XVIII в. вошёл в мировую историю, как век Просвещения. Ломка феодальных порядков и переход к капитализму породили в Западной Европе течения, провозгласившие своими целями «царство разума и свободы» и «естественное равенство» всех людей. Большая роль в построении этого «царства» и вообще установлении нового общественного порядка отводилась распространению знаний, просвещению, что и дало название веку.
Для России век Просвещения ознаменован уверенным вхождением страны в число ведущих мировых держав, окончательным преображением старой «удельной» Руси в многонациональное светское государство.
Пётр Алексеевич Романов, взошедший на престол в 1696 г., стал верным продолжателем курса своего отца – царя Алексея Михайловича, направленным на передел России по западному образцу, на «модернизацию» страны, превращение её в «европейскую монархию». Ведь, вопреки распространённому мнению, Россия до Петра I не была отгорожена от Европы каким-то «железным занавесом». Европейские новшества и технологии проникали в Московию с самого начала XVII в. Царь Михаил Фёдорович, занятый «усмирением» страны, ещё не так активно увлекался западными идеями, зато при Алексее Михайловиче «инновации» стали приходить на Русь одна за другой.
При нём многие знатные московские люди увлеклись западной культурой и образованием. В России переводились и печатались европейские книги и газеты, распространялись европейские обычаи и одежда, правда, в конце XVII в. в моде было польское и венгерское платье, и лишь затем его вытеснило немецкое. О перестройке армии на европейский манер уже говорилось в прошлом очерке. Полки «иноземного строя» играли важную роль в военных операциях Руси, а Адам Олеарий отмечал, что в окружении царя Алексея много выехавших из Западной Европы: «Высших военных офицеров, частью оставшихся в своей религии, а частью крестившихся». Воинские звания также были введены при царе Алексее Михайловиче, да и первые корабли «западного образца» были построены в его правление. Можно сказать, что «культурный переход» начинался уже при Алексее Михайловиче Тишайшем, но Пётр Алексеевич в силу своей натуры превратил этот «переход» в «перелом».
Вспыльчивый и импульсивный, обуреваемый самыми дикими страстями, Пётр I начал свои преобразования властно и круто, не считаясь ни с ресурсами, ни с экономикой, ни с мнением людей. Эти реформы не имели ни плана, ни чётко сформулированной цели и проводились зачастую под давлением внешних обстоятельств, а тяжёлые войны Петра разоряли народ.
По мнению целого ряда историков и экономистов, реформы Петра были проведены с крайним напряжением материальных и людских сил, и хотя считается, что он ликвидировал отсталость России от других стран, способствуя становлению промышленности, науки и предпринимательства, но после смерти Петра страна осталась разорённой, а казна – пустой.
Пётр окончательно покончил с казацкими «вольностями» и со «служилым» казачеством. «Служилые» казаки и татары были переведены в разряд «государственных крестьян» и стали привлекаться к различным казённым работам. Главным образом, к заготовке и транспортировке леса. Они составили целую социальную прослойку лашманов, а впоследствии были обложены налогами и приравнялись, таким образом, к «чёрному» сословию Руси[77].
Пётр «закрыл» щекотливые «шведский» и «польский» вопросы, не дававшие покоя династии Романовых. Разгромив Карла XII, он аннулировал претензии шведов на исполнение данных им в Смутное время обещаний, а устранив от власти в Речи Посполитой династию Вазы, представителю которой – королевичу Владиславу – присягал на верность его дедушка Михаил, царь Пётр Алексеевич в 1721 г. с «чистой совестью» объявил себя российским императором.
Завершил Пётр I и начатое при его отце дело окончательного подчинения церкви государству. После смерти в 1700 г. патриарха Адриана в ответ на просьбу архиереев «дать им» нового предстоятеля Пётр швырнул перед ними саблю и сказал: «Вот вам патриарх». Вместо патриаршей власти в 1721 г. был учреждён Священный синод – чисто чиновничье, бюрократическое ведомство, призванное управлять церковными делами. Главой синода ставился гражданский чиновник – обер-прокурор.
Учреждение Святейшего синода превратило церковь в ещё одно рядовое «министерство» и способствовало катастрофической потере авторитета церкви в народе. Это сказалось потом, через 200 лет, когда поруганная и разорённая русская православная церковь взошла на свою кровавую «голгофу» и народ её не поддержал.
Какой-то особенной ненавистью воспылал Пётр к старообрядцам. Движение раскола росло, и царь приказал принять меры, «решительные и строгие», и действовать против «раскольников» «мечом духовным и гражданским» и всех их, как «лютых неприятелей государя и государства… истреблять и искоренять». С «раскольников» брали двойные налоги, их жестоко наказывали, обязывали носить отличительные знаки. Даже любимый сюжет историков – запрет на ношение бороды – был введён, главным образом, против «раскольников». Этот запрет не касался крестьян, а среди остальных сословий наиболее упорно отказывались сбривать бороды старообрядцы, и с 1702 г. всех бородатых дворян и купцов обложили внушительными пошлинами, а бляху, свидетельствовавшую, что пошлина уплачена, предлагалось носить на груди.
Если при царе Алексее и Фёдоре III сожжение еретика (а «раскольники» собором 1666–1668 гг. были объявлены еретиками) было случаем нечастым, то при Петре такие костры заполыхали повсюду. В «раскольничьей» среде зрело убеждение, что не кто иной, как сам антихрист, воплотился в лице Петра, а «все господа, которые при милости государевой, суть антихристовы слуги».
Важным нововведением Петра стала административная реформа России. То, что старая система себя изжила, было ясно уже правительству Алексея Романова, начавшему было переустройство Руси, но Пётр со свойственной ему горячностью осуществил это переустройство вмиг, как говорится, «на коленке». В 1708–1710 гг. вся Россия была разделена на восемь губерний, и наш регион вошёл в состав Казанской губернии, где были собраны исторически единые земли Мещерского, Казанского, Астраханского и Симбирского краёв[78].
Но в 1714 г. вдруг возникла необходимость выделения отдельной Нижегородской губернии, которую создали, но через четыре года упразднили, чтобы в 1719 г. создать вновь. То же творилось и с другими губерниями, и всё это говорило о поспешности и непродуманности административных преобразований, проводимых Петром.
Многие критиковали введённое им административное деление. Видный учёный и общественный деятель XVIII в. В. Татищев справедливо указывал, что «многие уезды смешаны так, что одного в середине другого уезды лежат», и считал необходимым «отразить области, бывшие княжеские владения и другие, упомянутые в титуле императорском». Говоря в реалиях того времени, Татищев призывал отразить в административном делении географическое размещение российских народностей, с которым Пётр абсолютно не посчитался. В 30-е годы XVIII в. Татищев предложил свой проект административного деления России, в губерниях и провинциях которого можно найти такие, как «Югорская», «Мордовская», «Черемисская», «Чуваская», «Мещерская» и другие, то есть предлагал выделить этнические и исторические области народов, составивших население империи.
Первоначально губернии делились на воеводства и уезды, потом Пётр ввёл промежуточное деление на провинции, которое было отменено Екатериной II, оставившей только уезды. Она же в 1775 г. упразднила все воеводства и разделила государство на губернии и наместничества, но после её смерти, в 1796 г., наместничества были отменены и остались одни губернии.
В момент образования Казанской губернии в 1709 г. численность её населения составила 590 000 человек, а площадь – 954 000 кв. вёрст (1,6 человека на версту) при общей численности населения тогдашней России в 9,8 млн человек[79].
Первым губернатором в Казань был назначен граф П. Апраксин, а делилась она на 12 уездов: Алатырский, Арзамасский, Астраханский, Казанский, Пензенский, Симбирский, Свияжский, Уфимский, Темниковский, Нижегородский и др., из которых Алатырский, Темниковский и Арзамасский в 1719 г. были переданы в состав Нижегородской губернии. Первым губернатором в Нижнем Новгороде был граф А. Измайлов, а саму губернию первоначально разделили на три провинции: Алатырскую, Арзамасскую и Нижегородскую.
Екатерининской реформой 1775 г. Российская империя была разделена уже на 50 губерний, и большинство губерний стали называться по своим центральным городам (Тверская, Вологодская и т. д.). Некоторые губернии назвали по рекам (Енисейская и др.), а некоторые сохранили свои исторические названия (Таврическая и др.). Воеводства, как уже говорилось выше, были упразднены, а провинции переименовались в уезды.
При Екатерине II правление в губерниях полностью передалось в руки губернаторов, получивших верховную власть в регионе. Они ведали судами, сбором налогов, рекрутским набором. Им подчинялся разветвлённый бюрократический аппарат и войска, находившиеся на территории губернии. Нижегородская губерния была разбита на 13 уездов. Таким образом, Волго-Окско-Сурское междуречье, исторически существовавшее как западная часть казанских земель, стало с XVIII в. Нижегородчиной.
Символом нижегородских земель стало утверждённое Екатериной II на гербе Нижнего Новгорода изображение оленя. Почему олень стал символом города? Возможно, здесь есть какая-то связь с гербами первых нижегородских князей-Рюриковичей, а возможно, олень – стилизованное изображение лося, бывшего на гербе Нижнего Новгорода изначально. Животное, издревле водившееся в лесах Поволжья, упоминается в указе царя Алексея Михайловича от 1666 г., где сказано: «Печать Нижегородская, на ней лось ступает». Лось в старину занимал в хозяйстве жителей Среднего Поволжья несколько большее место, чем объект охоты. Лосей вплоть до конца XVIII в. использовали в Среднем Поволжье, как и на севере России, в качестве вьючных и ездовых животных и запрягали в повозки, а Пётр I даже издавал распоряжения, запрещавшие пахать на лосях и въезжать на них в города.
Огромные предприятия Петра I, строительство городов, содержание армии и флота, постоянные войны требовали гигантских расходов. Было введено много новых налогов, податей, сборов, но средств всё равно не хватало. Для лучшего сбора налогов была проведена сословная реформа, разделившая все сословия русского общества по видам труда. Шляхту (дворян) обязали служить до самой смерти или гибели, ограничив при этом права землевладения, что ухудшило положение дворян. Быт городских ремесленников обустраивался по западному образцу, ломались многие вековые устои жизни горожан и ухудшалось их материальное положение, а замена «подворного» налогообложения» на «подушную» подать сразу увеличила налоговый гнёт на крестьян.
После проведённой в 1718–1724 гг. переписи населения был оформлен разряд «государственных» крестьян, в который были отнесены все крестьяне, проживающие на государственных землях, не принадлежавших помещикам. Этих крестьян стали называть «казёнными». В 1724 г. в состав «казённых» крестьян вошли все «ясачные» крестьяне Нижегородской губернии. Следует отметить, что крепостных крестьян в Поволжье в начале XVIII в. было только 25 % от общего числа земледельцев, в основном крестьяне были «ясачными» или «монастырскими». Их положение было несравнимо лучше, нежели у крепостных, но введённые петровским правительством налоги вкупе с увеличивающимися натуральными повинностями (строительная, постойная, рекрутская, лесозаготовительная и др.) сводили на нет все преимущества существования «ясачных» крестьян, и они массово стали уходить на восток.
Первая половина XVIII в. ознаменовалась широчайшим расселением мордвы, чувашей, татар, мещеряков и марийцев по всему пространству между Волгой и Уралом, на Урале и в Оренбуржье. «Инородцы» бежали от закрепощения и увеличивающихся поборов. В 1716 г. в некоторых областях Поволжья пустовало до половины дворов «ясачных» крестьян. На смену им в Поволжье шёл нескончаемый поток русских земледельцев, как выводимых помещиками, так и жителей присоединённых к России западных и юго-западных областей, уходивших от бескормицы и недостатка пахотной земли. Много было и беглых, и особенно много было беглых «раскольников». «Раскольники» предпочитали для бегства дремучие леса Заволжья, селились по рекам Керженцу, Ветлуге и Вятке, полагая себя в недосягаемости для Москвы, но царское правительство доставало их и там.
На Нижегородчине главным гонителем «раскольников» был, поставленный в 1719 г. епископом владыка Питирим. Он, не ограничиваясь мерами «духовного» воздействия, привлекал к участию в борьбе и светские власти, но лучше всего «дело пошло», когда на помощь Питириму придали военную команду. Солдаты получили право силой загонять упорствующих в монастыри, а не платящих двойные налоги отправлять на каторгу.
Служивые с рвением исполняли приказ царя, и сохранился рапорт о расправах над «отказниками»: «Ныне до Вашего Величества послал раскольников необратимых и замерзелых, они же и указу твоему учинились противны, положенного окладу платить не хотят и за то биты кнутом, и вынуты ноздри, и послано на каторжную работу». Питирим со своей стороны сообщал в Синод, что несколько тысяч раскольников «увещеваемы» и «приведены в соединение к церкви». Многие «раскольники», прежде чем «прийти к соединению», побывали в тюрьме, узнали пытку.
Питирим применял политику «кнута и пряника». Он вступал с «раскольниками» в диспуты и подвергал их пыткам, увещевал, а непокорных сажал в тюрьмы, разорял раскольничьи скиты и в конце концов добился своего. Больше половины нижегородских «раскольников» вернулись в лоно церкви, и многих из них переселили из Заволжья в Окско-Сурское междуречье, рядом с местными новокрещёнами и некрещёными аборигенами. Будучи трудолюбивыми и набожными людьми, они выгодно отличались от местных жителей – недавних бунтовщиков и «нехристей» – и охотно принимались местными воеводами и землевладельцами. Многие сёла региона пополнились бывшими «раскольниками», но по отчётам переписи 1718–1724 гг. видно, что большую часть населения Волго-Окско-Сурского междуречья всё-таки составляли новокрещёны, то есть коренные жители Приволжья, принявшие христианство.
В первой половине XVIII в. христианизация края приняла по-настоящему широкие масштабы и по-настоящему принудительный характер. Хорошо понимая важность всеобщего православного вероисповедания как инструмента для полноценного управления империей, имперское правительство использовало для достижения этой цели все средства. Новокрещёны по-прежнему освобождались на три года от уплаты налогов (эти налоги уплачивали за них некрещёные члены общины), им давали льготы при рекрутском наборе, а у не желавших креститься местных землевладельцев-мусульман не только отнимались холопы, переводимые в разряд «казённых» крестьян, но и по указу 1715 г. стали отниматься и наделы.
По-прежнему главным оплотом христианизации края оставались монастыри. Крупным центром христианизации был город Арзамас, в котором, по утверждению П. Мельникова, в середине XVIII в. при населении в 7 556 человек мирян находилось 3 монастыря, 27 церквей и при них 600 человек духовного звания (для сравнения: в Нижнем Новгороде было 33 церкви и 7 монастырей при 20 000 человек населения). Из основанных ещё в XVI–XVII вв. Новоспасского и Введенского монастырей города Арзамаса, из Санаксарского монастыря, из монастырей Алатыря и Выксы, из Макарьевского, из других обителей повсюду расходились монахи, основывая с благословления своих игуменов новые общины, восстанавливались церкви и монастыри, сожжённые во время разинщины.
В 1710 г. монахами из Арзамаса была основана обитель в Сарове, впоследствии самый знаменитый монастырь Поволжья. Повсюду миссионеры несли Слово Божье, и всё же темпы христианизации не устраивали ни руководство церкви, ни правительство. Если в начале XVIII в. во всём Казанском крае было немногим более 13 000 новокрещёнов, то к 1721 г. их число составило только 30 000 человек. Многие новокрещёны воспринимали новую веру формально и крестились или ради сиюминутных выгод, или под страхом наказания. Казанский митрополит Тихон доносил в Синод, что новокрещёны «в церковь не приходят, и к приключающимся домовым своим требам священников не призывают, и не исповедуют, и умерших своих без священников погребают сами».
В 1731 г. в Свияжске, в одном из монастырей, была создана Комиссия крещёных дел. Действовавшие от её имени миссионеры значительно увеличили число новообращённых иноверцев, но дискредитировали себя тем, что пристраивали новокрещёнов в «крепость» за плату (то есть, по существу, продавали в рабство). «Комиссию» разогнали, а вместо неё в 1740 г. была учреждена Контора новокрещёных дел, получившая самые широкие полномочия и даже собственные воинские команды для охраны миссионеров. Контора получила право на крещение мусульман и язычников Казанской, Нижегородской, Астраханской и Воронежской губерний.
Правившая в то время императрица Анна Леопольдовна издала указ, запрещавший насильное крещение, приказала выдавать новокрещёнам подарки, освобождать от налогов и рекрутчины, но на деле всё зависело от людей, осуществлявших крещение. Так, поставленный в 1738 г. казанский епископ Лука «прославился» тем, что насильно забирал детей из татарских семей и помещал их в духовные школы, а на праздники организовывал крестные ходы к домам некрещёных, провоцируя их на антицерковные выступления. Описаны случаи, когда миссионеры вместе с солдатами входили в нерусскую деревню, сгоняли всех её жителей к ближайшему водоёму и «кстили». Людей хватали прямо на улицах, тащили в церковь, окатывали водой и объявляли христианами. Назначенный во главе Конторы епископ Дмитрий насильно переселял невокрещёнов в деревни с некрещёными, а не желавших креститься депортировал на восток.
В 1742 г. был обнародован указ о запрете строительства новых мечетей и о сносе уже имеющихся[80]. На месте снесённых часто строились христианские храмы. Вообще, с первой половины XVIII в. в крае началось массовое строительство церквей, причём расходы по их сооружению, а также по покупке церковной утвари и последующем содержании священников, как правило, возлагались на плечи «инородцев» (как крещёных, так и не крещёных) того села, где строилась церковь. В указе от 4 февраля 1744 г., адресованном Конторе новокрещёных дел, сказано: «На строение в новокрещенских деревнях деревянных церквей, дабы излишнего казённого расходу не последовало, лес, где оный имеется, вывозить, и те церкви строить тех мест и приходов жителям, также и тем, кто креститься не желают».
Благие пожелания царского правительства об устройстве школ для обучения детишек «инородцев» выполнялись плохо. За период с 1745 по 1749 г. было открыто всего 4 школы, а злоупотребления чиновников и клира росли. Многие миссионеры, проводя крещение, «отбирали для себя у новокрещёных продовольствия, сколько хотели», а также «и лисицами и куницами не платя денег» и не гнушались даже «пряжею, шерстью и иной живностью». Современник говорил, что «не через проповеди Слова Божия оных приводили в закон, но совершенным разорением». Во многих областях Поволжья сопротивление насильственной христианизации доходило до вооружённых выступлений. Примером такого выступления в Волго-Окско-Сурском междуречье может служить восстание не желавшей креститься терюшевской мордвы.
Уже упоминаемая в очерке этнографическая группа мордвы-терюхан заселяла в середине XVIII в. земли современного Дальнеконстантиновского р-на и частей Сосновского, Арзамасского Большемурашкинского и Лысковского районов Нижегородской области. Терюхане, находившиеся под русским влиянием с XIII в., практически позабыли свой родной язык и даже между собой говорили по-русски. Но, несмотря на это, называли себя мордвой и были некрещёными.
Поводом к восстанию послужил приезд в мае 1743 г. в село Сарлей Терюшевской волости (совр. Дальнеконстантиновский р-н) владыки Дмитрия. К этому времени он оставил пост главы Конторы новокрещёных дел и был назначен епископом Нижегородским и Алатырским. Владыку давно уже беспокоило наличие рядом с центром губернии большого количества некрещёных язычников, а уж тот факт, что «нехристи» говорили по-русски, привёл епископа к выводу о том, что «мордвой назывались они ложно». Особое недовольство священнослужителя вызвало написанное терюханами прошение на Высочайшее имя с просьбой миссионеров к ним не посылать, потому что они «христианской веры принять не могут, а желают быть в своей мордовской вере по-прежнему».
В центре села владыка Дмитрий увидел мордовское языческое кладбище и, зная, что оно служит местом мордовских молений, приказал «оное кладбище, разруша, сжечь». Стихийно собравшиеся крестьяне едва не побили священнослужителя, однако ему удалось спрятаться, а вскоре после его отъезда управляющий вотчины – князь Баратаев – арестовал 20 самых активных селян и переслал их епископу в Нижний Новгород.
Оскорблённый владыка выместил злобу на арестантах. Он держал их «в кандалах и колодках, бил мучительно смертно… в купель окунал связанных, и крест одевал на связанных же». Но этим дело не кончилось. В июле того же года владыка выслал в Терюшевскую волость игумена с воинской командой – для поголовного крещения её жителей. Начавшееся крещение привело к тому, что мордва восстала. Волнения продолжались до осени, а 26 ноября возле деревни Лапшихи произошло вооружённое столкновение воинской команды и повстанцев. Восставшие были разгромлены, 74 человека погибли, а предводители повстанцев – Несмеян Васильев Кривой и Пумрас Семёнов – были казнены. Семёнова повесили, а Несмеяна за то, что разбил икону и сорвал с себя публично крест, объявили богохульником и сожгли на костре в центре села Сарлей, при огромной толпе согнанного сюда народа.
Однако, несмотря на расправы, беспорядки продолжались до 1745 г., найдя отклик в ряде селений соседних Арзамасского, Алатырского и Ардатовского уездов. Мордва волновалась повсюду, и владыка Дмитрий напрямую связывал волнения в Арзамасском уезде с беспорядками в Терюшевской волости. «В Арзамасском уезде таковые же некрещёные, смотря на тех терюшевских противников, посланным из арзамасской провинциальной канцелярии офицеру с солдаты, таковую же противность показали, и солдат побили». В Ардатовском уезде не желавшие креститься «инородцы» так запугали миссионеров, что «духовные правители, боясь смертного убийства, не ездят в тое Ардатовскую волость». В письме губернатору владыка просил послать туда воинскую команду.
Подобные методы христианизации имели страшные последствия. Учёный-этнограф А. Можаровский отмечал, что, когда явился Пугачёв, «новокрещёные инородцы, пристав к нему, первым долгом почли отомстить духовенству. Почти во всех инородческих сёлах духовенство было или избито, или перевешано, а храмы сожжены». Тем не менее деятельность Конторы, сдобренная большими материальными ресурсами, принесла свои плоды, и к моменту её закрытия в 1764 г. сотрудниками Конторы было крещёно порядка 300 000 человек, что дало основание полагать «крещение язычников законченным». Хотя, безусловно, где-то формальный, а где-то насильственный подход конторских миссионеров не сделал большинство «инородческого» населения Поволжья «истинно верующими христианами», поэтому даже и в XIX в. исследователи поволжских народов отмечали среди них широкое распространение языческих верований.
Петровские реформы и последовавшая за ними бироновщина вконец разорили страну, не сделав исключением и Поволжье. Налоги, сборы и повинности росли день ото дня. Например, в 1722 г. Нижегородская губерния должна была изготовить 80 морских «новоманерных судов», а в августе того же года «немедля изготовить сосновых лесов на 20 катов (галер – авт.)» и для работ собрать в Нижнем Новгороде 2 000 человек. В 1732 г. для «заготовки корабельного лесу в Казанской и Нижегородской губерниях собрать ясачных иноверцев 6 000 человек». В 1743 г. для строительства Азовской крепости из Нижегородской губернии было затребовано 3 000 человек. Все эти предприятия обеспечивались в первую очередь за счёт «чёрного» сословия, а за недоимки жестоко карали.
После неурожаев 1737–1739 гг. в связи с недобором налогов герцог Бирон учредил Доимочный приказ, и офицеры этого приказа вместе с гвардейцами ездили по всей стране, взыскивая недоимки. Доставалось всем; воевод сажали в цепи, помещиков в тюрьмы, жгли дворы и дома крестьян, пытали их, выбивая деньги. Посланный в Нижегородскую губернию для обследования положения крестьян подполковник Свечкин в своем отчёте Сенату докладывал: «Все крестьяне очень сильно разорены, а некрещёные от многого платежа в совершенную бедность пришли, и многие не для закону, но избавления себя от таких несносных им отягощений, не имея, чем платить, крестились, прочие же, обессилевшись, в воровство устремились».
В первой половине XVIII в. на «горных» трактах Окско-Сурского междуречья расцвели «пышным цветом» разбои. Разорённые отчаявшиеся люди вынуждены были добывать свой хлеб с помощью грабежа купцов и путников, и для многих это стало профессией. Целые деревни жили разбоями. По правому берегу Волги разбойничьи логова начинались от самого Васильсурска, где орудовал атаман Галай, потом сёла Фокино и Бармино, где хоронились разбойники Фока и Матвей Барма, а между Лысковым и Нижним было село Татинец, про которое говорили: «Татинец – всех воров кормилец». Бесчисленные «ватаги» разбойников орудовали в густых лесах междуречья, подвергая разбойничьим нападениям отдалённые монастыри. Отсюда и берут своё начало многочисленные легенды о разбойниках «Мурзицах», «Туре и Тапке» и других, так «любимые» народной этимологией.
Некоторое оживление экономики России началось с правления императрицы Елизаветы – дочери Великого Петра. Продолжилось оно и в правление Екатерины II Великой. Чистокровная немка, пришедшая к власти в результате дворцового переворота, она всей душой полюбила Россию, но Россию дворянскую. Иностранка, волей судьбы оказавшаяся на русском троне, она не знала страны и народа и полагала своей надёжной опорой лишь дворянство, приведшее её к власти и верно служившее «матушке-императрице». Бесконечные льготы, раздача «казённых» земель и крестьян в награду за те или иные заслуги и, наконец, отмена налогов и обязательной дворянской службы – все эти блага дворянское сословие обрело при Екатерине II и от Екатерины II. В Поволжье раздача императрицей «казённых» земель вместе с проживавшими на них крестьянами привела к тому, что к концу XVIII в. уже 85 % крестьян были крепостными.
Но помещики при Екатерине II приобрели ещё и неслыханные права на своих подданных. Крестьяне стали полной собственностью землевладельцев, чем-то вроде домашнего скота. Их продавали и проигрывали в карты, били за малейшую оплошность и безжалостно эксплуатировали. Крестьян разрешено было продавать по отдельности, разрушая семьи. Дошло до того, что крестьян лишили права жаловаться на своих помещиков, а посмевших жаловаться ссылали на каторгу. Дворяне получили право ссылать крепостных на каторгу даже не за какую-то провинность, а просто, за «предерзостное поведение». Самих крестьян называли «рабами», а Екатерина говорила: «Если раб не персона (не человек – авт.), следует его скотом домашним признать».
Фактически Екатерина подобными правами, дарованными дворянству, довершила начатое расколом разделение русского общества на два народа: народ господ и народ рабов. На короткой дистанции становления империи этот, по существу, рабовладельческий строй, возможно, и укрепил страну, позволив увеличить её размеры и могущество, но в конечном итоге через 150 лет погубил Романовых.
Поволжские помещики выжимали из своих подданных все соки. К увеличившемуся в два раза оброку добавилась ещё и барщина, по условию которой на помещичьих угодьях надо было отработать 4–5 дней в неделю, а остальные 2–3 дня можно было потратить на свой надел, но в некоторых поместьях крестьян вообще лишили наделов, превратив их в «рабов на плантациях». Полное бесправие земледельцев, созданное чудовищными екатерининскими законами, делало их жизнь невыносимой. Вчерашние «ясачные» и «казённые», лично свободные жители Поволжья, вдруг в одночасье ставшие «частной собственностью», снимались со своих мест и уходили на восток и на юг. Деревни, населённые бывшими жителями Поволжья, можно было встретить уже и в Западной Сибири, и в Предкавказье, и даже в Закавказье и Средней Азии.
На замену ушедшим «инородцам» всё XVIII столетие в Поволжье не иссякал приток русских переселенцев с запада Руси и особенно из южновеликорусских губерний – Орловской, Курской, Брянской и других. Русские земледельцы-южане уходили на земли сравнительно малонаселённого Поволжья от нехватки пахотной земли, возникшей в их густонаселённых краях. Многие селились в поволжских городах, пополняли ряды ремесленников и «работных людей», а иных манили глухие приволжские монастыри, бывшие «передним краем» борьбы с язычеством.
В непроходимых дебрях хотели они укрыться от «мира», стяжав подвигов Духа и подвигов Веры. С этими переселенцами-южанами пришёл в 1778 г. в дремучие саровские леса курский мещанин Прохор Мошнин, ставший впоследствии одним из самых почитаемых русских святых – Серафимом Саровским.
Екатерина Великая, в соответствии с веяниями своего века, играла роль просвещённой государыни. В 1773 г. она издала указ о веротерпимости. Все религии в стране получали право на существование, запрещалось принудительное обращение в православие, а мусульманам разрешалось строить мечети. Раньше этого, в 1762 г., при восшествии на престол она в своём манифесте призвала русских людей, придерживавшихся «старой веры», возвращаться из-за границы (куда много «раскольников» бежало от петровских преследований) и селиться на специально отведённые для них земли. Правда, возвращались они на родину неохотно, и часто приходилось организовывать специальные воинские экспедиции (главным образом в покорённую Польшу), которые под конвоем возвращали беглецов обратно.
После этих экспедиций-походов в Поволжье появились селения, населённые полностью старообрядцами. Местные новокрещёны или потомки старообрядцев, примирившихся с официальной церковью, дивились их нравам и нежеланию общаться с «никонианами» – мирянами и священниками – и называли их «нетовцами», «кулугурами» и др.
Имперская политика Екатерины II значительно увеличила территорию России. Можно сказать, что при ней осуществилась победа земледельческой цивилизации над цивилизацией степной. Её армии завоевали степи Причерноморья, разгромив Османскую империю и уничтожив Крымское царство. В конце XVIII в. на тучные чернозёмы хлынули не только земледельцы Центральной России, но и немцы, сербы, белорусы, болгары и представители других народов. Буквально за какие-то 50–60 лет в степи выросли города и сёла, зацвели сады и пашни.
Расширение страны, растущие потребности в ресурсах способствовали росту и развитию российской промышленности. Становление горного дела на Урале и возникновение здесь большого числа заводов также вызвало отток русского и нерусского населения Поволжья. На уральских заводах работали и крепостные крестьяне, свезённые сюда своими владельцами, и «раскольники», и беглые крестьяне, не желавшие становиться крепостными. Все они становились работными людьми, своими руками создававшими промышленную мощь Урала.
Развивалась промышленность и в Волго-Окско-Сурском междуречье. Главной статьёй дохода стала заготовка необходимого для флота леса, который сплавляли по рекам к местам постройки судов. В мелких поместных заводиках производили для нужд флота пеньку, смолу и дёготь, традиционно заготавливалось много мёда и кож. Во 2-й половине XVIII в. в регионе возникло металлургическое производство, после того как в бассейне реки Велетьмы (правый приток Оки) были разведаны большие запасы болотной железной руды. Из-за этого горного производства юго-западную часть региона даже называли «Маленьким Уралом». Строительство заводов привлекло большое количество переселенцев, также ставших работными людьми.
Волго-Окско-Сурское междуречье по-прежнему было пересечением главных торговых путей, только к началу XIX в. центр международной торговли сместился к месту слияния Оки и Волги. На весь мир гремела в XIX в. знаменитая Нижегородская ярмарка – наследница торжищ древнего Булгара, Казани и Макарьевской ярмарки.
Развивалось и земледелие края. Пустующих необработанных земель практически не осталось, и Екатерина II, возвращаясь в 1767 г. из Казанского путешествия через Арзамас в Муром, писала графу Панину: «От Алатыря до Арзамаса и от Арзамаса до Муромских лесов земли час от часу хуже, селения чаще, и ни пяди земли нет, коя бы была не разработана, и нигде голоду нет».
Это путешествие императрицы тоже стало своего рода исторической вехой, как и поход Ивана Грозного, хотя теперь о нём почти забыли. Пышность, с которой местное дворянство встречало «матушку-императрицу», была на грани расточительства, а губернское начальство строго запретило обывателям жаловаться и занималось откровенной показухой. По пути следования кортежа расставляли нарядных крестьян, они водили хороводы, кланялись «матушке» и благодарили начальство.
Можно утверждать, что к концу XVIII в. население Окско-Сурского междуречья становилось всё более и более если не русским, то русскоязычным[81]. Но коренные жители региона, униженные принудительной христианизацией, обобранные казной и помещиками, не переставали надеяться на избавление от гнёта, на приход «доброго царя». Эти чаяния разделяли с ними русские переселенцы и их потомки, находившиеся в крепостной зависимости, принявшей при Екатерине II чудовищные формы и размеры. Все ждали прихода «мужицкого царя».