Тяжёлые войны, которые вела Россия, екатерининский фаворитизм, постоянное увеличение налогов, повинностей, рекрутчины, усиление крепостного гнёта делали существование податного сословия невыносимым[82]. Возмущения крестьян и «инородцев» проходили по всей империи. Подсчитано, что за время царствования Екатерины II только в европейской России (не считая Сибири и Урала) произошло 120 восстаний и бунтов.

В Поволжье недовольство «низов» усугублялось ещё и принудительной христианизацией, насильственным закрепощением «ясачных», злоупотреблениями царской администрации по отношению к нерусским народам. Мордва, татары, чуваши, марийцы, удмурты волновались постоянно, нескончаемая череда восстаний сотрясала Башкирию, где сопротивление царской власти было особенно упорным и кровопролитным. Были недовольства и среди казаков, утративших свои вольности. Постоянное брожение наблюдалось и в старообрядческой среде.

Непонятная ситуация с низложением Петра III и сомнительным воцарением его супруги взбудоражила страну[83]. Император Пётр III начал своё правление с некоторой либерализации российских порядков: вернул из ссылки и каторги многих невинно осуждённых, упразднил Тайную канцелярию, застенки которой наводили ужас, дал дополнительные вольности дворянству, сделал ряд распоряжений в защиту крестьян, запретил преследования старообрядцев. Этими мерами он вызвал надежды «низов» на скорое облегчение своей участи. Поэтому его таинственная смерть породила слухи о чудесном спасении доброго императора и о скором его возвращении.

Повсюду стали появляться самозванцы, называвшие себя именем Петра III. Они объявлялись и в России (Черниговщина, Курск, Воронежская губерния, Поволжье, Астрахань), и за рубежами империи (Балканы, Чехия). За всё время екатерининского царствования появилось порядка 25 самозванцев, выдававших себя за «Государя Петра Фёдоровича», а всего под разными именами фигурировало 54 лжемонарха.

Самозванцы появлялись каждый год, причём в иные года сразу по несколько. Были свои самозванцы и в Волго-Окско-Сурском междуречье. Речь идёт об Иове (Иване) Евдокимове, скрывавшемся у «раскольников» на Керженце и объявившемся в Нижегородском уезде. За самозванство Евдокимов был бит кнутом, ему отрезали язык, губы, нос и уши и сослали в Сибирь. Арзамасский краевед П. Еремеев записал местное предание о самозванце, явившемся в середине XVIII в. в Арзамасе и назвавшемся «Государем Петром III». На поверку «государь» оказался дьячком из близлежащего старообрядческого села Чернуха. Отрубленная голова дьячка была выставлена на длинном железном шесте и долго приводила в трепет жителей города.

Идея возвращения Петра III была очень популярна в среде старообрядцев, связывавших с его личностью непонятно на чём основанные надежды о возвращении к «древлему благочестию». Ждали его и «инородцы», полагая, что «законный государь» предоставит самостоятельность национальным окраинам. Из доносов в восстановленную Екатериной Тайную канцелярию известно, что башкиры после подавления в 1755 г. восстания Батырши говорили: «Ныне женский пол царствует, но надо иметь терпение, скоро на престол мужской пол возведён будет, и мы в то время для себя милости дождёмся». В другом донесении говорилось, что некий татарин на допросе показал, будто башкиры прямо предостерегали его: «Зачем тебе жить в Казанском уезде? Скоро будет война с Россией, причём такая, что сибирские и уральские казаки будут с нами».

Казаки южнорусских степей ко 2-й половине XVIII в. утратили большинство своих вольностей. Прекратились походы за зипунами, само казачество всё сильнее расслаивалось на бедных и богатых, а приказы из Петербурга стали иметь преимущество перед решениями Казацкого круга. Казацкая беднота связывала утрату былой вольницы с несправедливым правлением имперского центра и желала перемены власти, возвращения былой независимости «Старого Поля».

В Петербурге среди знати также хватало недовольных установившимися порядками и фаворитизмом. Сосредоточение богатств огромной страны в руках узкой группы людей вызывало зависть и ненависть среди аристократии и дворян. Попытка подпоручика В. Мировича в 1764 г. освободить из заточения Ивана Антоновича, чтобы возвратить ему российский престол, говорит о возможном наличии антиекатерининской партии в столице[84].

Разумеется, за границей зорко следили за всеми внутренними делами в Российской империи. Османы – прямые враги России – поощряли все выступления «инородцев», способные ослабить романовскую империю. Французы, заметившие, что российская внешняя политика всё более «дрейфует» в сторону сближения с соперницей Франции – Британской империей, также поддерживали внутрироссийские антиправительственные выступления. Забегая вперёд, скажем, что и Турция, и Франция финансировали Пугачёва. Слухи о скором появлении «законного императора» были как нельзя на руку российским недругам, желавшим дестабилизации обстановки внутри страны.

Одним словом, появление «законного императора Петра III», как оппонента царствующей императрице, было востребовано и внутри страны, и за её пределами и отвечало чаяниям самых разных слоёв и групп как российского, так и заграничного общества.

В сентябре 1773 г. среди казаков Яицкого казачьего войска явился очередной «чудом спасшийся император Пётр III». Он немедленно пожаловал яицких казаков «рякою с вершины до устья, и землёю и травами, и денежным жалованьем, и свинцом и порохом и хлебным провиантом». Разумеется, всё это было пожаловано авансом за будущую службу и за помощь «ампиратору Петру Фёдоровичу» вступить в своё «законное царство» и наказать «взбрыкнувшую» супругу.

Появление «ампиратора» именно среди яицкого казачества нельзя назвать случайным. Яицкое казачье войско располагалось на самой границе тогдашней России с дикими казахскими степями, и эти территории были наполнены и беглыми крестьянами, и скрывавшимися «раскольниками». Рядом с казаками на реке Иргиз в XVIII в. сложилась большая община старообрядцев, ушедших в своё время из России от преследований за веру. Вся территория к востоку от реки Яик была буквально «пропитана» беглыми «раскольниками», враждебными Петербургу и Москве. Сами яицкие казаки, выступившие в 1772 г. против вмешательства правительства в их внутренние дела, были жестоко подавлены имперскими войсками и также затаили злобу на центральную власть.

И те и другие представляли собой сплочённую силу, готовую к борьбе и лишениям. Старообрядцы к тому же имели обширные связи со своими общинами, расположенными и в России, и за границей – в Польше, Австрии и Турции. Этот «ампиратор» был уже не первым самозванцем, выпестованным ими.

То, что Пугачёв был креатурой старообрядцев, видно из материалов расследования бунта, а вот был ли он завербован иностранными спецслужбами – большой вопрос. Но время и место для выступления Пугачёва было выбрано как нельзя более удачно. Во-первых, Россия вела тяжелейшую войну с Османской империей и сосредоточила на юго-западе свои лучшие и главные силы, а оставшиеся в Поволжье небольшие гарнизоны не могли оказать серьёзного сопротивления «ампиратору». Во-вторых, Пугачёв выступил осенью, когда заканчивались полевые работы, и, следовательно, ему можно было рассчитывать на поддержку земледельцев, готовых оставить свои дома под зиму. И, в-третьих, трудно было найти внутри России силы, более враждебные к Романовым, чем «раскольники», «голутвенные» казаки и «инородцы». Мятеж внутри России был крайне выгоден и проигрывавшим войну туркам, да и французы с австрияками желали ослабления геополитического конкурента.

Интересна и личность самого самозванца, назвавшего себя «Петром III»: выходец из донских казаков, Емельян Пугачёв был «казак, и в роду все были казаки». Он, как и многие донцы, проходил службу в иррегулярных частях царской армии. Призванный в 19 лет, через неделю после женитьбы, он участвовал в Семилетней войне, затем в походах за беглыми старообрядцами в Польшу (тогда, видимо, и сошёлся с ними наиболее близко) и затем, в 1768 г., был призван на войну с турками. Пугачёв пытался демобилизоваться по болезни, а после того как ему было отказано, в 1771 г. дезертировал.

Человек неглупый и решительный, Емельян был натурой, склонной к артистизму и бродяжничеству. Достаточно сказать, что в 1772 г. он был арестован и заключён в казанский острог именно по обвинению в бродяжничестве. Пугачёв сбежал, а запоздалый приговор по нему звучал так: «Оному Пугачёву за побег его (дезертирство – авт.)… учинить наказание плетьми и послать как бродягу, привыкшего к праздной и предерзкой жизни, в город Пелым, где употреблять в казённую работу». Что же до артистизма, то соратники Пугачёва говорили о нём на следствии: «Прехитрой, лукавый и весьма притворный человек, ибо… мог плакать, когда только захочет, в любое время».

Раскольники сыграли в его судьбе решающую роль. Они помогали ему скрываться после дезертирства, помогли бежать из острога, помогли легализоваться после побега. Пугачёв был нужен «раскольникам» не меньше, чем они ему, потому что с такими «данными» как нельзя лучше подходил на роль «ампиратора», и, очевидно, Емельян действительно находился под сильным влиянием старообрядцев и действительно был врагом официальной церкви[85]. По данным следствия, он «попущал» казакам, когда те выкалывали иконам глаза, раскалывали и разрубали их, «попущал» мордве и чувашам, когда те истребляли священников и жгли храмы.

Видимо, «раскольники» и предложили Пугачёву назваться «Петром III» во время посещения им в августе 1773 г. в Мечетной Слободе авторитетнейшего среди старообрядцев старца Филарета, имевшего связи со старообрядческими общинами в столицах и за границей. Старец, так сказать, «благословил» Пугачёва на самозванство.

Беглый солдат, прошедший суровую армейскую школу, сидевший в остроге, Пугачёв был довольно жестоким человеком. Его первая жена, встретившая мужа в 1774 г. после долгой разлуки, говорила потом на допросе, что Емельян «стал такой собака, что хоть чуть на кого рассердится, то уж и ступай в петлю»[86]. По показаниям пленных бунтовщиков, во время похода Пугачёв всем приказывал, «чтоб никто не отставал, и стращал смертию, если кто отстанет или уйдёт», и держал своё слово. Но эта жестокость сочеталась в Пугачёве и с какой-то человечностью. По словам соратников, он «не любил, когда чинили губительство безвинных людей», и, как настоящий старообрядец, «от излишнего вина воздерживался и употреблял редко».

Нет фактов, указывающих на то, что Пугачёв был «иностранным наймитом». Во всяком случае, на допросах он ничего об этом не сказал, хотя масштабный «розыск», учинённый императрицей после подавления бунта, говорил о подозрениях Екатерины на иностранное вмешательство. Не исключая, что за бунтом стоит Франция, императрица именовала вождя восстания «маркиз де Пугачёв».

Может быть, Пугачёва использовали вслепую, может быть, эксцентричный казак знал, что является «игрушкой в чужих руках», но всё же решил попробовать себя в роли царя, но одно можно утверждать совершенно точно: заговорщицкий центр существовал до Пугачёва и без Пугачёва. На первом этапе восстания Пугачёвым полностью руководила яицкая казачья верхушка, составлявшая «Военную коллегию» и контролировавшая «государя». Пугачёв и сам жаловался, говоря: «Улица моя тесна». Только после разгрома в марте 1774 г. пугачёвских армий под Оренбургом роль «Военной коллегии» умалилась, и Пугачёв обрёл самостоятельность, но его «звезда» уже клонилась к закату. Впрочем, к этому времени обратного пути не было, да и сам Пугачёв уж слишком вошёл в роль.

Нельзя исключать связи заговорщиков с некоторыми дворянскими, а возможно, и придворными кругами, желавшими свержения Екатерины. Известный прототип Швабрина – подпоручик М. А. Шванвич, якобы взятый в плен в ноябре 1773 г. под Оренбургом и «принуждённый» бунтовщиками служить не где-нибудь, а в Военной коллегии в качестве секретаря, – был сыном ротмистра А. М. Шванвича, которого знал и любил настоящий Пётр III[87]. При этом оба Шванвича были крестниками императрицы Елизаветы, не благоволившей, как известно, к своей невестке.

Любопытно, что одним из главных знамён Пугачёва было знамя любимого императором Петром III Гольштейнского полка. Захваченное правительственными войсками 20 августа 1774 г. после боя у Солениковой ватаги, где Пугачёв был разбит окончательно, это знамя смутило многих солдат императрицы, сама Екатерина строго потребовала выяснить, как знамя попало к бунтовщикам. Расследование засекретили, публике сказали, что повстанцы ранее сами отбили это знамя у правительственных войск. Но что делало в действующей армии знамя давно расформированного полка?

И в восстании, и в самой личности Пугачёва немало загадок, которые не спешили раскрывать ни царские, ни советские историки. И образ стихийного бунтовщика, злодея и самозванца, рисуемый дореволюционной историографией, и образ едва ли не идейного борца с самодержавием, рисуемый историографией советской, не позволяли исследовать тайные пружины и корни пугачёвского бунта.

Можно ли назвать это восстание казацким мятежом? Или крестьянской войной? Или даже последней войной «степного юга» против «лесного севера»? Казацкий мятеж – да, но только на первом этапе, при этом известно, что, например, донские казаки Пугачёва не поддерживали совершенно и даже участвовали в подавлении восстания. Войной «юга» против «севера Руси», какими можно считать Смуту и разинщину, назвать уже нельзя: «юг» к этому времени был присоединён и превращался в Новороссию, хотя элементы сепаратизма, привнесённые «инородцами», всё-таки имелись[88]. Начавшееся как казацкий мятеж это движение вскоре переросло в настоящую гражданскую войну между двумя «народами», созданными в России романовским правлением.

Первая гражданская война между народом господ и народом рабов, причём рабы эту войну, как и следующую, в начале XX в. вели не на покорение, а на истребление противника, проливая реки господской крови и не жалея крови своей. В этот раз господа победили, а рабы «затаились», но нет сомнения, что следующая гражданская война вспыхнула бы гораздо раньше, если бы не нашествие Наполеона, сплотившее оба «народа» в борьбе с внешней угрозой и не реформа Александра II Освободителя, половинчатая и запоздавшая с «освобождением».

Сентябрьское выступление Пугачёва и осада им в октябре Оренбурга к декабрю зажгло огромную территорию Астраханской и Казанской губерний. Позже «пламя» перекинулось на Урал, и в начале 1774 г. под знамёнами «Петра III» было уже порядка 200 000 человек. Армия Пугачёва – во всяком случае, её «ядро» (50 000–60 000 человек) – не была стихийным сборищем недовольных, как и сам Пугачёв не был «главарём банды». С самого начала он располагал значительными суммами, из которых платил жалованье яицким казакам, а Военная коллегия сделала из восставших вполне боеспособное войско. На всей территории, охваченной восстанием, армию Пугачёва называли «царским войском», а правительственные войска – «царицыным войском».

Своей массовостью восстание обязано было и пропаганде, проводимой Военной коллегией. Пугачёвские воззвания-манифесты рассылались повсюду и писались на всех языках. К татарам – по-татарски и по-арабски, к башкирам – по-башкирски, к калмыкам – по-калмыкски, к мордве – по-мордовски, к чувашам – по-чувашски и т. д. Суд, который на первых порах вёл сам «Пётр III», вскоре перешёл в ведение Военной коллегии, и она же руководила «органами местного самоуправления» – казацкими кругами, организуемыми во всех без исключения местах, занятых повстанцами.

Формирование войска, назначение командиров, присвоение воинских званий, вручение наград, заготовка фуража и провианта, оружия и амуниции и многое другое было в ведении Военной коллегии[89]. Для руководства военными действиями был создан «штаб», куда вошли ближайшие сподвижники «Петра III». Начальником штаба был яицкий войсковой атаман Овчинников. Всех призванных служить приводили к присяге, заканчивающейся словами: «Готовы тебе служить, надёжа-государь, верой и правдой». Дезертиров и мародёров строго наказывали, сам Пугачёв «многих в том провинившихся вешал без пощады». При войске существовала казна, из которой делали выплаты местному населению за провиант и фураж, и выплачивали жалованье рядовым солдатам, «чиновным казакам» и атаманам (на первых порах регулярно). Выплачивалось даже пособие семьям мобилизованных и погибших.

Армия «ампиратора» включала в себя пехоту, кавалерию и артиллерию и делилась на полки по территориальному и национальному признакам. Мобилизация проводилась «по одному человеку с двух домов». У каждого полка было своё знамя, и на знамёнах казаков изображался «раскольничий» крест, образ Спаса или Николая Чудотворца[90].

Была у восставших своя идеология, выработанная, без сомнения, ещё до начала восстания и эволюционировавшая по ходу его. Если первые манифесты направлены главным образом к казакам, то по мере роста восстания они обращались ко всё более широким слоям населения, обещая льготы и привилегии. Старообрядцев «Пётр III» жаловал «крестом, бородою и молитвою», не христиан «верою и молитвою», кочевников «до последка землями… денежным жалованьем, свинцом и порохом и пребывать как степные звери», и всех без исключения «ампиратор» жаловал «волею и навечно казаками». В случае победы будущее государство представлялось как некое казацкое царство, без налогов и податей, без рабов и господ, где все казаки и все равны.

Поддерживала «ампиратора» и часть духовенства, как правило, «низовая». Дело в том, что в 1764 г. Екатерина отобрала у церкви все земли вместе с крестьянами. В России сразу 954 монастыря остались без средств к существованию (финансировалось только 160 монастырей). Приходские священники были «посажены» на скудное жалованье и были недовольны нововведениями. Неудивительно, что на территории, охваченной восстанием, во многих церквах Екатерину исключили из «ектений» (молитв о здравии), а где-то даже молились за «государя-императора».

Но как бы ни было организовано и сплочённо казацкое войско, всё равно вымуштрованная регулярная армия превосходила его в искусстве боя. После первых успехов восстания, когда перед пугачёвцами распахивали свои ворота города, а «лучшие люди» и духовенство встречали их «хлебом-солью», повстанцы потерпели ряд поражений от армейских команд, присланных под Оренбург, и Пугачёв вынужден был летом 1774 г. сместить эпицентр восстания на Урал, где оно разгорелось с новой силой. Постоянно отбиваясь от карательных отрядов, Пугачёв 11 июля 1774 г. подошёл к Казани с более чем двадцатитысячной армией. Власти Казани не смогли толком организовать оборону города, и Пугачёв практически взял Казань (оставался только кремль), но тут к городу подошли армейские части под командованием подполковника И. Михельсона и мощным ударом рассеяли пугачёвское войско.

Из хода сражения под Казанью видно, насколько регулярная армия превосходила в выучке повстанцев. У Пугачёва перед сражением было 20 000 штыков и 30 пушек, а у Михельсона – 2 000 человек и ни одной пушки. После двух боёв у повстанцев погибло 2 500 человек и 5 000 сдались, а у Михельсона погибло 35 человек при 121 раненом, и ему досталась вся артиллерия восставших. Русские солдаты воевали воистину «по-суворовски». Поражение бунтовщиков было полным, а сам Пугачёв с небольшим отрядом бежал в западном направлении и, переправившись через Волгу возле села Сундырь (совр. Мариинский Посад), вступил в земли чувашей.

А здесь «ампиратора» как будто ждали. На восстание поднялась вся Чувашия. Гнев и ненависть восставших «инородцев» обрушились на дворян, чиновников, священников и миссионеров. Массовые казни духовенства и дворян были обычным делом, и каратели не успевали справляться с бунтовщиками, но сам Пугачёв спешил на запад, в Волго-Окско-Сурское междуречье, рассчитывая поднять на бунт многочисленное население приволжских губерний. Пройдя за три дня всю Чувашию, «Пётр III» прибывает 21 июля в Курмыш. «С немалою воровскою толпой… вступил в город Курмыш конницею с яицкими казаками и через реку переезжал вплавь». Свой последний – «Крестьянский» – манифест Пугачёв обнародовал здесь, в Курмыше.

«Жалуем сим именным указом… всех находившихся прежде в… подданстве помещиков быть верноподданными рабами собственно нашей короне и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностию и свободой и вечно казаками».

«Государь» не требовал ни рекрутских наборов, ни подушных и прочих податей и отдавал во владение крестьянам земли, леса, рыбные ловли и солёные озера «без оброку». Этот последний манифест Пугачёва характерен своей кровожадностью. «Пётр III» требовал истреблять злодеев дворян «под корень» – «ловить, казнить и вешать». Манифест дал начало самому мощному и кровопролитному этапу восстания – крестьянскому восстанию в Поволжье.

Размах бунта был широчайший. Сдались Алатырь, Саранск и Пенза, и везде погибло «великое множество дворянства». В Шатцкой провинции многие «дворянские фамилии были мучительно истреблены». В Нижегородской губернии более трети селений (все в Окско-Сурском междуречье) приняли участие в восстании. Из живших в губернии полутора тысяч дворян истреблена была без малого треть. Крестьяне вешали и приказчиков, и купцов, прежде чем убить, всех «противников» подвергали мучительным пыткам, мордва и татары резали духовенство и жгли церкви. «Дерзость и буйность простого народа до самого высокого градуса дошла… и повсюду чернь сего изверга рода человеческого (Пугачёва – авт.) с восклицаниями встречала».

Восстание охватило уже и Темников, отряды повстанцев были замечены у Арзамаса и дошли до левобережья Тёши, и были опасения, что бунт перейдёт и в Московскую губернию, границы которой были тогда возле села Саваслейка[91]. После того как восставшие оказались уже в 15 верстах от Нижнего Новгорода, нижегородский губернатор А. Ступишин написал в Петербург, что «ручаться за безопасность Нижнего, да и Москвы уже нельзя», и просил ввести войска для защиты губернского города и Арзамаса, через который шла большая дорога на Москву.

Правительство, напуганное масштабами восстания, спешно заключило мир с Турцией, и, возможно, Пугачёв спас тогда османов от полной гибели, так удачно складывалась для русской армии ситуация на Чёрном море. Для удара по повстанцам сосредоточивается огромная армия. Сама Екатерина говорила потом, что такую армию «против иного государства не зазорно выставить». Возглавили эту армию лучшие российские полководцы, а главнокомандующим стал граф П. Панин – генерал-аншеф, бивавший и пруссаков, и турок.

Ещё раньше из действующей армии был отозван генерал-поручик А. В. Суворов, проследовавший через Арзамас к войскам, предназначенным для перехвата самозванца. Очень ему хотелось «потрафить» матушке-императрице и самому взять злодея. А Пугачёв, предчувствуя скорый конец, рвался на юг, помышляя скрыться на Кубани, принадлежавшей тогда туркам. Суворова опередили донцы-молодцы, перехватившие «ампиратора» в степях, и Емельяна в железной клетке повезли в Москву. Маршрут арестанта пролегал через Арзамас и Муром, и железную клетку с «ампиратором» видели и жители наших краёв, а на Руси начались суды и расправы.

Восстание ещё полыхало, а Арзамасская провинция снова стала местом ужасных казней. Правительственные войска вели себя как оккупанты в завоёванной стране. Граф Панин в циркуляре от 28 августа 1774 г. приказал во всех городах и селениях, жители которых приняли участие в бунте, всех активных участников «казнить смертью отрублением сперва руки и ноги, а потом головы, и тела класть на колёса у проезжих дорог… ради таковой кары при всех тех селениях, которые бунтовали или ослушными оказались, поставить и впредь до указу не снимать по одной виселице, по одному колесу и по одному глаголю для вешания за ребро».

По всему юго-востоку Нижегородской губернии стояли виселицы и «глаголи», а по рекам плыли плоты с повешенными – для устрашения живущих. Плыли такие плоты и по Тёше. Каратели заставляли выдавать участников бунта, а в случае отказа вешали каждого третьего из жителей того села, где проходило дознание, а остальных пороли «наижесточайшим способом». Казнённых хоронили вдоль дорог, и места захоронения их получили в народе названия «Панинских кладбищ».

4 ноября 1774 г. Пугачёва казнили в Москве. Емельян Иванович остался верен своей артистической натуре до конца. По пути к месту казни он раскланивался перед собравшейся толпой зевак и просил прощения «у всего народа православного». Весь 1774 г. вестником народного несчастья в небе над Россией висела комета, о которой поэт Г. Державин сказал: «Она… принадлежала к числу наиболее замечательных в XVIII в., отличалась длинным хвостом с шестью загнутыми лучами». А в Среднее Поволжье ко всем бедам и несчастьям побеждённого и терзаемого народа пришёл ещё и голод. Он начался после страшной засухи лета 1774 г. Погибли и нивы, и луга, от бескормицы люди умирали тысячами. Граф Панин писал в октябре 1774 г. светлейшему князю Г. Потёмкину: «Во всех тех местах Воронежской, Нижегородской и Казанской губерний, где я проезжал, был очевидцем, что уже с сентября месяца обыватели иного хлеба не едят, кроме как с лебедою, с желудями, а в некоторых местах и с мохом».

Может быть, в связи с голодом расправы зимой 1774 г. в Нижегородской губернии не были такими уж жестокими. Пороли и ссылали многих, но по суду казнили только 12 человек, кроме того, подати за 1774 г. собрали только за треть года, а на пособия пострадавшим от голода был выделен 1 миллион рублей. Впрочем, Панин ещё год оставался в Казани, руководя подавлением отдельных вспышек бунта.

«Казацкий царь» не сумел освободить народ от гнёта и притеснений, но поражение не убило в людях веру в высшую справедливость, когда-нибудь грядущую на земле. Усиление крепостничества, жестокие расправы, борьба с «раскольниками» и принудительная христианизация вызвали в XVIII–XIX вв. бурный рост различных нелегальных сект, религиозных учений, с которыми беспощадно боролась русская православная церковь. Среди крестьян размножились бесконечные «толки» хлыстов, бегунов, дырников, скопцов и других, пытавшихся по-своему объяснить христианское учение, а среди поволжских народов возникали учения, заключавшие в себе синкретизм православия и древних языческих верований. Например, в Нижегородском уезде оформилась секта молокан, среди марийцев распространились верования, приведшие к возникновению в 70-х гг. XIX в. общины Кугу-сорта, а среди мордвы в начале XIX в. явился «пророк мордовской веры».

Прежде чем рассказать о «пророке», необходимо сказать о народе, из среды которого он вышел. Мордва Терюшевской волости – терюхане (терюшевцы) – уже упоминалась в прошлых очерках. Эта этнографическая группа, именованная по волостному центру – древнему селу Терюшево – была частью Нижегородской мордвы, издревле жившей в правобережье Волги. Их предки, оказавшись, начиная с XIII в., в сфере культурного и политического влияния древнерусских княжеств, постепенно утратили свой язык, перейдя на русский, и хранили только память о том, что они «мордва», и свою «мордовскую веру».

Испокон веку жили они на этих землях. Ещё в 50-е гг. XVI в. Сигизмунд Герберштейн находит мордву в устье Оки. «Народ мордва живёт у Волги, ниже Нижнего Новгорода, на южном (правом – авт.) берегу. Они во всём похожи на черемисов, за исключением того, что живут в домах». Предки терюхан были первыми, кого встретили русские, придя на стрелку Волги и Оки, и имена мордовского колдуна Дятла, вождя Скворца, панка Абрама стали известны именно от этой, Нижегородской, мордвы.

Увы, никаких письменных памятников о древнем прошлом Нижегородской мордвы не сохранилось, одни лишь легенды и скудные записи летописцев. Но то, что дошло до нас: фольклор, остатки богатейшей культуры, хозяйственная деятельность (земледелие мордва знала до прихода славян, а бортничество было мордовской «монополией»), говорит о том, что этнос находился на высокой ступени развития. Самые отчаянные патриоты мордовского народа говорят даже о следах собственной письменности мордвы – некой алфавитной системе, предполагая, что знаки-тамги оставляемые древними мордовскими пчеловодами на бортях, как и знаки, выкладываемые мордовскими охотниками из шишек и веток на земле, напоминают даже не иероглифы, а «как минимум» слоговое письмо.

Пиктографическое письмо мордвину – солдату Колесникову (XIX в.). Взято: Пиктографическое письмо и идеограммы. URL: http://www.mordovia.info/wiki…

Впрочем, если и была какая-то письменность, то мордвины её не сохранили, но зато сохранили преданность своей «мордовской вере», которую пронесли через века, несмотря на давление мусульманства, а затем христианства. Описанная этнографами «мордовская вера», как правило, подаётся как вера языческая, и всё-таки это не язычество, каким мы его понимаем.

Концепция Бога-Творца, исповедуемая когда-то языческой мордвой, уже приподнимает их религию над язычеством. Бог для мордвы был единым, а все другие «божества» – не более чем его творениями, созданными им для управления силами природы и для взаимодействия с людьми. В религиозных верованиях мордвы-терюхан видно влияние самой древней монотеистической религии мира – иудаизма, вероятно пришедшее к мордве через хазар. Волго-Окско-Сурское междуречье почти 300 лет было во власти хазар, и тогда же сложились «языческие» верования мордвы, которые они бережно пронесли через последующие столетия. Конечно, «мордовская вера» не поднималась до учения ветхозаветного иудаизма, но заимствование культовой символики и обрядности объяснимо только влиянием хазарского иудаизма.

К концу XIII в. земли в правобережье Средней Волги перешли в подчинение Нижегородского княжества, и с этого времени судьба местной мордвы стала навсегда связана с Нижним Новгородом. Даже столетнее присутствие Казани не разорвало эти связи, а уж после присоединения Казанского царства к Руси они возобновились с новой силой.

Мордвины мирно и добровольно перешли «под руку» Москвы, однако дальнейшая политика московского правительства сделала их противниками новой власти. Бунты Нижегородской мордвы известны уже в Смутное время, а впоследствии мордвины были активными участниками разинщины. Именно среди Нижегородской мордвы нашёл разинский Нечай-царевич своих самых преданных сторонников. Восстания мордвы Терюшевской волости в 1745 г. и участие в пугачёвском бунте, когда восставшая мордва была в 15 верстах от Нижнего Новгорода, показали, что терюхане по-прежнему не желают мириться с «крепостью» и насильственным крещением. О нежелании русифицироваться речи уже не было: терюхане к этому времени почти все говорили по-русски.

Финские народы всегда и везде легко принимали язык более развитого экономически и политически народа-сюзерена. Десятки восточнофинских («чудских») племён растворились в славянском море, Поволжские финно-угры, попав под угро-тюркское влияние, стали мокшей, марийцы, переняв язык и традиции суваров, стали чувашами-вирьял, и даже современная суверенная Финляндия ещё одним государственным языком приняла язык своих соседей – шведов, от которых долго была в зависимости. Также и терюхане, долгое время живя рядом с русскими, перешли на русский язык, и к середине XVIII в. только одно делало их мордвой: исповедание «мордовской веры». Мордва, крещение которой велось с XVI в., в большинстве своём была крещена, но терюхане и в XVIII в. не желали отказываться от веры отцов, направляя просьбы к правительству не присылать к ним миссионеров и не лишать их «мордовской веры».

Такая приверженность к своим древним традициям могла возникнуть только у сильного духом народа, неслучайно выходцами из Нижегородской мордвы считаются патриарх Никон и отец Аввакум. Это были два самых видных церковных деятеля Руси XVII в., а их мужество, верность своим убеждениям и несгибаемость сделают честь любому народу, из среды которого вышли такие борцы. Мордвины хранили преданность вере отцов, но если уж принимали другую веру, то ни в коем случае не могли относиться к ней формально, принимали её всей душой, и ни ислам, ни православие не были для мордвина сборником застывших ритуалов и догм. Неудивительно, что именно среди Нижегородской мордвы явился «мордовский пророк», память о котором осталась, увы, только в сухих протоколах допросов.

В начале XIX в. завершалась христианизация Окско-Сурского междуречья. Всё больше строилось церквей, всё больше мордвы становились христианами и, следовательно, русскими. Старики где-то ещё продолжали хранить свою веру, но новое поколение уже меньше интересовалось религией отцов, тем более насильственная христианизация уже сменилась просветительской деятельностью, и Закон Божий усваивался вместе с грамотой. Развивающиеся товарно-денежные отношения всё сильнее являли для нерусской молодёжи выгоды владения русским языком и принадлежности к русскому народу[92]. В этот момент, когда уходила в прошлое мордовская вера, и объявился «пророк».

Летом 1808 г. нижегородский губернатор А. Руновский был встревожен новостями из Терюшевской волости Нижегородского уезда. Буквально четыре года назад мордва некоторых деревень отказалась убирать помещичий хлеб. Управляющий попробовал было угрожать им, но крестьяне просто убили управляющего и разгромили контору. Мордва тогда стала свозить помещичий хлеб на свои гумна, и только военная команда, посланная из Нижнего Новгорода, смогла навести порядок. Но на этот раз новость носила характер «из ряда вон выходящей». Губернатору доложили, что среди крещёной мордвы в селе Большое Сеськино (в 20 верстах от Терюшево, существует и поныне) 44-летний крещёный мордвин Кузьма Алексеев провозгласил себя «божьим пророком» и проповедует «мордовскую веру».

Уроженец села Большое Сеськино, крестьянин Кузьма Алексеев, начал свою деятельность в 1802 г. Сперва его речи носили сумбурный характер, но после подавления волнений 1804 г. он стал проповедовать завершение вооружённой борьбы против крепостничества и ожидание скорой ликвидации крепостного права по «божьему повелению». Эти проповеди получили успех среди окрестной мордвы, и вскоре Кузьма уже имел своих учеников, распространявших его учение среди крещёной и некрещёной мордвы Арзамасского, Ардатовского и других уездов Нижегородской губернии. Местные власти проповедника не раз секли, но он не унимался, а весной 1808 г. с ним случилось событие, изменившее всю его жизнь. Во время молитвы (вероятно, христианской и направленной к Христу) он услышал свыше указание «молиться Богу по-мордовски и подавать милостину, так как приходят последние дни века сего».

Кузьма объявил мордовским крестьянам, что они не должны принадлежать помещикам, не должны платить оброков, но должны вернуть свои древние обычаи, возродить «мордовскую веру» перед наступлением божьего суда. Он говорил: «Когда все люди будут мордовской веры и будут ходить в мордовской одежде, начнётся праведный суд; мордовские молитвы дойдут до неба, ударит двенадцать громов, в один раз знаменуя кончину мира, и сойдёт Дом Давидов, чтобы судить по старой вере, и все веры преклонит под свою веру. После этого солнце будет ходить о правую руку и всходить там, где ныне заходит, поэтому молиться надо не на восток, а на запад, оттуда и придёт освобождение. Вера будет одна, мордовская, и ковши мордвы, хранящиеся в Нижнем Новгороде, дождавшись Давида, вернутся к мордве».

По указанию губернатора Кузьма Алексеев был беспощадно высечен, но это только «раззадорило» мордовского «пророка». Его проповеди становились всё радикальнее, а число сторонников неуклонно росло, и вскоре он практически автономно управлял довольно большой территорией, получив среди окрестных крестьян кличку Кузька-бог, а его нападки на христианство приобрели уже характер ереси[93]. Кузьма утверждал, что ему является посланник творца – Мельседей, учащий, что «Иисус Христос не Бог, а чин, и чин этот низложен», а «Дом Давидов» сойдёт на ручей, близ Большого Сеськино, для чего «надо молиться каждую пятницу и воскресенье».

Что за верования нашли своё отражение в проповедях Кузьмы? Несомненно, здесь слышны эсхатологические мотивы, имевшие тогда широкое хождение среди «низов» российского общества[94]. Ожиданием «конца света» была наполнена вся крестьянская среда Руси, старообрядцы уверяли, что «антихристовы слуги» уже правят миром.

Однако проповеди Кузьмы выбивались из общего ряда именно своим ветхозаветным основанием, которое «пророк», несомненно, обрёл в постулатах древней «мордовской веры». Судите сами: «являвшийся» Кузьме «Мельседей» – это не кто иной, как Мельхиседек – ветхозаветный царь-первосвященник, благословивший Авраама, родоначальника иудеев. Мельхиседек – один из самых загадочных и таинственных персонажей Библии и одна из самых почитаемых персон как в иудаизме, так и в христианстве. «Дом Давидов» – это, несомненно, династия библейских царей Израиля, основателем которой был царь Давид. «Дом Давидов» – Род Давида – имеет ключевое значение для библейской истории Израиля, причём упоминается Дом в связке с известной прародительницей иудеев – библейской Рахилью. Один из лозунгов «Кузьки-бога» звучал так: «Да сгинут неправедные боги, да воцарится род Давидов и Рахилькин». Тот ручей близ Сеськина, на который должен был «снизойти» «Дом Давидов», ещё долго потом называли «Рахлей (ка)» («Рахиль»?).

Вскоре Кузьма уже организовывал в лесу массовые моления – Озксꞌы, участие в которых принимали сотни людей, а моление, состоявшееся 12 сентября 1809 г., собрало более 4 000 новокрещён и незамеченным не осталось. Соседний помещик – князь П. Трубецкой – написал донос в волостную управу, после чего прибыл отряд солдат и стал наводить порядок. Кого секли, кого приводили к церковному покаянию, сам Кузьма сдался властям, однако во время приведения народа к присяге отказался целовать крест. «Пророк» получил 80 ударов плетью и был отправлен в Нижний Новгород, где его дело было признано настолько серьёзным, что его взял на контроль сам министр внутренних дел империи – князь А. Куракин, придав ему характер «уголовного». Несмотря на то, что русские газеты называли Кузьму «шарлатаном», его делом интересовался император Александр I.

Состоявшийся вскоре суд над «пророком» не нашёл ничего лучшего, как обвинить Кузьму в «корыстолюбии», после чего он был бит кнутом и отправлен в Сибирь. Дальнейшая судьба Кузьмы Алексеева осталась неизвестной, а мордва Волго-Окско-Сурского междуречья ещё долго вспоминала Кузьку-бога, называя его «Пазмарий» («Божий человек»).