Проводимые во второй половине XVII в. Романовыми реформы вкупе с бесконечными войнами значительно осложняли жизнь податного населения России. Недовольство усилением крепостничества и поборами подкреплялось ещё и коррумпированностью административного аппарата. Взятки и «посулы» воеводам и приказным людям были обычным делом, крестьян облагали дополнительными поборами, а городских ремесленников заставляли бесплатно работать на воевод и дьяков. Недовольство росло и выражалось не только в массовых побегах «за Волгу» и в южные степи, но и постоянными выступлениями против властей, принимавшими характер настоящих восстаний.

Введённый правительством налог на соль вызвал в 1661 г. Соляной бунт в Москве, «эхом» прокатившийся по многим городам Руси. Бунтовали недовольные усилением налогового гнёта Новгород и Псков. Введение в оборот медных денег наравне с серебром породило в 1662 г. Медный бунт. Начавшаяся церковная реформа дала толчок новым волнениям, охватившим все слои русского общества.

Нестабильной была ситуация в Заволжье, на Урале, в Сибири. Туземцы, подстрекаемые врагами России, всячески сопротивлялись русской колонизации, объединялись для борьбы с ней. Было неспокойно в степях между Волгой и Доном. Безусловно, донские и волжские казаки, получившие после Смуты льготы от Романовых, участвовали во всех военных операциях царского правительства, но казацкая «вольница» была категорически против усиления в своих землях московской административной власти и всячески сопротивлялась таким поползновениям.

Обстановка в южных степях накалялась, так как в этот период туда увеличился поток беглых. Кроме малороссов, скрывавшихся от польского гнёта, туда бежали уходившие от закрепощения крестьяне из Среднего Поволжья и Центральной Руси, бежали горожане-должники, не желавшие идти «в тягло», скрывались участники бунтов.

Все они бежали из государства, в котором стало трудно жить, уходили на Дон и Волгу в надежде стать «вольными казаками». В связи с огромным количеством «утеклецов» царское правительство организовывало «сыск» с целью возвращения и наказания беглых. По всей степи рыскали отряды стрельцов, искавшие беглецов, поровшие и отправлявшие их обратно к владельцам, попирая древнее казацкое правило о том, что «с Дона выдачи нет». «Старым» казакам, «атаманам и великому войску» царское правительство писало гневные письма с требованием не принимать беглецов.

«Утеклецы» селились в основном в верховьях Дона – по рекам Хопру и Медведице. Они получили у «старых» и «низовых» (живущих на Нижнем Дону) казаков прозвание «голутвенных» («голых», неимущих), потому что были лишены средств к существованию, ведь «старые» казаки запрещали распахивать степь, боясь, что плодородные степные земли привлекут российских помещиков. «Голутвенные» казаки вынуждены были наниматься или в батраки к «старым», или к ним же на службу «исполу» (за половину воинской добычи). А чаще просто разбойничали на реках и дорогах.

И всё равно положение «голутвенных» казаков было несравнимо лучше, чем у их закрепощённых и закабалённых собратьев, оставшихся на Руси. Связи между новоявленными казаками и жителями оставленных ими районов были достаточно крепки, и всё Поволжье внимательно следило за южными степями, именно оттуда ожидая избавления от гнёта, несправедливости и притеснений. Ожидали «доброго», «казацкого царя».

Движение Степана Разина, начавшееся в 60-х гг. XVII в., было, несомненно, откликом на эти ожидания. Это движение не было стихийным бунтом, восстанием «черни» и казаков, как представлялось в дореволюционной историографии, как не было и «этапом классовой борьбы», как представлялось в историографии советской. Это, безусловно, было выступлением юга России и Поволжья за установление более справедливого и лояльного к казакам и земледельцам режима, за поставление «казацкого царя» и изменение политической ситуации в южных степях и в Поволжье.

Очевидно, в глазах жителей Московии земли Поволжья и южных степей были ещё не «вполне российскими» и в чём-то казались враждебными. Неслучайно, когда юг России и Поволжье полыхали огнём восстания, северные русские города, наоборот, сплотились вокруг Москвы.

Когда успехи Разина были особенно заметны, романовское правительство, по сведениям иностранных источников, даже пыталось вести с ним переговоры и было согласно на значительные уступки, и только убеждённость Разина в своей скорой победе сорвала эти переговоры. Вообще, в этом «бунте» достаточно таких обстоятельств, которые заставляют взглянуть на него как на хорошо подготовленное выступление.

Во-первых, разведка: Разин, как будет видно в дальнейшем, не отличавшийся особенной набожностью, до начала восстания дважды ходил на «богомолье» в Соловецкий монастырь. Пешком прошёл он всю Россию – от верховьев Дона до Белого моря. Первый раз он ходил в 1652 г., а второе «паломничество» совершил в 1662 г. И если эти путешествия можно отнести к личной инициативе любознательного казака, то отправка Разина с казачьей «станицей» (посольством) в 1658 г. в Москву, без ведома руководства Великого войска Донского случиться никак не могла. Казачья верхушка, несомненно, поддерживала атамана, но занимала выжидательную позицию и после его поражения приняла сторону Москвы. Вдобавок совсем не изучена роль низложенного патриарха Никона, который, несомненно, стоял за спиной восставших казаков.

Путешествия Разина в преддверии восстания были неслучайны. Дороги, укрепления, настроения местных жителей лучше всего можно узнать при личном посещении, так же как и наладить контакты с союзниками. Разин посещал опального патриарха Никона в Воскресенском монастыре под Москвой, а находившегося с 1666 г. в ссылке на Вологодчине патриарха навещали разинские казаки. Уже во время восстания между Никоном и Разиным была установлена связь. Из допросов Разина известно, что «приезжал к Синбирску (ставка Разина – авт.) старец от него, Никона, и говорил, чтоб Стеньке идти вверх Волгою, а он, Никон, в свою сторону пойдёт… и то де старец сказывал, что у Никона есть готовых людей тыщ пять». Недаром одним из требований Разина к царю было условие восстановить Никона на патриаршем престоле.

Во-вторых, международные контакты С. Разина: из донесений иностранных агентов, живших тогда в Москве, известно, что к С. Разину на Дон приезжал свейский (шведский) посол, а полякам за неоказание помощи Романовым Разин обещал вернуть всё отвоёванное тогда Россией у Речи Посполитой. Разин вёл переговоры о союзе с крымским царём и с персидским шахом, призывал на помощь запорожцев. То есть Степан Разин в глазах тогдашних соседей Руси не был смутьяном и бунтовщиком, а был реальным политическим субъектом – претендентом на власть[73].

В-третьих, организация «бунта»: она больше напоминала спланированную и подготовленную военную операцию. Собранное в 1670 г. Разиным войско было разделено на пехоту, кавалерию и речной флот. В армии Разина царила железная дисциплина и порядок. Голландский наёмник на службе у Романовых, Людвиг Фабрициус, захваченный разинцами в плен, отмечал: «Как бы неслыханно этот разбойник ни тиранствовал, всё же среди казаков он хотел установить полный порядок. Проклятия, ругательства, кражи, блуд – всё это Стенька старался полностью искоренить. Ибо если кто-либо уворовывал у другого что-либо, хоть не дороже булавки, ему завязывали над головой рубаху, насыпали туда песку и так бросали его в воду…»

Дальнейший ход военных действий показал серьёзное отношение штаба повстанцев к работе с «личным составом» и местным населением. В случае необходимости проводилась принудительная мобилизация людей и лошадей и организовывались работы по строительству укреплений и дорог, заготавливалось оружие и амуниция. Штаб – отнюдь не громкое слово для этого случая. Атаманы и есаулы разрабатывали планы ведения боевых действий, шла большая пропагандистская работа. Везде рассылались «прелестные письма» атамана, призывавшие «ему… Стеньке, и всему войску служить, а изменников выводить». Эти «письма» распространялись повсюду и доходили даже до Карелии и Западной Украины.

Понимая, что одними лозунгами истребления бояр и дворян многого не добиться, Разин идеологической составляющей движения выдвинул идею возведения на престол «хорошего царя». Таким царём должен был стать… сын царя Алексея Михайловича (на самом деле умерший в 1670 г. в возрасте 16 лет), якобы не умерший, а бежавший к Разину от «лютости отца и от злобы боярской».

Легенда о царевиче-избавителе была очень востребована среди крестьян и казаков, и когда восстание распространилось на огромной территории между Доном, Волгой и Окой, имя царевича Алексея Алексеевича «освящало» его, царевичу присягали и целовали крест и готовы были умереть за него. Впрочем, в некоторых письмах Разин выступал и от имени самого Алексея Михайловича, якобы окружённого изменниками и «кравапийцами».

Другим «козырём» для привлечения сторонников стала созданная Разиным легенда о присутствии в его армии того самого низложенного патриарха Никона, также как будто бы бежавшего к нему из ссылки. В одном из донесений к царю сказано: «Да их же государь, воровская прелесть, во все люди кричали, что с ними будто бы царевич Алексей Алексеевич, да патриарх Никон. И малодушные люди то ставят в правду, их воровскую затейку, и от того государь пущая беда и поколебание в людях». Специально для «царевича» и «патриарха» в разинской флотилии содержались два струга – царский и патриарший. Струги строго охранялись, и к «монаршим» особам никого не допускали.

Насколько серьёзны были намерения Разина по установлению новой династии, говорит тот факт, что при его ставке содержался 16-летний подросток – родственник князей Черкасских – князь Андрей, захваченный Разиным в Астрахани. Князья Черкасские были потомственными Чингизидами, и юноша готовился принять царства Казанское и Астраханское, которые Разин требовал отделить от России. Сам князь Черкасский служил Романовым и находился в Москве, но его высокое происхождение не давало покоя царскому двору. Неслучайно одним из главных вопросов царя к арестованному С. Разину был вопрос, не состоял ли он в тайной связи с Черкасским.

Конечно, душой и стержнем восстания был сам атаман С. Разин – фигура, безусловно, харизматичная, поэтому любопытно рассмотреть его личные мотивы. Выходец из «низовых» казаков, находившихся в привилегированном положении, но тем не менее всегда сопротивлявшихся проникновению московской административной власти на Дон, Разин, несомненно, симпатий к Москве не испытывал. Старые «низовые» казаки – наследники «золотоордынского прошлого» степи – стремились к как можно большей независимости от любой власти.

Свои порядки на Дону подкреплялись и своей идеологией. Казаки низовьев Дона и Волги, конечно, были в большинстве своём христианами, но это христианство было отнюдь не «московским». В 60-е гг. XVII в. на предложение Москвы построить на Нижнем Дону церкви казаки ответили, что в них не нуждаются, так как они «люди полевые». Не нашли отклика среди «низовых» казаков и проповеди старообрядцев, бежавших на Дон. Можно не сомневаться, что среди «низовых» казаков Дона и Волги в XVII в. ещё сильны были влияния других конфессий, в разное время господствовавших в южных степях. Веротерпимость, свойственная жителям степи, позволяла им сохранять свободу вероисповедания.

Что же касается самого Разина, то православным христианином назвать его трудно. Упомянутый выше Фабрициус писал, что Разин «распалялся сверх всякой меры: свирепствовал против честных и невинных людей, грабил и осквернял храмы и всё, что принесено и посвящено Богу, при этом изгонял духовных лиц из их владений». Разина считали колдуном и чернокнижником, и когда везли на казнь, то держали в специальных «намолённых» кандалах, опасаясь, что от обычных он легко избавится с помощью колдовства. В смертном приговоре Разину также упомянута его антицерковная деятельность: «говорил про спасителя нашего Иисуса Христа всякие хульные слова, и на Дону церквей Божиих ставить и всякого пения петь не велел, и священников с Дону сбил и велел венчаться около вербы».

Правда, у Разина, по воспоминаниям современников, как будто бы был «духовник» – некий «чёрный поп», отец Феодосий, но какую религию исповедовал этот «духовник», остаётся неизвестным. Разин был одержим и личными счётами к окружению царя. Его старший брат Иван служил в 1665 г. в войсках царского воеводы Юрия Долгорукого и был казнён по приказу князя за дезертирство. Отомстить ненавистному боярину Степан считал «делом чести».

Боевые действия начались весной 1670 г. Семитысячный отряд разинцев выступил на Астрахань. Разбив небольшие воинские подразделения, высланные против него, Разин в короткое время, с мая по август, завладел Астраханью, Царицыным, Самарой, и Саратовым. Захватив всю Нижнюю Волгу, разинцы 4 сентября 1670 г. подошли к Симбирску и осадили город, бывший важным стратегическим пунктом Поволжья. Здесь речь зашла о политических требованиях Разина, потому что масштабы восстания приняли угрожающие московскому трону размеры.

Численность бунтовавших, по разным оценкам, достигала 200 000 человек, и к осени полыхало уже всё Поволжье. Современник событий – англичанин Фома Ньюкемб – в 1672 г. писал: «Стенька настолько предерзел в своих замыслах, что весь приволжский край и дальше вглубь страны, до городов Ахтиара (Алатыря – авт.) и Арзамаса, всё было вовлечено в бунт. Число бунтовщиков достигло 200 000, и часть черемисских татар (чувашей – авт.), и все русские простолюдины этих местностей, принадлежащие московским знатным господам, восстали против воевод, убивая и вешая их. Наконец пламя возмущения распространилось так далеко, что вспыхнуло не далее 12 миль от Москвы».

Лейпцигские газеты того времени писали, что «царь Алексей Михайлович настолько оробел, что не собирается посылать против Разина войска». Напуганное царское правительство стало искать возможности мира с Разиным и вступило в переговоры с мятежниками. Главным требованием Разина, кроме, разумеется, выдачи Ю. Долгорукого и золота, было, как уже говорилось выше, выделение Казанской и Астраханской областей в отдельное от Москвы царство и возвращение на престол патриарха Никона. Москва уже готова была пойти на уступки (европейские дипломаты, находившиеся в Москве, сообщали, что царь рассматривал возможность бегства за границу), но у Разина началось «головокружение от успехов». Ему казалось, что Москва вот-вот сама падёт к его ногам и договариваться с охваченным паникой противником нет смысла.

Посланный на помощь Симбирску крупный отряд во главе с князем Ю. Барятинским был отброшен разинцами, и после Симбирска атаман уже планировал идти на Нижний Новгород и на Москву, но камнем преткновения стал гарнизон симбирской крепости. Воевода И. Милославский сумел организовать оборону так, что Разин застрял под Симбирском на целый месяц и потерял стратегическую инициативу.

А восстание в Волго-Окско-Сурском междуречье разгорелось и без личного участия Разина. Жители Приволжья, как раз закончившие полевые работы, охотно покидали свои дома, собирали «круг», называли себя казаками и шли громить помещичьи и дворянские усадьбы. Посланные повстанческим штабом эмиссары организовывали отряды по письмам «от Степана Тимофеича Разина». «Я выслал казаков, и вам бы заодно изменников выводить. А мои казаки како промысла станут чинить, и вам бы итить к ним в совет. И кабальные и опальные шли бы в полк к моим казакам».

Вооружённые отряды появились под Пензой и под Тамбовом, в мокшанских лесах и в Посурье. Под Саранском взбунтовались татары, около Нижнего Ломова перекрыли дорогу царским войскам мятежные мещерские казаки. Грамоты, направленные «сёл и деревень черней русским людем и татарам и чюваше и мордве», подняли «инородцев», желавших вернуть свои исконные земли, ставшие вдруг вотчинными, монастырскими и царскими. Подняли недавних язычников за своих старых богов, заставляя рушить храмы, истреблять священников и монахов. К мордве грамоты писались по-мордовски, к татарам – по-татарски, к черемисе и чувашам – на их языках. От имени царевича Алексея воля была объявлена всем. Русские крестьяне, татары, мордва, чуваши, черемисы – все освобождались от «крепости», долговой кабалы, «ясака» и объявлялись свободными в вере.

Не отвергал Разин и «классовых врагов»: «А которые… дворяне и дети боярские и мурзы и татарове похотев заодно тоже стоять за Дом Пресвятой Богородицы, и за всех святых, и за великого государя… и вам бы чернь, тех дворян и детей боярских и мурз ничем не тронуть и домов их не разорять»[74].

Поволжские мусульмане были в первых рядах восставших. Одним из их вождей был кадомский мурза Хасан Карачурин – «служилый татарин», перешедший к Разину из царского отряда Ю. Барятинского[75]. Он лично составил воззвание к мусульманам Поволжья, в котором говорилось: «Будет вам ведомо, казанским бусурманам и абазам, которые мечеть держат… Иктене-мурзе, да Мамаю-мулле, да Ханышу мурзе, да Москову мурзе… и всем бусурманам от Степана Тимофеича в сем свете и в будущем челобитье. Слово наше для Бога и для Пророка и для государя, и для войска быть всем заодно».

Некоторая часть поволжских мусульман осталась верна Москве, но значительное количество перешло на сторону восставших и составило среди повстанцев немалую силу, такую, что иностранные агенты в своих донесениях называли разинское восстание «татарским мятежом».

Поднимать Среднее Поволжье ранней осенью 1670 г. ушли лучшие разинские атаманы и есаулы. В Правобережье Суры восставшими руководил товарищ Разина – мордовский атаман Акай Боляев. Атаманы Харитонов и Фёдоров, пройдя через пензенские земли, вышли к реке Мокше и, собрав большой отряд, взяли Кадом и осадили Шацк, в котором засел царский воевода Яков Хитрово. Города Керенск (совр. Вадинск) и Нижний Ломов привёл к разинской присяге атаман Матвей Семёнов. Атаман Максим Осипов, имея с собой лжецаревича Алексея, вошёл в Алатырский уезд с 30 соратниками, вскоре уже собрал отряд в 3 000 человек и сжёг алатырский острог вместе с воеводой Акинфеем Бутурлиным.

В это же время начались волнения в Лыскове. Его жители «били челом» новоявленному «царевичу», чтобы прибыл к ним и установил порядки, «как ведётся в казачестве». Осипова в Лыскове встречали с колокольным звоном и хоругвями. Тогда же вспыхнул мятеж в Мурашкине, населённом новокрещёной мордвой. Восставшие отрубили голову воеводе Племянникову и сожгли церковь, после чего захватили местный арсенал.

Лысково и Мурашкино стали центрами восстания в нашем крае. «Царевич Алексей» везде вводил «казачий круг», «жаловал всех волей», освобождал от «крепости» и кабалы, делил поровну помещичье добро и приводил «подданных» к присяге и шерти. «Царевичу» присягнули и Ядрин, и Курмыш, и после того как его отряд пополнился мурашкинскими казаками, арзамасскими татарами, чувашами, марийцами и мордвой, выдвинулся к Нижнему Новгороду. А восставшие лысковцы, во главе с атаманом Мишкой Чертоусенком, осадили богатый Макарьевский монастырь. Монахи отчаянно сопротивлялись, ожидая помощи, но она не пришла, и 10 октября монастырь был взят, разграблен и стал лагерем восставших разинцев.

Забунтовало всё междуречье, и арзамасские воеводы в страхе писали в Москву: «В Арзамасском уезде во многих местах, в сёлах и в деревнях крестьяне забунтовали и помещиков и вотчинников побивают, а которые поместья и вотчины московских людей, и их в тех поместьях и вотчинах… и поместья и вотчины их разоряют». «Как водится» на Руси, восстание сопровождалось страшным террором: воевод, помещиков, людей духовного звания, приказных, не успевших укрыться в Арзамасе, Нижнем Новгороде, Шацке или Казани, вешали, «сажали в воду» и на кол, четвертовали. В одном из донесений в Москву говорилось: «По уездам рубят помещиков и вотчинников, за которыми крестьяне, а чёрных де людей, крестьян и казаков и иных служилых людей никого не рубят, не грабят».

В восставшем Темникове сформировался повстанческий отряд в 5 000 человек под руководством атамана Фёдора Сидорова и некой «старицы» Алёны – уроженки Арзамасской Выездной слободы, постригшейся после смерти мужа в монахини, но сбежавшей из монастыря. Восставшие ждали, когда Разин двинется на Москву, но время шло, а атаман всё стоял под Симбирском, боясь оставить в тылу крупный отряд Барятинского. Это дало возможность Москве собраться с силами. В конце сентября в Арзамас с ополчением прибыл главный воевода – князь Ю. Долгорукий.

Воевода вышел из Москвы ещё в начале сентября, пытался пробиться к Алатырю, но вынужден был остановиться и занять оборону в Арзамасе. Его армия, составленная из дворян и помещиков («всей породы») Москвы, Костромы, Галича, Вологды, Углича, Ярославля, Ростова, Владимира и других, общим числом сорока городов северной половины Руси, была усилена полками «иноземного строя», составленными целиком из западноевропейских наёмников – опытных рубак Тридцатилетней войны[76]. Кроме того, Долгорукову были даны полномочия для мобилизации местных «служилых» людей, но эта мобилизация не прибавила бойцов.

Не шли в Арзамас нижегородские и муромские дворяне, боясь погибнуть дорогой, а дворяне Курмышского и Алатырского уездов или разбежались, или погибли, или присоединились к восставшим. Не смог Долгорукий собрать и арзамасских дворян и требовал от арзамасского воеводы Леонтия Шейсупова объявить «сыск». Грустным был ответ воеводы: «Не до сыску… нам пришло время думать о своих головах. В Орзамасском уезде многие люди изменили, а в Олаторе… и в Саранске, и в Троецкой, и в Красной слободах все градцкие и уездные изменили, а в городах воевод и приказных людей казнили».

Долгорукий оказался в Арзамасе, словно в осаде. В самом Арзамасском уезде восстали многочисленные мордовские сёла. На Арзамас шли «воры» от Шацка и Темникова. Тревожные вести приходили из Нижнего Новгорода. Там «…на Павловском перевозе, и в Богородицком, и в Ворсме, и в иных местах около тех сёл мужики собрався с ворами, ходят, грабят и побивают до смерти и всякое разорение чинят». В Нижегородском уезде восставшие «…воры все дороги переняли и учинили… засеки и заставы крепкие и многолюдные, конных и пеших… побивают до смерти».

Повстанцы контролировали почти весь Нижегородский уезд и собирались идти к Нижнему Новгороду. Они убеждали всех присоединиться к ним, говоря: «Вот Нижний возьмём, в то де число увидите все крестьяне царевича. Мы идём за царевича Алексея Алексеевича и за батюшку Степана Тимофеича, а у нас ясак Нечай, значит, что вы царевича не чаете, а он нечаянно придёт к вам». Этот самый «Нечай» стал в Окско-Сурском междуречье боевым кличем восставших.

В самом Нижнем Новгороде тоже было неспокойно. Воевода Голохвастов, как мог, поддерживал порядок, но восставшие «воровские от Нижегородского уезда, от Лыскова, от Мурашкина и от Терюшевской волости» уже подступали «станами» к городу, а нижегородская чернь несколько раз посылала гонцов в Мурашкино, к «царевичу», призывая разинцев в город.

Но время было упущено, и 1 октября 1760 г. под Симбирском князь Барятинский нанёс тяжёлое поражение Разину. После четырёхдневного боя восставшие были разбиты, а сам Разин, раненый, бежал на Дон. Затем, через две недели, воевода Хитрово отогнал атамана Харитонова от Шацка. А вскоре опытный и умелый полководец – князь Ю. Долгорукий, не раз бивший поляков, – наконец, начал боевые действия.

В конце сентября Долгорукий направил воевод Щербатова и Леонтьева к селу Путятино близ Сергача, где сосредоточился крупный отряд повстанцев. Четыре раза сходились мятежники с царскими солдатами, пока не были рассеяны регулярной армией. Много было убитых, ещё больше попало в плен. Ещё одно поражение было нанесено восставшим у деревни Исупово, в 12 верстах от Арзамаса, а 11 октября князь Щербатов разгромил крупный отряд повстанцев у села Поя, близ Лукоянова.

Усмирив мятежников под Арзамасом, Долгорукий поспешил направить полки в главное «скопище воровских прелестей», в село Мурашкино. Иностранцы писали, что «между мятежниками те, кто находились в небольших городках Лыскове, Мурашкине и Павловском перевозе, были самые храбрые и неустрашимые».

22 октября царские войска под руководством Щербатого и Леонтьева подступили к Мурашкину, и в 3 верстах от него их встретила повстанческая армия. По свидетельству очевидца, в сражении участвовало с обеих сторон не меньше 100 000 человек. С Леонтьевым и Щербатовым пришли лучшие полки долгоруковской армии, среди повстанцев выделялись отряды татар и казаков-мордвинов.

В начавшемся бою перевес сначала был на стороне восставших, но дело решила конница из немцев-рейтар, стремительной атакой опрокинувшая повстанцев и обратившая их в бегство. Победителям достались 21 пушка и 18 знамён. На второй день битвы – под Лысковым – сражалась уже не повстанческая армия, а толпа, которую московиты без труда одолели. Очевидец писал, что казни начались прямо на поле боя: «одних пригвождали к доскам, других сажали на кол, третьих цепляли крюком за рёбра. Но никого не наказывали строже, чем пленных казаков мордвинов», видимо оказавших наиболее упорное сопротивление.

Заняв Мурашкино, царские воеводы немедленно приступили к расправе. 151 двор и 71 дворовое место были сожжены, 228 человек казнены, 184 головы скота реквизированы, «лавки и амбары пожжены без остатка». Уцелевшие жители ютились в «ямах и шалашах». Богатое торговое село было уничтожено, и это было только началом «возмездия». Ещё один центр восстания – татарская деревня Маклаковка (совр. Ожгибовка) была окружена и сожжена вместе с укрывшимися в ней татарами и мордвой. Жители Лыскова сдались, покаялись, валя вину на буйных «мурашей», выдали 30 мятежников вместе с двоюродным братом Разина – возможно, тем самым лжецаревичем. 24 октября воеводы с войском подошли от Мурашкина к Нижнему Новгороду и рассеяли «воров», пленных решив наказать «смертию; повесить около города по воротам, иным отсечь головы, других четвертовать в городе». Курмышских крестьян, перекрывших дорогу из Нижнего Новгорода в Казань, воевода Леонтьев отогнал в село Мигино и сжёг это село дотла. Однако, несмотря на поражения, восстание продолжалось, вспыхивая то тут, то там.

25 ноября восстали жители сёл Гагино и Большое Маресьево, и уже воевода Василий Панин разгромил бунтовщиков и сжёг их жилища. Упорные бои шли по всему Среднему Поволжью, и везде, где побеждали московиты, проходили жестокие расправы. По приказу Долгорукого пленных не брали. Сдавшимся рубили головы прямо на поле боя.

4 декабря сам Долгорукий подошёл к Темникову. Ему навстречу вышли «лучшие люди» города. Они винились, обещали выдать всех «воров». Рассеяны были отряды атамана Шилова и крестьянина Чирка, орудовавшие в лесах. Солдаты захватили в плен упомянутую выше «старицу» Алёну, атаманствовавшую в Темникове вместе с Фёдором Сидоровым. Всех пленных Долгорукий приказал казнить отсечением головы, а «старицу», как колдунью, сожгли в срубе. 20 ноября в сражении у речки Варнавы (правый приток Мокши) воевода Лихарёв разбил отряды атамана Белоуса, а Барятинский тогда же подошёл к Алатырю, где на его пути встал мурза Акай Боляев, возглавивший восставших после бегства Разина.

12 ноября 1670 г. Боляев с пятнадцатитысячной армией вступил в бой с Барятинским на реке Барыш, близ впадения в неё речки Кандаратки. После упорного сражения восставшие, потеряв 24 знамени и 3 500 убитыми и все пушки, отошли, а воевода 23 ноября вступил в Алатырь. Однако, перегруппировавшись, в декабре Боляев выдвинулся к мордовскому Ардатову, уже с двадцатитысячной армией при 20 пушках, но был разбит объединившимися царскими войсками, прижавшими восставших к реке Инсар. Раненый мурза пытался укрыться в своей деревне Костяшево, но был схвачен и казнён. В декабре воевода Бутурлин снял осаду с Тамбова, и в декабре же были усмирены Заволжье и была очищена от мятежников Слободская Украина. 30 декабря сдался последний крупный город повстанцев – Пенза, а в январе 1671 г. закончились упорные и кровопролитные бои на территории Чувашии.

Кончилась война, и началась расправа. Восстание было подавлено с исключительной жестокостью. На террор восставших бояре ответили своим террором. Целые деревни были стёрты с лица земли. В Арзамасе за три месяца (с декабря 1670 по февраль 1671 г.) было казнено 11 000 человек. Очевидец казней, голландский дипломат Кунрад фон Кленк, рассказывал: «На место казней страшно было смотреть, оно походило на преддверие ада. Кругом стояли виселицы, на которых колыхалось по нескольку человек. В другом месте валялось много обезглавленных тел, плавающих в крови. В разных местах находились посаженные на кол люди, и коих немало оставалось живыми до трёх суток, и слышны были их голоса».

В Нижегородском уезде свирепствовал воевода Бухвостов. Со всего уезда везли в Нижний Новгород людей и допрашивали, пытали, казнили. 29 человек по приказу воеводы казнено, 57 бито кнутом, и им отсекли одну руку по запястье, и без числа отрубали по одному пальцу на руке и ноге. В Арзамасский и Алаторский уезды в декабре 1670 г. прибыло две сотни костромских дворян и «детей боярских», для того чтобы «приводить русских к вере по чиновной книге, а татар и мордву по их вере к шерти».

Казнили и пытали в Курмыше, Алатыре, Темникове. Известный нам Фабрициус, описывая действия воеводы Одоевского в 1671 г. в Астрахани, поражался: «Одоевский велел взять под арест всех жителей Астрахани… Свирепствовал он до ужаса: многих велел заживо четвертовать, кого заживо сжечь, кому вырезать из глотки язык, кого заживо зарыть в землю. И так поступал с виновными, так и с невинными. Под конец, когда жителей осталось мало, приказал срыть город».

Жестоко мстили бояре за свой страх и испуг. За каждого своего убитого положили на плаху десятки крестьян и казаков, за каждую сожжённую усадьбу «государевы люди» выжигали целые сёла. За зиму 1670–1671 гг. от пыток и казней погибло более 70 000 человек. Огромная утрата для сравнительно небольшого тогда населения Поволжья.

Почти год понадобился Романовым, чтобы погасить пламя восстания. Только к 1672 г. замирили царские воеводы Нижнюю Волгу. Донские старшины вовремя «сориентировались» и весной 1671 г. выдали мятежных братьев Разиных – Степана и Фрола. Астраханскому казачеству прощения не было – за разбой, за мятеж, за поругание христианских святынь (казаки разрушили храмы в Астрахани и казнили митрополита Иосифа), всё войско принудительно переселялось на Терек. 6 июня 1671 г. Степан Разин, ранее преданный церковной «анафеме», был четвертован в Москве.

Кровавые расправы с жителями Поволжья были, конечно, не только следствием разинского движения, но и результатом всех прошлых выступлений и мятежей, начиная со Смутного времени. Население, уже не раз присягавшее на верность московской короне и каждый раз с лёгкостью нарушавшее свою присягу, в очередной раз заставили целовать крест и «шертить» на верность Москве. Царский указ от 1697 г. продублировал прошлые запреты на огнестрельное оружие, кузнечный промысел и изготовление металлических орудий труда для нерусских жителей Поволжья. Только в этот раз нарушение запрета предписывало более строгие наказания.

Все поволжские восстания, начиная от Смуты и заканчивая разинщиной, были тесно связаны со степью и были не только борьбой за «лучшую жизнь», но и постоянными попытками вернуть, возродить степную государственность.

Бунтовавшие «инородцы» всегда с надеждой смотрели на степь и бежали туда от гнёта, становясь казаками, а поднявший Дон и Волгу С. Разин одним из главных требований к Москве выдвигал выделение казанских и астраханских земель в отдельное царство. Неслучайно в Европе разинское движение называли «татарским мятежом», подразумевая под этим не только активное участие «инородцев» в восстании, но и борьбу «Степи» против Москвы. Последовавшее за разинским восстание К. Булавина также шло под лозунгами борьбы за традиции «Старого Поля», уничтожаемые царской администрацией.

Эта столетняя борьба была борьбой Поволжья за право остаться в Азии, в то время как Романовы всё больше устремляли Россию в Европу. При Романовых началось давление на поволжский ислам, началась насильственная христианизация и европеизация страны. При наследнике Алексея – царе Петре – российское государство вступило в непримиримую войну с Оттоманской империей и оттянуло её силы от экспансии в Европу (тем самым помогла Европе избежать турецкого порабощения), а затем в результате двухвекового противостояния подорвало могущество Блистательной Порты, предопределив в конечном итоге её гибель.

После воцарения Романовых в Москве стала искореняться «татарщина» (вспомним Крижанича), стал вытесняться из делового оборота татарский язык и одежда, заменяясь на польскую, а потом немецкую. Романовское самодержавие, сделав попытку подчинить себе церковь, вызвало губительный раскол, а затем устранило и сам институт патриаршества (возрождённый только в 1917 г., после падения Романовых). Романовы, убеждённые, что всё самое лучшее, передовое и прогрессивное идёт с Запада, перестроили Россию по «западному образцу». Поволжье при Романовых стало Россией, а Волго-Окско-Сурское междуречье – русской землёй.