Завоевание Среднего Поволжья стало первым этапом борьбы Русского государства за право контроля над Великим Волжским путём. За Казанью последовали Астрахань и Новгород, и была сделана попытка (правда, неудачная) выйти к Балтике. Поволжье стало российской «базой» для присоединения и освоения Урала, Сибири и южных степей. После присоединения Казанского царства Россия из удельного княжества превратилась в одно из самых могущественных государств Восточной Европы.

Но мало было завладеть Казанью. Важно было закрепить своё присутствие в многонациональном регионе, превратить его в часть России, распространить здесь русский язык и православную веру.

Для управления территориями, входившими в состав Казанского царства, в 60-х гг. XVII в. в Москве создаётся специальное учреждение – Казанская изба, переименованная впоследствии в Казанский приказ, просуществовавший до конца XVII в. Казанский приказ осуществлял все административные, судебные и фискальные функции, ведал землепользованием и землеустройством по всей территории бывшего Казанского царства. Само оно было разделено на уезды и воеводства, во главе которых ставились назначенные Москвой чиновники. Стало воеводством и Тюменское княжество, воеводой там был назначен князь Еникей Тенишев.

И он, и другие местные феодалы, принявшие участие в завоевании Казани, были награждены вотчинами и «дачами». Беляки, бывшие в их собственности до присоединения края к Московии, закреплялись за ними специальными распоряжениями. Из местной знати наиболее крупными землевладельцами стали князья Мокшеевы, Мукшубеевы, Кильдяшовы, Еделевы, Еникеевы, Дивеевы, Енгалычевы и др. Мелкие феодалы, мурзы и тарханы, служившие Москве, также были награждены земельными наделами или оставлены в своих правах на владение старыми. Кроме того, Москва для усиления своего влияния на вновь приобретённых территориях раздала крупные земельные наделы русским феодалам. Большие угодья в Волго-Окско-Сурском междуречье получили князья Милославские, Одоевские, Черкасовы, Голицины, Воротынские и др.

Служилые московские люди, называемые дворянами и детьми боярскими, были направлены на службу в Поволжье, где получали наделы по месту службы, становясь мелкими землевладельцами[61]. Вместе с местными мурзами и казаками они составили «белую» (не облагаемую налогами) категорию населения и были обязаны являться на службу по призыву «на коне и в доспехе полном, а в дальний поход с двумя конями».

Для обработки земли и «кормления» служилого сословия привлекалось местное население: мордва, чуваша, черемиса, буртасы. Земледельцы Поволжья были объявлены «ясачными», «чёрными» (платящими налоги) людьми. То есть при сохранении личной свободы они были обязаны платить ясак (налог) в казну и на содержание владельца земли, на которой они жили и трудились. Кроме того, они должны были нести «повинности» по требованию царской администрации: ямская служба, заготовка леса, строительство крепостей, дорог, мостов, засек, причём поначалу эти повинности и ясак были не обременительными.

В случае недостатка рабочей силы мелкие землевладельцы получали от царя работников из числа выведенных из внутренних российских районов безземельных крестьян. Расселялись в Приволжье и освободившиеся из казанского рабства русские люди, уведённые в разное время в «полон» из самых разных районов Руси. Число освобождённых было огромным и не поддавалось точному учёту. Летопись говорит, что только тех, кто получил «государев корм» в Свияжске, в 1553 г. было 60 000 человек, а сколько всего получило свободу, неизвестно.

В Среднем Поволжье строилась вотчинно-поместная система хозяйства, в которой главную роль играли мелкие феодалы – «служилые люди», что абсолютно копировало хозяйственно-административную систему Золотой Орды, где военное сословие также жило и кормилось за счёт «чёрного» населения и обязано было при необходимости защищать это население и расширять владения своего повелителя. Служилые люди были зависимы только от царя, подчинялись лично ему, и это ломало старый, феодальный уклад Руси, уменьшало власть крупных землевладельцев.

Для утверждения в регионе Москве было необходимо внедрение здесь своей государственной идеологии – православного христианства. Распространение христианства началось уже во время последнего похода Ивана Грозного. Он строил церкви и крестил туземцев. Сразу после победы в Казани, которую стали заселять выходцами из Москвы, Пскова, Владимира и других русских городов, была учреждена епархия, в состав которой вошли все территории бывшего Казанского царства и Вятская земля. Главой епархии был избран архиепископ Гурий, развернувший большую миссионерскую деятельность по обращению «инородцев» в православие, но поначалу никакого принуждения не было. Сам Иван Грозный в специальном наказе к церковнослужителям рекомендовал: «Татар приучати и приводити любовию на крещение, а страхом их ко крещению никак не приводити».

Москва опасалась негативной реакции сильных мусульманских государств того времени и не препятствовала распространению в Поволжье ислама, стараясь действовать больше убеждением, чем принуждением, и всячески поощряла принимавших православие «инородцев», но при этом не задевала лояльных по отношению к московскому правительству мусульман (некоторые крупные мусульмане-землевладельцы сохранили даже русских рабов).

Во 2-й половине XVI в. агенты турецкого султана Селима II докладывали в Стамбул: «Не сопротивляющиеся русскому царю казанцы находятся в большом почёте, служат ему, сидят на своих местах. Царь не трогает их веру, не разрушает мечетей. Дал указание о строительстве мечетей по шариату. Если бы он был противником шариата, то не поставил бы Булата царём в Касимове, по мусульманским законам».

Христианизация и миссионерская деятельность велась, главным образом, за счёт строительства монастырей. Первые монастыри были не только миссионерскими центрами, но и опорными пунктами колонизации новых земель. Они строились на манер крепостей, с укреплёнными стенами и вооружённой охраной. Обширные земли вокруг монастырей были подарены монахам и заселялись крестьянами из различных областей Руси, заманиваемыми всяческими льготами. Выходцы из монастырских владений строили новые деревни и «починки», увеличивая русское присутствие в регионе. Первыми монастырями в Волго-Окско-Сурском междуречье стали Пурдышевский Рождественский монастырь на реке Мокше и Спасо-Преображенский монастырь в Арзамасе, основанные монахами из подмосковного Звенигородского Савва-Сторожевского монастыря. К концу XVI в. были основаны десятки обителей, среди них такие, как женский монастырь на Выксе и крупный Троицкий монастырь в Алатыре.

В связи с присоединением Казанского царства у Москвы обострились отношения с Ногайской Ордой и с Крымом. Для того чтобы обезопасить себя от набегов степняков, по новой границе Руси стала строиться засечная черта. Так называлась система укреплений, созданная для наблюдения за степью и предупреждения набегов. Первая такая «черта» была проложена из района слияния Волги с Камой к Арзамасу, потом через Шатки и Красный бор к реке Алатырь, оттуда к Кадому, к Туле и Брянску.

Службу на засечной черте несли и мордва, и чуваши, и татары, и русские воины – стрельцы и пушкари, дворяне и «дети боярские», но главной силой, особенно на первых порах, были верные царю мещерские казаки-мещеряки[62]. Царское правительство использовало мещеряков и касимовских татар в деле освоения и защиты Волго-Окско-Сурского междуречья наиболее активно. «Татарское поле», земли к востоку от Арзамаса, наполненные недружественными Москве местными татарами, стали заселятся мажарами-мещеряками и касимовцами. Тогда возникли такие посёлки, как Грибаново, Пошатово, Каргу, Мочалей, Мажарки, Мещеры, Можаров Майдан и др.

Арзамасская Выездная слобода стала центром, из которого координировались действия мещеряков и татар. Были и другие центры. Они получили статус «мещерских городов». В их числе были города Курмыш, Алатырь, Шацк, Елатьма, Кадом, Темников, Мокшан на реке Мокше и, разумеется, Арзамас. Посёлки мещеряков и казаков-татар, расположенные по всему протяжению засеки, получили названия «станиц» («станов») и «слобод». В служебную номенклатуру Руси вошли понятия «мещерские сторожа» и «арзамасские станицы» – посты, призванные на «переднем крае» вести наблюдение за степью. Как и раньше, Волго-Окско-Сурское междуречье на Руси называли «Польской украиной», подразумевая его расположение на границе с «Полем» (степью), а несущих здесь службу мещеряков и татар называли «украинскими казаками».

Спокойная жизнь под защитой засечной черты привлекала в междуречье новых переселенцев. Сюда переселялись и мордва, и чуваши, и русские крестьяне. Много было крестьян, переводимых своими владельцами из московских уделов. Немало было и так называемых «утеклецов» – крестьян, уходивших от усиливавшегося феодального гнёта в Руси. Воеводы часто принимали беглых, закрывая глаза на их прошлое, так как людей, необходимых для строительства и обслуживания засек, не хватало.

В Окско-Сурском междуречье, рядом со старыми тюркскими и мордовскими сёлами, стали возникать новые, «монастырские» и «дворянские», селения русских людей. Часто в русские сёла подселяли крещёных «инородцев» и, наоборот, в туземных сёлах создавали русские диаспоры – для присмотра за построенными храмами и распространения русского влияния на «инородцев». Как правило, русские селения получали свои названия по именам владельцев или по каким-либо характерным местным признакам, но все эти названия объединяла одна особенность, которую подметил упоминаемый ранее В. Никонов.

Он показал, что к концу XVI в. образовалась своего рода «генеральная линия», отделявшая северную половину России, где в топонимах господствует топоформант – ово, – ов (Гремячево, Валтово, Чугуев, Темников и др.) и топоформант – ино (Надёжино, Алексин и др.), от южной половины, где господствует топоформант – ка (Дубровка, Покровка и др.).

Эта линия, совпадающая с самой первой засечной чертой, была до начала XVII в. тем рубежом, дальше которого не смели расселяться русские земледельцы из северных и центральных областей Руси, опасаясь кочевников. Потом, по мере продвижения России на юг в XVII–XVIII вв., в северной половине стали появляться русские топонимы, заканчивающиеся на – ка (Липовка, Ломовка и др.), создаваемые переселенцами из южных и юго-западных областей, уходившими на север от войн и безземелья.

Административные акты XVI в. сохранили имена многих основателей селений, существующих и поныне. Например, село Курылово основал служилый мурза Горностай Курулов, а мещерский казак Кутуз Тюлькин основал село Кутузово. Выходцы из Свияжска – братья Дементьевы, Хрипун и Надёжа, – основали посёлки Хрипуново и Надёжино. Резиденцией владетельного князя Дивея Мокшеева стало село Дивеево – ныне центр русского православия. В арзамасских «Поместных актах» также сохранились имена «служилых казаков», получивших имения в окрестностях Арзамаса. «Год 1559 по челобитью служилого татарина Ченея Енгильдеева учинить поместье в Арзамасском уезде за Шатковским лесом… дьякам ехать в Арзамасский уезд, в татарскую деревню Усть-Пилей (совр. Камкино – авт.) и отделить там арзамасским татарам Богдану Разбахтееву и другим старые их поместья и усады. Оставшиеся отдать арзамасским татарам Юзейке Исакову». Из этих актов известно, что, например, село Атингеево принадлежало мордвину Сенею Атингееву, а село Кильдюшево – мордвину Мокею Кильдюшову, село Ризоватово – служилому мурзе Кирдяну Ризоватову и др.

Нас не должна вводить в заблуждение указанная в актах как будто бы «национальность» владельца. В русском Средневековье самое пристальное внимание уделяли не национальности, а конфессиональной принадлежности. Этноним «татар» («татарин»), «мордвин», «чуваш», «русак» часто определял не этническую принадлежность, а вероисповедание. После установления в Золотой Орде в XIV в. ислама все ордынские феодалы, от карачи-беев до простых казаков, приняли ислам, и ислам стал на Руси называться «татарской верой», а его приверженцы – «татарами». В русских актах XVII в. зафиксированы «буртасы посопные татаровя», или «буртасские татаровя Ураз Багишев со товарищи». Здесь, несомненно, «буртас» означал этническую принадлежность, а «татаровя» (татары) – конфессиональную.

Принимавшие ислам чуваши, мажары, марийцы, мордва и др. «автоматически» становились для русских «татарами». Так же и православие называлось «русской верой», и все носители православия причислялись к «русским». Специфические языческие верования мордвы и чувашей, основанные на ветхозаветно-раввинистическом понимании мира, назывались на Руси «мордовской» и «чувашской» верами. Поэтому мурза, записанный в акте как «татарин», вполне мог оказаться этническим мордвином, а «мордвин» или «мордовский мурза» мог на самом деле быть мещеряком-мажаром, исповедовавшим «мордовскую веру». То же самое происходило с ними после крещения: они становились носителями «русской веры» – «урусами» («уразами»), а их потомки уже по определению считались «русскими»[63].

Возвращаясь к процессам заселения Окско-Сурского междуречья, следует отметить, что особенно охотно русские земледельцы занимали плодородные районы Межпьянья и бассейн реки Алатырь. Их манили местные чернозёмы, да так, что в XVII в. зафиксированы выселения оттуда местной мордвы, вытесняемой русской колонизацией.

С гораздо меньшим энтузиазмом заселяли русские землепашцы юго-западную часть междуречья – песчаные, покрытые густым лесом земли между Тёшей и Мокшей. Издавна здесь жили буртасы, мажары и мордва, использовавшие эти места, главным образом, для пушной охоты и бортничества, и даже построенные монастыри долго не могли привлечь сюда русских землепашцев. Первыми русскими, славянскими колонизаторами, заселившими в XVI в. левобережье Тёши и Велетьмы, были «вынужденные переселенцы» с берегов Волхова, высланные сюда после окончательного разгрома Иваном Грозным Новгорода Великого.

Великий Новгород долго не мог смириться с централизацией, проводимой Москвой. Дед Ивана Грозного – великий князь Иван III – во 2-й половине XV в. жестоко подавил восстание желавших независимости новгородцев. После чего выселил многих бунтовщиков на окраины тогдашней Руси. Через 100 лет после тех событий в Новгороде опять подняли голову «сепаратисты». Мелкие дворяне, горожане и «чёрные» люди не желали мириться с властью Москвы и были готовы отдаться «под руку» литовского государя, только бы не оставаться в зависимости от Московской Руси. В 1570 г. Иван Грозный жестоко покарал измену. Московиты заняли Новгород («пришёл Грозный царь со своими татары»), разграбили и сожгли его, а уцелевшее после страшного «поджара» и резни население вывели и расселили в недавно присоединённом Казанском царстве.

Особенно много приверженцев древнего «вечевого» строя было сослано в юго-западную часть Окско-Сурского междуречья – районы учреждённого позже Ардатовского уезда. Причём настолько много, что даже в конце XIX в. в выговоре жителей этих мест был слышен специфический «новгородский» диалект, схожий с диалектом жителей Русского Севера, освоенного, как известно, новгородцами[64]. Тогда, в 70-е гг. XVI в., появились в правобережье Нижней Оки и в бассейне Нижней Тёши названия, как перекликающиеся с новгородской топонимикой: Валтово, Волосово, Рогово, Валтырево и др., так и другие, абсолютно русские названия (Окулово, Поздняково, Покров, Гремячево).

Новгородцы принесли с собой в Приволжье не только диалект и топонимику, но и характерные черты, присущие ильменским жителям – первопроходцам, освоившим Русский Север. Храбрость, трудолюбие, предприимчивость, любовь к ремёслам, главным из которых было плотницкое искусство (недаром новгородцев в русских летописях называли «плотниками»). Что же касается диалекта, то действительно, жители Ардатовского уезда Нижегородской губернии, о-кали и у-кали (не «комар», а «кумар»), редуцировали гласные в конце слов (не «знает», а «знат», не «бывает», а «быват») и не различали в словах звуки (фонемы) «ч» и «ц» («пецка», «доцка» и тут же «чарь», «чепоцка»), а также сохранили твёрдое взрывное «г», в отличие от потомков южан-вятичей, произносивших «г» фрикативно (не «гулять», а «хулять»).

Однако не новгородцы стали причиной цокающего выговора жителей Западного Поволжья и не мордва. Цоканье распространено далеко за пределами указанного региона. Знаменитый В. Даль, указывая на широкое распространение цоканья в Ардатовском, Лукояновском, Арзамасском, Сергаческом и Княгининском уездах Нижегородской губернии, говорил, что ареал цоканья заходит в Тамбовскую губернию и за Шацк, его следы имеются и в междуречье Тёши и Оки.

Современные исследователи диалектов и говоров Центральной России следы цоканья находят почти по всей территории междуречья Оки и Клязьмы, от Коломны и Каширы до Мурома и Касимова, и дальше на юго-восток, от Средней и Нижней Оки, почти до верховьев Суры.

Данные территории издревле были заселены неславянскими народами, и особенности местной фонетики, такие как цоканье и отвердение шипящих «ж» и «ш» (не «тёща», а «тёшша», не «пущу», а «пушшу», не «глазищи», а «глазишши» и др.), невозможно объяснить влиянием древненовгородских и вообще древнерусских говоров. Эти особенности местной фонетики есть непосредственный след угро-тюркской (мажарской и буртасской) подосновы местных диалектов, полученной жителями указанных территорий от ассимилированной ими мещеры.

Цоканье, которое принесли из Приуралья древние угро-тюрки, передалось в говоры и диалекты населения, в этногенезе которого они приняли участие. Везде, где расселялись угро-тюрки, остался этот след. Цоканье широко распространено у сибирских татар, цокали и западные кипчаки, смешавшиеся с печенегами. Цоканье сохранилось и в диалектах современных татар-мишарей (мажарских потомков). При этом цокают мишари восточных районов расселения, чьи предки переселились туда из Мещеры в XV–XVII вв. Мишари западных районов расселения, попавшие с XV в. под влияние касимовских татар, цоканье утратили.

Таким образом, угро-тюрки, долгое время бывшие хозяевами Мещеры, передали особенности своей фонетики всем народам, населявшим Мещеру и приходившим в неё.

От угро-тюрок восприняли цоканье и мордовские племена, жившие в сфере их влияния. Цокали мокшане, терюхане, арзамасская мордва, русские потомки мордвы. Примечательно, что эрзяне, приходившие на жительство в Окско-Сурское междуречье из бассейнов Верхней Суры и Алатыря, в XVI–XVII вв. (алатырская и атяшевская мордва) говорили, не цокая, но многие русские слова, заимствованные ими у местного населения, произносили через «ц» (боцка, спицка и др.).

Таким образом, в основе русских говоров нашего края лежат средневековые русские диалекты Новгородской земли и Северо-Восточной Руси, на фонетику которых оказали сильнейшее влияние местные угро-тюркские (мещерские) диалекты.

Прибывшие в земли будущего Ардатовского уезда новгородцы стали устраиваться на новом месте жительства, рядом с местными аборигенами, постепенно усваивая от них непривычные русскому уху местные названия. Некоторые, наиболее труднопроизносимые, они видоизменяли в соответствии с русской фонетикой, другие снабжали русскими суффиксами, а большинство принимали без изменений, как и услышали. Саконы так и остались Саконами, а вот Выкса долгое время называлась на мордовский манер Выксунь. Поэтому мы сейчас и говорим не «выксовский» или «выксинский», а именно «выксунский». Название реки Тёши также было воспринято без изменений, хотя в Ивановской области подобное название превратилось в Теза, а на Русском Севере в Чёша.

То же и с Велетьмой. Её название осталось, на первый взгляд, неизменённым, хотя очень похожими по звучанию выглядят названия города Елатьма или речки Эльтма (восточнее Арзамаса), но здесь, вероятно, уже проблема поздней письменной фиксации топонимов.

Как бы там ни было, но с конца XVI в. и Тёша, и Велетьма, и другие реки междуречья становятся русскими реками. В тех селениях, где преобладало «туземное» население, названия посёлков долго сохраняли свой первозданный вид, практически до начала топографической фиксации, после которой названия уже не менялись. Например, Мотмос, Каврез, Виля, Тамболес, Липелей, Каркалей и др. остались в «неприкосновенности», а Алемасово, Мечасово, Ратманово и др. «получили» русский суффикс – ово.

Если изначально многие посёлки считались «деревнями» и «дачами» или «пустошами», то и названия их произносились в женском роде. Например, Кульбака. Другие меняли название в соответствии с родом, например: Каркалей стал Каркалеева деревня, а Туркужо – деревня Туркуша. Если это был чей-то бортный ухожай, или «починок», то название оставалось в мужском роде, как правило, по имени владельца (Мотмос, Тамболес и др.), при изменении статуса к нему прибавлялся русский суффикс. Например, бортный ухожай Втарес стал деревней Втаресской (Втарусской), а после постройки в ней церкви назвался село Вторусское.

Деревни и пустоши с постройкой в них церкви становились сёлами, и если слово «село» среднего рода, то и название приобретало средний род, несмотря на свою иноязычность. Ардатова деревня превратилась в село Ардатово, Вадоватова деревня стала называться село Водоватово. Другие деревни, став селом, обретали множественный статус (Каркалеи, Кулебаки, Демки, Туркуши, Ичалки и др.), распространённый в русской средневековой топонимической номенклатуре (Берёзки, Дубки, Весёлки, Пересёлки, Ямки и др.).

Сёла сохраняли в названиях средний род, пока не становились городами, меняя его на мужской. Село Ардатово стало город Ардатов. Арзамасово городище превратилось в город Арзамас (Выездная слобода стала селом Выездное).

Никаких других правил, кроме рода названия (село, река, город и др.), определяющих произношение и написание топонимов в XVI–XIX вв., в русском языке не было. Названия, особенно иноязычные, записывались, что называется, как Бог на душу положит, и порой одна описка чиновника решала, как будет называться то или иное село, на века. Многие сёла с нерусскими названиями имели второе название – по имени построенной в них церкви. И не всегда это название было в ходу у местных жителей – потомков тюрок и мордвы. Когда в XVII–XVIII вв. в крае началось широкое строительство церквей и стали появляться многочисленные «Богородские», «Благовещенки», «Преображенки», «Покровские», то местное население, хоть и крещёное, но во многом ещё не обрусевшее, сохраняло между собой старые названия.

Это состязание старого и нового продолжалось вплоть до конца XIX в., и где-то имена селений оставались старыми, а где-то менялись навсегда. Ардатово с 1629 г. называлось ещё и селом Знаменским (по имени церкви), но всё-таки осталось Ардатовым, а село Криуша уже с XVII в. было известно как Богородск и так им и осталось, а вот за селом Кузятово только в середине XIX в. закрепилось название Вознесенское.

По-настоящему геодезия и картография в России стали развиваться только с середины XVIII в. До этого карты русских земель заказывали иностранцам, а от них точности написания названий не требовали. И, соответственно, только где-то с конца XVIII в. топонимы стали фиксироваться на картах и документах в более-менее точном виде. Но строгие правила, регулирующие написание и склонение топонимов, были сформулированы лишь в начале XX в. по требованию военных топографов, потому что одной из причин поражения в Русско-японской войне была неточная транскрипция дальневосточных топонимов, вносившая путаницу в донесения. Вот тогда-то большинство названий и «застыло» в своём сегодняшнем виде.

После завоевания Поволжья Иван Грозный решил «прорубить окно в Европу» – выйти к Балтике. Начавшаяся в 1558 г. Ливонская война сначала складывалась в пользу России, но затем, после вмешательства на стороне Ливонского ордена Литвы, Польши, Дании и Швеции, царские полки стали терпеть поражение за поражением, и война получила затяжной и тяжёлый характер[65]. Как раз в этот период в Поволжье стали прибывать первые переселенцы из западнорусских областей, бежавшие от ужасов разразившейся бойни. Например, жители сёл Ярцево и Бежаново нынешнего Навашинского района связывают происхождение своих селений с этими беженцами.

Особенно осложнилось военное положение после того, как крымский царь Девлет-Гирей в 1571 г., разгромив армию, прикрывавшую Москву, прорвался к столице и сжёг город. Десятки тысяч москвичей были убиты или уведены в плен[66]. После этого погрома в стране разразился ужасный голод, а за ним пришла эпидемия чумы. В Поволжье немедленно заволновались «инородцы». Край впрямую не затронули неурожай и эпидемия, но ясак и поборы, а также «повинности» были увеличены в разы. К тому же они усугублялись бесчинствами царской администрации на местах. Воеводы и чиновники беспощадно обирали податное население, не отставали от них и местные феодалы.

Среди коренного населения Окско-Сурского междуречья началось брожение, многие снимались со своих мест и уходили на восток и юг, куда ещё не добралась алчная рука московских чиновников. Неспокойная ситуация усугублялась и черемисскими войнами, и другими вспышками недовольства, бушевавшими в Волго-Камье.

Никоновская летопись под 1583 г. сообщает: «Тридцать один год прошёл от покорения Казани, и окаянные бусурмане не захотели жить под государевою рукою, воздвигли рать, пленили много городов. Царь, видя их суровость, послал в Казань бояр и воевод с приказом пленить их. Но поганые, как звери дикие, сопротивлялись рати московской, побивали московских людей – то на станах, то на походах; бояре и воеводы не могли их усмирить».

Ухудшалось положение и «служилого» сословия, а также касимовских, мещерских и арзамасских казаков и мурз. «Командировки» в действующую армию становились всё длиннее и не позволяли заниматься своим хозяйством, к тому же земли местных «нехристей» и «бусурман» в их отсутствие, при попущении властей, всё чаще стали захватывать пришлые московские феодалы. Например, в 1595 г. царю били челом: «От Арзамасского уезда деревни Ивановы, мордва Девейка Кистанов сотоварищи на помещика пана Ульяна, а также на детей боярских Дмитрия и Григория Кологривовых, которые перелезли через межу и землю их перепахивают насильственно». Ширился захват «чёрных» земель, принадлежащих туземцам.

Многие татары и мещеряки стали искать такой службы, чтобы она проходила подальше от нового начальства, а многие стали оставлять службу и уходить на Волгу и на Дон, где переходили к вольной жизни, вливались в ряды вольного казачества. В 1588 г., через четыре года после смерти Ивана Грозного, закончилась страшным поражением Ливонская война. Разорённая страна выкачивала из своих восточных провинций всё что можно, и среди жителей Поволжья всё большую популярность набирали идеи избавления от московского владычества.