить-то он служил родине, но и вознаграждал себя за это широкой рукой и землями, и деньгами, и дворцами, и устройством своей родни…

При таких условиях мог ли Суворов явиться открытым, свободным обличителем укоренившихся порядков? Конечно, нет – его заклевали бы. Он и обращается в правды ради юродивого. Он не мог высказывать прямо того, что накипало на душе, не мог и молчать и потому прибег к языку эзоповскому, рабьему, благодаря коему высказывал житейскую, часто горькую, правду, не стесняясь лицом. Но не лгал никогда, а правду прощали за шутовскую форму: чудак, мол, всегда таким был, таким и останется.

Это его юродство вверх. Посмотрим, чем оно выражалось и какие плоды давало вниз. При крепостном праве солдат видел в офицере не командира, а барина; и офицер разумел солдата, в свою очередь, не подчиненным в петровском смысле, а рабом. Вот внутренний склад понятий; а Суворову нужно было не раба лукавого, из-под палки работающего, а свободного человека, честью и во всю свою собственную волю готового принести высшую жертву христианской любви за други своя. Как же это сделать? Да все при помощи того же юродства, благодаря коему он солдата поднимает до себя.

И солдат чувствовал себя с ним свободно; он видел в нем самого старшего товарища, а не недосягаемого барина над его барами. При таких отношениях Суворова к солдату могли ли они не отразиться и на отношениях к последнему офицерства?

Утверждаем категорически: должны были отразиться, хотя современных документальных свидетельств на это и не имеем. При таких отношениях процветанию палки места не было, и те естественные духовные качества, с какими простолюдин попадал на службу, не забивались, даже не подавлялись, а напротив, крепли и развивались. Суворову нужны были не безмолвные, задеревеневшие нравственные кастраты, а свободные, предприимчивые, безгранично смелые и упорные люди, и он этого достигал благодаря своему юродству. Таким образом, будучи правды ради юродивым вверх, он был любвеобильным Христа ради юродивым вниз.

Взяв это в расчет, придется признать, что это юродство особого рода, какого давай Бог побольше, а не то шутовское, казавшееся некоторым, особенно придворным кавалерам, средством выскочить, обратить на себя внимание.

Чье внимание, спрашивается, Суворову нужно было обратить на себя?

Екатерины? Даже смешно это сказать. Не такая это была дама, чтобы ее можно было поймать на столь нехитрое коленце, как шутовство.

Да Суворову в этом и надобности не было, так как она знала его еще с Семилетней войны. И всем порывавшимся видеть в его чудачестве разные затаенные виды ответ находим у него же: «Помилуй Бог, не трудитесь, я вам себя раскрою: цари меня хвалили, солдаты любили, друзья мне удивлялись, враги меня ругали, придворные смеялись. Эзопом являясь при дворах, побасенками говорил я правду; был Балакиревым для пользы отечества».

М. И. Драгомиров

Необходимо еще оговорить, что Суворов знал почти всех своих сподвижников в лицо, что он свято чтил войсковые предания и славу, что никто бережнее него не относился к неприкосновенности и нерушимости на войне тактического устройства войск мирного времени и что заботливость его о довольствии и здоровье войск была прямо трогательная, причем он сам жил с войсками одной жизнью.

Обаяние Суворова на войска было удивительное. «Довольно возить изображение этого странного чудака по войскам, чтобы они делали самые необыкновенные подвиги», – говорил Дерфельден Фуксу на поле сражения под Треббией.

Наряду со всем изложенным, нельзя, конечно, обойти и чудачеств Суворова. Но ведь этот крупный самородок, эта «соль земли Русской», этот человек, всякое слово которого и теперь живит и бодрит русскую душу, был все же человек, и у него могли быть свои недостатки, свои свойства, с ним родившиеся, с ним и ушедшие в могилу. Но вместе с тем они необычайно сближали его с его людьми и делали «своим Божьим человеком». Нельзя также обойти славолюбия Суворова, его высокого о себе мнения, его явного сознания превосходства над другими. Но они имелись, эти качества, налицо, они основывались на действительных заслугах, а все, что было в них лишнего – если только и было, – искуплено прощальными с миром словами: «Долго я гонялся за славой: все суета… Истинный покой у престола Всевышнего».

Когда гробница Суворова приблизилась к воротам Александро-Невской лавры, опасались, что она не пройдет. «Везде проходил, и здесь пройдет!» – раздался из толпы голос чудо-богатыря, боевого соратника почившего.

Действительно, Суворов везде проходил, руководимый горячей верой в Бога, твердой преданностью царю и Отечеству и взаимной любовью со своими «чудо-богатырями».

«Славный подвигами на защиту Русской земли, великий учитель и воспитатель армии, генералиссимус князь Италийский, граф Суворов-Рымникский, неизменно являл собой пример самоотверженного служения престолу и Родине.

Грозный к врагу, милостивый к побежденному, поборник правды, радетельный о младшем и преданный военной науке, он представляет высокий образец человека и воина, сильного верой в Бога, преданностью царю и любовью к Родине», – так говорит высочайший приказ 6 мая 1900 г., в столетие кончины великого вождя.

Изучение Суворова убеждает каждого, что он имеет дело с великим полководцем. Разбитый им Моро ставит его нисколько не ниже Наполеона и ценит его поход на Треббию как «верх военного искусства». Массена, как уже отмечалось, отдает все свои 48 походов за 17 дней Швейцарского похода Суворова. Сам Наполеон, не любивший соперников и не изучавший как следует Суворова, признает все же за ним «душу великого полководца». Новейшие писатели на Западе, не стесняясь, ставят Суворова в ряд величайших полководцев.

Немецкий военный писатель Гюнтер говорит, что военное искусство Суворова было той же тайной ведения войны, которая принадлежала Наполеону и которой немцы обязаны своими беспримерными успехами в 1870–1871 гг.

Австрийский писатель Биндер Кригльштейн в сочинении «Дух и материя на войне», описывая действия Суворова в войне 1799 г., восхищается как личностью нашего полководца, так и высокими качествами русского солдата. О Суворове он говорит: «Мы вполне понимаем то фанатическое почитание, каким до сих пор пользуется память Суворова в рядах русской армии, и мы смело и с полным убеждением признаем в этом величественном отпрыске славянского племени величайшего полководца наряду с Фридрихом и Наполеоном».

Французы тоже сильно пошли теперь навстречу Суворову и оценке его как великого вождя, что особенно ценно, принимая во внимание неизбежное самолюбие.

В Мюнхене портрет Суворова висит среди великих полководцев на почетном месте.

И эта наша гордость – Суворов-полководец – строил величие своих деяний на наиболее святых для нас чисто русских устоях с наибольшим пониманием нашей великой и чистой славянской души. Вот почему заветы Суворова никогда не умрут, вот почему они всегда сохранят свою свежесть и вот почему в годины тяжких испытаний и лихолетья, как ныне, нам для возврата нашей былой военной славы необходимо прежде всего вернуться, по духу, на путь великого легендарного старца, т. е. на путь его «Науки побеждать», на путь его выучки и воспитания в преданности своему долгу не менее великих и легендарных «суворовцев чудо-богатырей» – т. е. на путь того прилежания самого полководца, которое делает его лично и все его войска способными «в мирное время быть всегда как на войне».

Но мы должны помнить и то, что Суворов не явился чем-то случайным. Он и его чудо-богатыри – прямые наследники по духу дружин Святослава, Ярослава и Александра Невского, ратей Дмитрия Донского и Ивана Грозного, «регулярства» Петра, победителей Фридриха при Елизавете. Они же отцы героев «священной памяти Двенадцатого года», героев Забалканских наших походов, витязей покорения Кавказа и Средней Азии. По существу, проявлен наследственный суворовцам дух стойкости и в 1904–1905 гг. – и войско русское, как источник для побед, осталось тем же. Но ключ к этому источнику, умение владеть им – утеряны, мы изменили лучшим славным заветам нашего прошлого; и в Суворове, в его «Науке побеждать» и лежит ближайшая к нам по времени опора для возвращения себе прежнего звания «победоносного», «победительного» воинства.

Отдельные ли люди смотрят так? Нет, и далеко нет.

Довольно сослаться здесь хотя бы на то красивое предание, которое живет у нас в народе о великом старце А. В. Суворове: «В дремучем лесу, средь болот, лежит огромный камень с пустым нутром. Дурная слава про это место: там блуждают синие огни, носятся белые тени, раздаются тоскливые стоны. Всегда здесь мертво; только ворон каркает над мшистым камнем да вьется хищный орел. Путник, нечаянно сюда попавший, торопится уйти, кладя на себя крестное знамение.

В камне видно малое отверстие; брезжит тусклый свет неугасимой лампады, и несется чуть слышное, глухое поминовение рабу Божию Александру. Там спит Суворов, склонив седую голову на уступ камня; давно он спит и долго спать будет. Только тогда, когда покроется Русская земля кровью боевому коню по щиколотку, проснется вещий дедушка, выйдет из своей неволи и избавит Отечество от лютой невзгоды».

Много крови дали 1854–1855 гг. и Русско-японская война за забвение и ложное толкование Суворова… Нужно ли ей еще, и не пора ли, действительно, не ожидая новой крови «по щиколотку коня», вернуться на путь суворовской самодеятельности, его глубокого понимания и знания военного дела, его «усердия и ревности» в обучении войск так, чтобы они вновь, как при нем, «в мирное время были всегда как на войне», и всегда же были снова «во всем на себя надежны – основание храбрости», опираясь на его бессмертный завет: «Воюют не числом, а уменьем»?..