Критическое переосмысление советского прошлого сначала в отечественной публицистике периода перестройки, а затем и в историографии повлекло за собой выдвижение в качестве одной из первостепенных исследовательских проблем вопроса о путях развития нашей страны, альтернативных реализованным на том или ином этапе истории. При этом наблюдается такая взаимосвязь и взаимозависимость: чем масштабнее и сложнее были произошедшие перемены в развитии общества, чем выше оказывалась цена, заплаченная народом за них, тем с большими политизированностью и убежденностью в значении для теории и практики постсоветского переустройства России разворачиваются среди историков и прочих профессионалов обществознания споры не о том, что в реальности произошло, а о том, чего не было, но могло бы быть, если бы…

В истории советского общества едва ли не самые крупные и судьбоносные перемены приходятся на конец 1920-х – 1930-е гг. минувшего века, когда была в основном осуществлена не только коренная модернизация народного хозяйства, но и произошли адекватные ей перемены в социально-политической, культурной и других областях жизни народов Советского Союза. Объективные условия внешне– и внутриполитического характера, в которых решались все эти проблемы, были далеко не так просты и безоблачны, как это повелось считать в современной российской и зарубежной исторической литературе.

Цель предлагаемого вниманию слушателей модульного курса – попытаться разобраться в той части внутриполитической ситуации, которая была связана с противостоянием власти и оппозиционных ей сил на начальной стадии модернизационного процесса в СССР, датируемого концом 1920 – началом 1930-х гг. XX столетия, а конкретнее – временем первой советской пятилетки. При этом основное внимание будет сосредоточено на выяснении степени идейной сплоченности и, что особенно важно, партийно-политической организованности тех элементов отечественной общественности, которые противостояли режиму формирующейся личной власти Сталина и его окружения в качестве не столько легальной внутрипартийной, сколько нелегальной, но действующей в недрах советских органов государственного, административного и общественно-хозяйственного управления оппозиции.

Такой акцент вызван прежде всего тем, что в былой советской и современной отечественной историографии освещению борьбы внутри правящей большевистской партии придавалось и придаётся поныне большее значение, а противостояние общественных сил вне рамок этой борьбы исследуется явно недостаточно. Кроме того, крайне отрицательно влияла и продолжает влиять на решение интересующей нас проблемы ограниченность доступа исследователей к материалам судебно-следственных процессов по делам так называемых «антисоветских контрреволюционных организаций и группировок», именуемых Промпартией, Трудовой крестьянской партией, Союзным бюро меньшевиков, кооператорами и т. п. Вот почему дискуссии о том, были ли в реальности такие организации и группы, идут и поныне.

На материалах главным образом следствия по делу ЦК Трудовой крестьянской партии и некоторых документов сопутствующего плана пишущему эти строки уже приходилось высказывать свое мнение на сей счет. Но вышедший вскоре двухтомный сборник документов, выборочно отражающий следственное дело Союзного бюро меньшевиков, где составитель и автор вводной статьи А. Л. Литвин однозначно заявляет, что «все приводимые обвинительные данные и утверждения в протоколах допросов либо фальсифицированы следователями, либо являются плодом их целенаправленного воображения», вынуждает нас вновь, правда теперь уже в основном применительно к делу так называемого «Союзного бюро меньшевиков», рассмотреть соотношение мифологии и действительности в вопросе противостояния власти и оппозиции в СССР конца 1920-х – начала 1930-х гг.

Проведённое ранее сопоставление ставших доступными для исследователей извлечений из следственных дел Н. Д. Кондратьева, А. В. и С. К. Чаяновых, Л. Н. Литошенко и других обвиняемых с документами, объективность информации в которых несомненна, позволило заключить, что показания допрашиваемых не являлись от начала до конца вынужденными самооговорами, а представляют собой хотя и весьма противоречивый, но в то же время и необходимый исторический источник, чью степень достоверности определить вполне возможно.

Не менее перспективным в том же плане является изучение материалов следствия в сопоставлении с письмами Сталина В. М. Молотову, в которых проблемам следствия по делу «контрреволюционной трудовой крестьянской партии и группировок Суханова – Громана», позднее разграниченного как минимум на три взаимосвязанных судебных процесса, уделялось серьёзное внимание. Оно показывает, что Сталин зорко следил за ходом следствия по протоколам допросов и в определённой степени направлял его. Однако с легкой руки публикаторов писем в советской литературе стало расхожим мнение о том, что именно он разрабатывал сценарий процессов, писал их «ноты», не только был идеологом процессов 1930–1932 гг., но и оперативно руководил ими, а также придумывал «показания», которые следовало получить у арестованных. Нынешнее состояние источниковой базы, доступной для беспристрастного (а не заданного) освещения, не позволяет определить, чего в цитированных оценках роли «вождя народов» больше – исследовательской объективности или дани сиюминутной политической конъюнктуре.

По вопросу же о том, существовали ли в эти годы оппозиционные по отношению к тогдашнему режиму политические организации в стране, положение с источниками несколько лучшее. Помимо следственных материалов ОГПУ весьма существенную информацию содержат органически вошедшие в научный оборот труды так называемых «невозвращенцев», в особенности хорошо известные современному читателю работы Н. Валентинова (Вольского) «Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина» и «Наследники Ленина».

Более того, фонды русского исторического архива в Праге, созданного отечественными эмигрантами первой постреволюционной волны, сохранили для нас поистине уникальные материалы частной переписки, в которых они обменивались информацией о событиях на родине, получаемой по разным каналам, обсуждали самые злободневные вопросы как внутриполитического, так и внешнеполитического положения СССР, в том числе репрессии ОГПУ против интеллигенции, «показательные» судебные процессы над ее отдельными группами. Некоторые из эмигрантов (Б. Д. Бруцкус, Е. Д. Кускова, П. А. Сорокин) активно участвовали в организации протеста выдающихся западных ученых и деятелей культуры против большевистского произвола в отношении своих российских коллег.

Из работ Н. Валентинова отечественные историки впервые узнали о существовании в Москве с конца 1922 г. по середину 1927 г. интеллигентского нелегального кружка меньшевиков, нареченного ими самими «Лигой объективных наблюдателей». Для ранненэповской Москвы такой кружок не являлся чем-то из ряда вон выходящим. «Были ли еще другие кружки, подобные нашему?» – спрашивал Н. Валентинов и отвечал: «Кажется, были – один эсдековский, другой – кадетский». Нечто подобное констатировал и побывавший летом 1925 г. в Москве Н. В. Устрялов. Рассказывая о своих московских впечатлениях, он подчёркивал, что «общественное сознание ушло в маленькие домашние кружки, где за чаем ведутся долгие беседы о сегодняшнем дне, о завтрашнем, о будущей России, о русской культуре, о Европе, американизме и т. д. И за этими беседами услышишь и вдумчивые анализы, и полёты изящной фантазии и философии пережитого, и зачатки каких-то грядущих идеологий». Не только по срокам существования, но по персональному составу его наиболее активных участников (В. Г. Громан, Н. Н. Суханов) и, что особенно важно, по идейным установкам, изложенным в коллективно разработанном меморандуме «Судьба основных идей октябрьской революции», «Лигу объективных наблюдателей» можно считать (разумеется, с известной долей условности) своеобразной предтечей другого подпольного сообщества интеллигентов-меньшевиков, которое по следственному делу спецслужб того времени сначала значилось группировкой Суханова – Громана, а в конечном счете на судебном процессе, состоявшемся весной 1931 г., фигурировало как дело по так называемому «Союзному бюро меньшевиков».

Никаких упоминаний преемственности между Лигой наблюдателей и меньшевистскими объединениями последующих лет в публикациях Н. Валентинова нет. Не названы им и те участники Лиги, которые к моменту издания работ могли быть еще живы. Последнее автор объяснял страхом повредить им. Думается, что по той же причине он воздержался указывать и на генетическую связь Лиги наблюдателей с группировкой Суханова – Громана.

Более доверительно высказывался по этим вопросам Н. Валентинов после того, как он стал в 1930 г. невозвращенцем, в письмах своей старой знакомой, видной публицистке-эмигрантке, представительнице русского политического масонства Е. Д. Кусковой, в чьем семейном фонде Русского исторического архива в Праге (ныне так называемой «Пражской коллекции» ГАРФ), фонде ее и мужа, профессора С. Н. Прокоповича, сохранились чрезвычайно интересные документы. Первые сведения на сей счет содержит письмо, написанное 2 июля (без указания года, но, судя по тексту, не ранее 1931 г.). «То, что произошло с Громаном и другими, до сих пор не дает мне покоя, – вспоминал Валентинов. – Во время этого процесса я абсолютно спать не мог – дошёл до такой точки, что прямо хоть отправляйте в психиатрическую больницу. Ведь до моего отъезда за границу – в самом конце декабря 1928 г. – все эти «заседания» происходили у меня! Ведь всех этих людей я постоянно видел, знал, что они думают, и вдруг… Покаяние с таким унижением… Ужас в том, что очень большое количество лиц вело себя на допросах более чем скверно, но ужаснее то, что вся среда будущих арестованных уже с начала 1927 г. кишела тайными сотрудниками ГПУ. Только здесь, например, я узнал, что один очень милый профессор, который часто приходил ко мне в редакцию и с которым я, не стесняясь, болтал, как и другие, просто «сексот» – секретный сотрудник… Среди моих знакомых абсолютно нет ни одного, кто не был бы арестован: от Букшпана до Кафенгауза – все».

В цитированном отрывке обращают на себя внимание два момента. Во-первых, из контекста письма можно заключить, что хотя в нем в качестве подвергшихся репрессиям упоминаются исключительно участники бывшей «Лиги наблюдателей» (В. Г. Громан, Л. Б. Кафенгауз, Я. М. Букшпан, Э. Л. Гуревич (Смирнов), П. Н. Малянтович), но коль скоро речь идет о «всех этих заседаниях», которые до самого конца 1928 г. происходили у Валентинова, имеются в виду не встречи участников Лиги, прекратившиеся еще в 1927 г., а «всех тех людей», что оказались на скамье подсудимых в открытом процессе по делу более поздней «Контрреволюционной организации меньшевиков». К этой организации до своего отъезда за рубеж имел касательство и сам автор письма, хотя его в числе лиц, причастных к ней, на процессе не фигурировало. Одинаково уничижительно характеризуя не только в письмах, но и в своих позднейших книгах поведение на процессе своих товарищей, в особенности В. Г. Громана, корреспондент Кусковой, тем не менее, справедливости ради отмечал, что последний все-таки «на суде ни слова не произнес о «Лиге наблюдателей».

Кстати, точно также вел себя в отношении Лиги и другой главный обвиняемый – Н. Н. Суханов. А П. Н. Малянтович, значившийся в числе лиц, привлечённых к процессу, на допросе 23 апреля 1931 г. наряду с этим не только не признал себя виновным в принадлежности к нелегальной меньшевистской организации, но и заявил, что «даже о существовании ее не знал».

Спрашивается, почему, давая столь детальные показания о своей деятельности в составе позднейшей «контрреволюционной организации меньшевиков», Громан и Суханов ни словом не обмолвились о «Лиге наблюдателей»? Ответить на этот вопрос помогает сюжет о «сексотах», затронутый в приведённом фрагменте письма Н. Валентинова. Исследователи, считающие Трудовую крестьянскую партию, Промпартию, нелегальные организации бывших меньшевиков, эсеров, а также связанных с ними кооператоров типа Н. В. Некрасова и П. А. Садырина мифами ОГПУ, обосновывают эту версию главным образом самооговорами, которые выбивались заплечных дел мастерами этого ведомства у обвиняемых. При этом они почему-то забывают, что «сексотовская» информация, которой располагали чекисты, существенно упрощала процедуру получения признаний у многих арестованных. Мифы, былые и современные, сопровождающие трагическую тему политических репрессий советского прошлого, только тогда уступят свое место исторической правде, когда исследователи получат доступ ко всем документам того времени, в том числе и к делам надзорного производства спецслужб, и когда тема эта перестанет служить полем для сведения счетов – межличностных, групповых, классовых, конфессиональных, национальных и иных.

Однако вернемся к цитированному письму Н. Валентинова Е. Д. Кусковой. Наряду с отмеченными в нем нашёл отражение сюжет, касающийся связи оппозиционно настроенных внутренних сил страны с российскими эмигрантами, их политическими организациями, связи, квалифицировавшейся в те годы в качестве едва ли не самого тяжкого политического преступления. «Последние несколько месяцев я до позднего часа, – сетовал автор письма адресату, – сижу только за писанием книжки о пятилетке – современной экономике. Ведь я, – переходил он от жалоб к саморекламе, – что называется, от Адама знаю эту самую пятилетку – ни одного заседания ВСНХ и Госплана я не пропустил в Москве, когда обсуждалось все, что сюда относится. И для характеристики ее эволюции и вырождения в современную пятилетку я располагаю материалами, прямо доставленными оттуда. Жалко, что некоторые материалы нельзя опубликовать, не выдавая этим тех, кто их мне сообщил».

Факт, упомянутый корреспондентом Кусковой, весьма показателен. Если невозвращенец-одиночка без должного заработка, буквально перебивающийся случайными литературными заработками, на свой страх и риск устанавливает быстро контакты со своими бывшими сослуживцами в «советских верхах» и получает от них по соответствующему каналу связи в данном случае планово-экономические материалы конфиденциального характера, а затем, судя по дальнейшей переписке, и регулярную информацию о событиях на родине, то для российских эмигрантских групп, и тем более таких экономически мощных организаций, как Российский финансово-промышленный и торговый союз (Торгпром), Союз земств и городов (Земгор), межпартийные российские республиканско-демократические объединение и союз (РДО и РДС) и многочисленные нелегальные масонские ложи, установить и поддерживать те или иные связи с оппозиционно настроенными кругами интеллигенции и их объединениями в СССР было задачей менее сложной. Наличие таких связей, что инкриминировалось осужденным по делу Союзного бюро меньшевиков, Промпартии, а также Трудовой крестьянской партии, в наше время огульно объявляется чекистскими мифологемами. Факты, если не целиком опровергающие, то существенно корректирующие такую трактовку, замалчиваются и в расчет не принимаются. Сошлемся хотя бы на некоторые из них.

Посол Чехословакии в СССР Иожеф Гирса в своем дневнике тех лет, источнике, обстоятельно изученном нашим санкт-петербургским коллегой В. А. Шишкиным, писал, что из доступных источников он узнал, что большинство арестованных по делу ТКП и группировки Суханова – Громана «находилось в связи с заграничными эсеровскими организациями», хотя тут же оговаривался: они не могли быть публично обвинены, так как «настроены преданно к Советской власти и разделяют социалистические убеждения».

Хорошо известно, что Заграничная организация меньшевиков направила в СССР в 1927 г. свою представительницу Е. Л. Бройдо, а через год – сотрудника «Социалистического вестника» М. А. Броунштейна, но они вскоре были арестованы ОПТУ, хотя на процессе 1931 г. не появились. Несколько участников меньшевистского процесса показали, что приезжал в Москву и один из лидеров II Интернационала Р. А. Абрамович, но он и его коллеги за рубежом категорически отрицали это. Возможно, что тут фигурировал двойник видного меньшевика или «подсадная утка ОГПУ». Аналогичное задание от лидера заграничной «Трудовой крестьянской партии» С. С. Маслова получила работница Академии наук Воленс, которой удалось выйти на Н. Д. Кондратьева и П. Т. Саломатова, однако и ее вскоре постигла та же участь.

Кроме того, для связи с эмигрантскими организациями на Западе использовались, если верить показаниям арестованных, сотрудники иностранных посольств – германского (О. Аухаген) и датского (А. Кофод), а также корреспонденты западных газет, аккредитованных в Москве. Не исключено, что эти «связники» одновременно выполняли задания западных спецслужб, тем более что рисковали они в данном случае немногим: самое худшее – быть выдворенными из нашей страны, как это, по всей вероятности, и случилось, когда выявились их регулярные контакты с арестованными по делу той же Трудовой крестьянской партии.

Но контакты арестованных с представителями западных стран следствие интересовали в меньшей степени, чем их же связь с внутрипартийной оппозицией в лице так называемого «правого уклона» в ВКП(б). Что касается последней связи, то приказ выявить ее действительный масштаб и эффективность дал сам Генсек, как только он познакомился с первыми показаниями по этому вопросу, Н. Д. Кондратьевым, В. Г. Громаном, Н. П. Макаровым.

Идейную не столько связь, сколько зависимость лидеров правого уклона в ВКП(б) от теоретиков-экономистов Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова, Л. М. Юровского и других, арестованных летом 1930 г. нам уже доводилось доказывать на материалах дела ЦК ТКП, но прямую организационную связь с представителями правых уклонистов Кондратьев, Чаянов и их «подельники» на допросах отрицали, хотя в неоформленном виде, на уровне индивидуальных контактов, она, если верить протоколам следствия, очевидно, существовала. В данной связи представляется не случайным тот факт, что отдельные узники (С. К. Чаянов, А. В. Тейтель) на следствии признавали: надежды и практические действия ячеек ТКП были направлены на то, чтобы, используя свое положение спецов в соответствующих Наркоматах и иных советских учреждениях, реализовывать тактику обволакивания верхушки правых уклонистов в расчёте на то, чтобы их руками свалить режим личной власти Сталина и его окружения.

Возникает вопрос, а наблюдалось ли что-либо подобное во взглядах и реальной деятельности бывших меньшевиков и прочих лиц, привлеченных к процессу 1931 г.? Прежде всего, что дают по этому вопросу документы следствия? Тот факт, что такие одаренные экономисты-теоретики, как В. Т. Громан, A. M. Гинзбург, И. И. Рубин, являлись своеобразными генераторами идей, которые брали на вооружение лидеры правого уклона, признавали многие из участников меньшевистского процесса и, прежде всего, сами эти лица, занимавшие важные посты в центральных хозяйственных ведомствах – Госплане, ВСНХ, а также отдельных отраслевых наркоматах. «Тот анализ народно-хозяйственных процессов, который содержался в составленных под моим руководством конъюнктурных обзорах, хотя они и не шли так далеко, как конъюнктурные обзоры НКФ (Наркомфина – Э. Щ.), руководимые Кондратьевым, все же должны быть признаны одним из источников, питавших ту идеологию, которая позволила хотя бы на миг появиться такому лозунгу («Обогащайтесь!» – Э. Щ.) в части партии пролетарской революции», – отмечал на допросе 2 сентября 1930 г. В. Г. Громан. Он же, со слов Кондратьева, читавшего протоколы апрельского Пленума ЦК ВКП(б) (а тот, в свою очередь, получал их от бывшего Наркома земледелия А. П. Смирнова и заместителя последнего, И. А. Теодоровича), на первом своем допросе поведал, что «на этом пленуме Сталин во время речи Рыкова бросил реплику, что «его слова (то есть Рыкова – Э. Щ.) – это мудрость от Громана, который не марксист и не наш».

Несколько позже сам Громан на одном из допросов категорично заявлял: «Я и Базаров, следуя А. А. Богданову, являемся действительными авторами выдвинутой Н. И. Бухариным теории равнения на узкие места». «При обсуждении “Заметок экономиста” Бухарина ряд участников группировки… – показал 30 сентября 1930 г. Б. А. Гухман, – указывали, что это, по существу, в основном повторяет высказывавшиеся Громаном и Базаровым взгляды в течение продолжительного отрезка времени…».

О том, что идейное влияние влекло за собой воздействие организационно-политическое, свидетельствовали показания того же В. Г. Громана, В. В. Шера и И. И. Рубина о тактике так называемого «обволакивания», которая применялась по отношению к деятелям правого уклона в ВКП(б) и другим «мягким» коммунистам. Конкретизируя практику проведения такого тактического приёма в Госбанке, где он одно время работал, В. В. Шер подробно изложил методику и результаты обволакивания по отношению к директору кредитной группы, ведавшей кредитованием кооперации, коммунисту Ф. Н. Кузякину и члену правления банка, тоже коммунисту, А. И. Морину. Третий описанный случай он относит к директору института Маркса и Энгельса Д. Б. Рязанову: «Меньшевик Рубин, меньшевик Череванин, бывший друг (а по сведениям И. И. Шитца – и родственник) Рязанова Э. Л. Гуревич-Смирнов (являющийся отцом второй жены А. В. Чаянова – Э. М.) – все оказывали свою долю влияния на Рязанова, “обволакивали” его, всемерно затушевывая в то же время перед ним, что он является каким-то объектом воздействия, а, наоборот, делая вид, что все поддаются его, Рязанова, воздействию, находятся под его влиянием». Еще более детально описал этот же случай И. И. Рубин, заметивший при этом, что «так называемое “обволакивание” коммунистов, ответственных работников или руководителей учреждения окружающими меньшевиками, сторонниками других партий или беспартийными, враждебно относящимися к Советской власти, – факт весьма распространённый в наших учреждениях».

Следует подчеркнуть, что подобную тактику борьбы за власть с самодержавием успешно использовало российское масонство. «Масонский след» просматривался не только в тактике, но и в организационной структуре, кадрово-политическом составе меньшевистских, равно как и других группировок интеллигенции того времени. Их низовые ячейки по численности членов, соподчиненности, сочетанию в своих рядах людей близкой партийно-политической ориентации имели много общего с ложами российских «вольных каменщиков» пред– и постреволюционной поры. Едва ли случайно и то, что среди руководителей меньшевистского объединения находились лица, причастные по крайней мере в недавнем прошлом к этому движению: В. В. Громан, Н. Н. Суханов; в так называемой «Промпартии» – П. А. Пальчинский, Н. К. фон Мекк; ТКП – Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов; в кругу кооператоров – Н. В. Некрасов и другие.

Усилению влияния масонства в рядах антибольшевистски настроенной старой интеллигенции в СССР способствовали ее связи с российской эмиграцией, в среде которой причастность к братству «вольных каменщиков» приобрела в условиях экономического кризиса конца 1920 – начала 1930-х гг., поразившего страны Запада, поистине жизненно важное значение. «Есть счастливчики-эмигранты, которые даже в это тяжёлое время живут припеваючи, – жаловался Н. Валентинов в очередном письме Кусковой, очевидно еще не ведая о давней приверженности адресата к масонскому сообществу политической направленности. – Но для этого нужно принадлежать к какому-нибудь масонскому ордену в виде Российской социал-демократической партии. Это вообще замечательное учреждение. От имени этой фикции Дан и Абрамович имеют разные посты, а другие благодаря марке этого ордена имеют работу. Этот орден есть, так сказать, организация помощи и взаимопомощи. Например, Югов и его жена благодаря этому ордену, которому очень покровительствовал Блюм в дни его могущества, имеют весьма прилично оплачиваемую работу в одном французском издательстве… Другие лица с помощью того же ордена извлекают другие выгоды. В общем, все входящие и близко стоящие к ордену живут неплохо. А Вы скажете: завидует человек! Нет, я только констатирую факт. Нужно уметь создавать и входить в такие ордена. Около пролетариата этих орденов понастроили уйму, и строителям их неплохо живется…».

После вынужденного экскурса в меньшевистско-масонские взаимосвязи завершим начатый разбор тактических вопросов, как они представлялись политическим противникам сталинско-большевистской диктатуры.

Тактика «обволакивания» большевистского режима со ставкой на правых уклонистов с тем, чтобы руками последних отстранить Сталина и его единомышленников от власти, находилась на вооружении не только у сил более или менее организованной внутренней оппозиции, но и у значительной части российской эмиграции либерально-демократической и умеренно-социалистической ориентации вплоть до середины 1930-х гг.

О том, что либерально-демократически настроенные элементы российской эмиграции конца 1920 – начала 1930-х гг. стояли именно на позициях эволюционного изживания режима сталинско-большевистской диктатуры, автору этих строк уже доводилось писать и публиковать некоторые документы.

Изучение писем Валентинова Кусковой дает возможность показать, что думал он по данному вопросу и о чем говорят размышления этого официально никем не аккредитованного политического обозревателя, не только досконально знающего реальное положение в народном хозяйстве СССР 1920-х гг., но владеющего серьёзной информацией по тем же проблемам применительно к последующему периоду – почти до непосредственного начала Второй мировой войны.

Взвешивая шансы осуществления в противовес сталинской форсированной модернизации народного хозяйства страны альтернативы – насильственного ниспровержения существующей в СССР власти, за что ратовали многие эмигрантские организации, Н. Валентинов категорически отрицал и тот и другой способ решения проблемы. «Мне кажется, – сообщал он в письме, которое можно условно датировать не ранее чем началом декабря 1932 г., – что нельзя все-таки полагать: или анархия, или по-прежнему остаются “они”. Именно потому, что я не хочу анархии, я не хочу революции…, но события последних месяцев показывают…, что открываются пути третьей комбинации – для эволюции. Что идеи правых коммунистов победят и уже отчасти победили (ширпотреб, льготы кустарям) – это для меня несомненно. И от этого будет уже стране легче, но я-то хочу не победы только правокоммунистических идей, а победы правокоммунистических людей».

«Это условие может показаться несерьёзным, – продолжал развивать он мысль об эволюционном пути развития страны, – а между тем оно исключительно важно. Я много раз, будучи еще там, стремился разобраться, какая разница между Сталиным, Молотовым, с одной стороны, Рыковым и Томским – с другой. И, разбираясь, я всегда приходил к тому, сознаюсь, малоубедительному и малоизвестному элементу – к психологии.

Дантон и Робеспьер. В чем различие? Прежде всего – в психологии. Большевики и меньшевики до революции. В чем различие? В программах, в параграфе № 2 о члене партии? Конечно, нет. В психологии. Между сталинцами и правыми коммунистами то же различие – в психологии, прежде всего в психологии.

Сейчас для правокоммунистической психологии в СССР почва вполне утрамбована – а это «двери». В 1929, 1930 и даже в 1931 гг. у правых коммунистов совсем не было опоры в стране. А в 1932 г. сразу изо всех пор попёр «оппортунист», «правый коммунист», а это сильно подрезает корни для того спрута, который в виде государственной религии – сталинизма (варварской, ультраварварской религии) охватил своими щупальцами страну…

Недавно возвратившийся из России наблюдательный немец (Kleinow) пришёл к твёрдому убеждению, что выветривание сталинизма идет такими быстрыми шагами, что через три-четыре года от него ничего не останется. Три-четыре года? А из прошлого своего посещения России, в конце 1929 г., тот же немец вынес впечатление, что «царствию» сталинизма не будет конца. Словом, ждать».

Сопоставляя рассуждения Н. Валентинова с тем, что говорили участники не только меньшевистского процесса 1931 г., но и показывали на допросах арестованные по делу так называемой «Трудовой крестьянской партии», нетрудно установить то основное, что их сроднило, – ставка на постепенное изживание сталинско-большевистского режима с использованием правого уклона ВКП(б) в качестве силы, которая призвана была сыграть при этом решающую роль.

Родство это не случайно. У него одна и та же социально-экономическая почва, одинаковые исторические корни. Почвой для него являлось недовольство старой отечественной научной и служилой в советских и хозяйственных органах государственного управления интеллигенции курсом Сталина и его окружения на отказ от НЭПа и осуществление форсированной модернизации народного хозяйства страны, а исторические корни уходили в непрекращающиеся с момента захвата большевиками власти поиски интеллигенцией соответствующих форм своей организации, разработку программных установок и тактики, рассчитанной главным образом на эволюционный перевод страны на рельсы либерально-демократического развития.

Хотя Валентинов представляет все, что здесь воспроизведено, как результат своих собственных раздумий, он не скрывает того, что к мысли о целесообразности и необходимости в борьбе со Сталиным и его окружением опереться на правое крыло правящей партии он пришёл, «будучи еще там», в СССР. Едва ли ошибемся, если добавим, что так думал не один Валентинов, так или почти так размышляли его друзья и коллеги по тем нелегальным «заседаниям», что упоминались в первом письме Кусковой. Фигуру умолчания по данному вопросу он избрал, очевидно, из предосторожности: информацию подобного рода надлежало передавать устно, пользуясь надёжной оказией, надёжными посредниками.

Параллельно с внутрироссийскими антибольшевистскими группировками интеллигенции аналогичную стратегию и тактику определили для себя либерально-демократические круги заграничной российской диаспоры во главе с П. Н. Милюковым, Б. А. Бахметевым, Б. Д. Бруцкусом, семьёй С. Н. Прокоповича-Кусковой и другими.

Перекрестный анализ следственных материалов по делу так называемого «Союзного бюро РСДРП» и той информации, которая содержится в письмах Н. Валентинова по данному вопросу, убеждает в том, что среди активных идейных противников сталинско-большевистского режима в конце 1920 – начале 1930-х гг. наблюдался процесс организационного сплочения бывших меньшевиков и близких к ним бундовцев, внефракционных социал-демократов, социалистов-сионистов и т. п. Одновременно восстанавливались их связи с Заграничной делегацией РСДРП и намечались контакты с другими оппозиционными группировками внутри СССР, тоже постепенно оформлявшимися в партийно-политические объединения – Промпартию и ТКП.

Беспристрастный критический разбор документального материала, который собран в двухтомнике «Меньшевистский процесс 1931 г.», в опубликованных протоколах допросов Б. О. Богданова, Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова, Н. В. Некрасова и других, а также в позднейших авторитетных свидетельствах участников названных объединений – Н. Ясного и Т. Малахова, хочется надеяться, будет все же осуществлён.

Это, в свою очередь, приблизит нас к постижению исторической правды во всей ее многогранности и противоречивости.