Переосмысление советского прошлого в современной отечественной историографии придало проблеме путей развития нашей страны, альтернативных тем, что имели место в действительности, повышенную актуальность. При этом особенно бросается в глаза следующая взаимосвязь и взаимозависимость: чем масштабнее и противоречивее являлись реально произошедшие перемены в общественном развитии страны, чем выше оказалась цена, заплаченная народом за них, тем с большей остротой и убежденностью в значимости для теории и практики постсоветского обустройства России, обернувшегося новой всенародной бедой, которой ныне не видно конца, развертываются среди историков, экономистов, социологов и иных специалистов в области обществознания споры вокруг вопроса не о том, что произошло в постреволюционном прошлом нашего отечества, а о том, «чего не было, но могло бы быть, если бы…»

Модернизация народного хозяйства в целом и сельского хозяйства в особенности, обошедшаяся стране, ее народу наиболее дорого, представляет для подобного рода научных дебатов едва ли не самую обильную пищу. Вот почему на гребне второй реабилитационной волны, порождённой так называемой «перестройкой», с подачи современных западных советологов (М. Левина, Т. Шанина, С. Коэна и других) в отечественной исторической литературе стало модным противопоставлять «революции сверху» (как назвал форсированную насильственную коллективизацию крестьянских хозяйств ее крестный отец, И. В. Сталин) в качестве альтернатив варианты решения проблемы модернизации аграрной сферы народного хозяйства СССР, выдвигаемые лидером и основным глашатаем правого уклона в ВКП(б) Н. Бухариным, с одной стороны, и выдающимся представителем организационно-производственного направления отечественной аграрно-экономической мысли, видным теоретиком и практиком российской сельскохозяйственной кооперации А. В. Чаяновым – с другой.

При этом обе названные альтернативы рассматриваются, чаще всего не только как близкие по своей сущности, но и как связанные генетически, поскольку признается, что первая вобрала в себя если не все, то многие основополагающие идеи второй. В то же время при их анализе внимание акцентируется на научно-теоретическом содержании концепций Н. И. Бухарина и А. В. Чаянова и, к сожалению, почти ничего не говорится о том, каковы были конкретно-исторические (объективного и субъективного плана) условия для практического воплощения их основных установок.

Наряду с названными альтернативами обсуждается и выдвинутая американскими историками Г. Хантером, Я. Ширнером возможность поступательного развития сельского хозяйства СССР на основе сложившихся в аграрной сфере страны нэповского времени тенденциях. Аналогичную точку зрения разделяют и некоторые отечественные исследователи (Л. И. Бородкин, М. А. Свищев и другие).

Задачей настоящей публикации является не только восполнить имеющийся в современной историографии пробел, но и постараться сквозь призму идейно-политического противоборства власти и оппозиции по вопросам реконструкции советской деревни в конце 1920-х – начале 1930-х гг. определить, сколь весомы оказались шансы на осуществление в противовес коллективизации по-сталински у концепций, которые выдвинули и отстаивали внутри верхушки правящей партии лидеры правых уклонистов Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и М. П. Томский, а в среде беспартийной научной интеллигенции, обречённой при коммунистической диктатуре в лучшем случае играть роль суперкомпетентных, но безвластных «замов» при недостаточно компетентных, но всевластных большевистских «самах» партийно-государственного управленческого аппарата – такие выдающиеся представители отечественной аграрно-экономической мысли, как Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов и их соратники.

В этих целях наряду с извлечениями из трудов разработчиков интересующих нас концепций будут использованы материалы следствия по делу Центрального комитета Трудовой крестьянской партии (ТКП), открытых судебных процессов по делам Промпартии, Союзного бюро меньшевиков, а также документы Пражской коллекции Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), сведения, почерпнутые из периодики, эпистолярного наследия и иной творческой продукции активных деятелей российского зарубежья той поры.

Столь разнообразный корпус источников не только позволяет существенно расширить информационное поле для более предметного освещения интересующих нас вопросов, но и при сопоставительном анализе малоизвестных документов проливает новый свет как на проблему альтернатив сталинской «революции сверху», так и на запутанные в современной историографии страницы истории взаимоотношений власти и оппозиции на почве модернизации советской деревни.

Как уже отмечалось, в рядах большевистской партии сталинской ставке на «революцию сверху» в качестве более безболезненного варианта решения проблемы «социалистической модернизации» деревни противостояли взгляды правых уклонистов, которые в современной литературе именуются «бухаринской альтернативой». После своей реабилитации в 1988 г. Н. И. Бухарин предстал перед отечественным читателем как один из последовательных проводников ленинских взглядов на кооперацию, через которую мелкие частные хозяйства, в том числе и зажиточные, кулацкие, по его образному выражению, должны «врастать в социализм».

Вместе с тем появились и мнения о том, что он будто бы «разработал свой план кооперативного развития деревни», во многом перекликающийся со статьей В. И. Ленина «О кооперации» (1923) и книгой А. В. Чаянова «Основные идеи и формы организации сельскохозяйственной кооперации» (1919).

Воспроизведенное суждение отнюдь не бесспорно. Сам факт, что бухаринские взгляды на сельскохозяйственную кооперацию как на столбовую дорогу крестьян к социализму в чем-то корреспондировались с кооперативной теорией А. В. Чаянова и даже базировались на этой теории, а в еще большей степени с поздними высказываниями В. И. Ленина по данному вопросу, еще не означает, что между воззрениями первого и второго, с одной стороны, и третьего – с другой, можно ставить знак равенства. Если считавшие себя последовательными марксистами вождь большевиков Ленин и «любимец» их партии Бухарин в основном одинаково смотрели на роль кооперации в деле «социалистической реконструкции» деревни, то принципиально по-другому подходил к решению вопроса о судьбах трудового крестьянского хозяйства на путях своеобразной самоколлективизации автор антибольшевистской повести-памфлета «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» А. В. Чаянов.

Вот почему нельзя не согласиться с В. В. Кабановым, который полагает, что находить одно лишь сходство во взглядах Чаянова и Бухарина (а, от себя заметим, равно и Ленина) – занятие весьма рискованное, поскольку за обнаруженными элементами совпадения есть опасность не увидеть коренных различий. А именно: такого рода некорректность допускает В. П. Данилов в своей статье о «бухаринской альтернативе», заявивший, «что в целом процесс кооперирования крестьянских хозяйств, как он характеризуется в произведениях Бухарина, вобрал в себя основные положения концепции “кооперативной коллективизации”, разработанной А. В. Чаяновым».

Чтобы лучше понять существо имеющей здесь место ошибки, достаточно задуматься над тем, а что такое «основные положения» чаяновской концепции модернизации деревни на путях «кооперативной коллективизации». Назовём те из них, по которым у Чаянова и Бухарина (как, впрочем, и у Ленина) были диаметрально противоположные суждения. Во-первых, Чаянов считал естественным и в то же время едва ли не первостепенным условием нормального функционирования кооперации наличие рынка, товарно-денежных отношений, тогда как Бухариным (вслед за Лениным) рынок рассматривался в качестве временного явления, допускаемого только на протяжении переходного от капитализма к социализму периода. А во-вторых (и это особенно важно учитывать), Ленин и Бухарин мыслили социалистическое кооперирование деревни исключительно в условиях диктатуры пролетариата. Что же касается Чаянова, то он, а также Н. Д. Кондратьев и другие наши выдающиеся экономисты-аграрники, причастные к делу о так называемой «Трудовой крестьянской партии», подлинные успехи кооперирования отечественной деревни напрямую связывали с демократическими правопорядками, которые должны прийти на смену диктаторскому режиму большевиков.

Коммунистические адепты от науки обвиняли А. В. Чаянова и его сторонников в неонароднической идеализации индивидуального крестьянского хозяйства, в стремлении увековечить его. Отводя эти и им подобные наветы, ученый в своей работе «Оптимальные размеры сельскохозяйственных предприятий» писал: «По нашему глубокому убеждению, идеальным аппаратом сельскохозяйственного производства является совсем не крупная латифундия и не индивидуальное крестьянское хозяйство, а новый тип хозяйственной организации, в которой организационный план расщеплен на ряд звеньев, каждое из которых организовано в тех размерах, которые являются оптимальными для него. Говоря иначе, идеальным нами мыслится крестьянское семейное хозяйство, которое выделило из своего организационного плана все те его звенья, в которых крупная форма производства имеет несомненное преимущество над мелкой и организовало их на разные ступени крупности в кооперативы». Конечным результатом такого кооперирования была бы организация всех отраслей, работ и функций крестьянского хозяйства «в той степени крупности и на тех социальных основах, которые к нему подходили». Таким образом, рядом с крестьянским хозяйством возникали и отчасти заменяли его «крупные коллективные предприятия кооперативного типа», благодаря чему оно обретало возможность использования преимущества крупного производства там, где такие преимущества действительно существовали. Одновременно с повышением производительности труда и поднятием агрикультурного уровня деревни решались бы и сложные социальные проблемы последней, поскольку кооперирование должно было охватить и всесторонне укрепить все слои крестьянства. Такая «кооперативная коллективизация» мыслилась А. В. Чаяновым и его единомышленниками по организационно-производственной школе аграрной науки (А. Н. Челинцев, Н. П. Макаров, А. Н. Минин, А. А. Рыбников и другие) как проводимая в жизнь исключительно на самодеятельной, добровольной и сугубо хозяйственной основе. Это, по выражению Александра Васильевича, изначально должно было обеспечить ей свойства подлинной «самоколлективизации».

По сравнению со сталинской насильственной ломкой самостоятельного крестьянского хозяйства, обернувшейся трагедией для нескольких сотен тысяч семей раскулаченных и гибелью еще большего количества населения от голода 1932–1933 гг., а также заметным падением производительных сил деревни реализация чаяновского варианта модернизации села означала бы безболезненную, эволюционного характера перестройку аграрного сектора страны на реформистских началах.

Однако крупномасштабной перекачки материальных и трудовых ресурсов из деревни в город в целях форсированного индустриального рывка, который страна должна была совершить в 1930-е гг., этот путь не мог гарантировать. Более того, при существующем политическом режиме чаяновская модель модернизации сельского хозяйства была попросту неосуществима. И сам Александр Васильевич, и другие не менее выдающиеся ученые-экономисты, являвшиеся, если можно так выразиться, своеобразным ядром оппозиции сталинскому режиму, хорошо сознавали это.

Не случайно все надежды их и практические действия были нацелены на то, чтобы, используя свое положение «спецов» в соответствующих наркоматах и иных советских учреждениях, попытаться реализовать тактику «обволакивания» большевистской власти, которую столь удачно осуществляла кадетско-прогрессистская оппозиция по отношению к царскому самодержавию, прежде чем свалить его в феврале 1917 г.

Контуры подобного рода линии поведения оппозиционно настроенных по отношению к большевикам ученых и других представителей отечественной интеллигенции начали вырисовываться еще в условиях гражданской войны и интервенции. С соответствующими предложениями, выдержанными в духе тактики «обволакивания» органов Советской власти, А. В. Чаянов выступал в кругу своих коллег по кооперативной работе, как видно из протоколов объединённой сельскохозяйственной кооперации, еще в начале 1919 г. Он считал, что наряду с рекомендациями большевистским правителям пересмотреть пагубный для производительных сил деревни военно-коммунистический курс аграрно-крестьянской политики следует приложить максимум усилий к обеспечению представительства своих сторонников «во всех хозяйственных органах Советской власти и оказывать всюду однообразное программное давление». Материалы «Красной книги ВЧК» показывают, что идентичные установки разделяли тогда многие представители столичной интеллигенции. «Общая тенденция была – найти равнодействующую между старым и новым строем, – отмечал в своих показаниях следователям Лубянки проф. С. А. Котляревский. – В общем господствовал взгляд, что большевизм должен внутренне переродиться и уступить место другим течениям».

Разумеется, даже в кругах московской общественности, где восходила звезда лидера организационно-производственного направления отечественной аграрно-экономической мысли, отнюдь не все видные деятели науки и той же кооперации были склонны поддерживать тактику, которая вскоре получит название «российского термидора». Судя опять-таки по протоколам Совета объединённой сельскохозяйственной кооперации, более решительно были настроены Н. Д. Кондратьев, Н. П. Макаров, М. Н. Вонзблейн и некоторые другие известные кооператоры. «Полумеры… – подчеркивал первый из названных активистов кооперативного движения, – недопустимы. Для устранения господствующего анархического состояния необходимо восстановить торговый аппарат (напомним, что запрещение свободы торговли и как следствие – ликвидация частного торгового аппарата были едва ли не главной заповедью военно-коммунистического курса большевиков. – Э. Щ.), но последний не появится, если не будет гарантировано свободное состояние страны». Исходя из этого, Н. Д. Кондратьев ратовал за необходимость, «во-первых, создания системы комбинированных сил, во-вторых, взаимоотношения этих сил на началах свободного соглашения… Необходимо признать, что всякие заготовки должны быть свободными: принудительность в этом отношении должна быть полностью устранена».

Тем не менее, к концу гражданской войны Николай Дмитриевич, как и иные прежде радикально настроенные кооператоры, вынужден был самой логикой политического противоборства существенно пересмотреть былой арсенал средств и методов конфронтации с большевистской властью, видоизменив их в соответствии с условиями «гражданского мира», формально признанного вчерашними заклятыми врагами.

Нэповский «экономический Брест большевизма», как окрестил реформистскую линию советского руководства теоретик сменовеховства проф. Н. В. Устрялов, придал А. В. Чаянову и его коллегам, в том числе и тем, которые еще недавно придерживались принципа – «кто не с нами, тот против нас», еще большую уверенность в том, что тактика «обволакивания» большевистских властных структур гораздо рациональнее и эффективнее, нежели открытая конфронтация оппозиционно мыслящих слоев интеллигенции с коммунистическим режимом.

Существо своих политических раздумий Александр Васильевич, обычно открыто не высказывавший своей неприязни к послеоктябрьским порядкам (повесть-памфлет «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», содержавшая резкую критику политики «военного коммунизма» большевиков, недаром была издана под псевдонимом «Иван Кремнев», который даже за границей ученый в доверительной переписке с родными и близкими советовал «не очень раскрывать»), изложил Е. Д. Кусковой, своей родственнице по второй жене – Ольге Эммануиловне Гуревич, и видной деятельнице российского политического масонства в письме, написанном во время служебной – по линии Наркомзема – командировки за границу в 1922–1923 гг. и сохранившемся в Пражской коллекции ГАРФа почему-то без первых двух страниц.

К концессиям Запада для их получателей автор письма советовал добиваться политических гарантий, которые по его словам, могли заключаться в том, что «один по одному в состав сов[етской] власти будут входить несоветские люди, но работающие с советами». «Как все это практически осуществить? – спрашивал Александр Васильевич и тут же отвечал. – Надо договориться самим, то есть всем тем, кто понимает, что делается в России, кто способен принять новую Россию. Надо частное воздействие на зап[адно]-евр[опейских] политических деятелей – необходим с ними сговор и некий общий фронт».

Тактику «обволакивания» большевистского режима ученый, как явствует из этого буквально уникального документа, в котором автор поскольку ему за границей не грозила опасность быть уличенным чекистскими цензорами, демонстрирует подлинную свободу суждений по острейшим проблемам пореволюционной России, был склонен сопрягать с интервенцией, но не военной, а экономической. «Мне представляется неизбежным и в будущем проникновение в Р[оссию] иностранного капитала, – разъяснял он свой взгляд на данный вопрос адресату. – Сами мы не выползем. Эта интервенция, как я упомянул выше, идет и теперь в наиболее разорительных для России формах. Эта интервенция усилится, так как при денежном хозяйстве в России давление Запада будет всегда более реальным. Ведь, если будет на Западе котироваться червонец (заметим, что письмо писалось тогда, когда в советских правительственных кругах дискутировался вопрос о выпуске новых советских денежных знаков – червонцев. – Э. Щ.), то любой солидный банк может получить концессию – стоит пригрозить и напугать. Это куда страшнее Врангеля и всяких военных походов!»

Так нельзя ли нам также использовать эти экономические возможности, открывающиеся перед Западом? Нельзя ли к экономическим концессиям Запада присоединить наши политические концессии? Я понимаю и не отрицаю, что выгодные концессии легче получить от сов[етской] власти. Но я почти уверен в том, что эксплуатировать концессии (28–30 лет!) спокойнее и выгоднее при гражданском правопорядке».

Читая эти строки, поражаешься прозорливости суждений нашего выдающегося соотечественника относительно возможностей, которые открывал НЭП для изживания эволюционным путем «красной смуты» после неудачных попыток преодолеть ее силой оружия в гражданской войне, сопряжённой с интервенцией.

Воспроизведённые чаяновские мысли интересны еще и тем, что они в значительной степени предвосхитили основные программные и тактические установки так называемой «Трудовой крестьянской партии (ТКП)», которые изложили на следствии по делу Центрального Комитета этой партии, тянувшемся более полутора лет (с июня 1930 г. до января 1932 г.), как сам Александр Васильевич, Н. Д. Кондратьев, так и большинство других арестованных по данному делу ученых-аграрников и экономистов.

Как известно, показания арестованных были использованы следствием, а затем и высшим партийно-государственным руководством страны как подтверждение факта существования и контрреволюционной деятельности подпольной антибольшевистской организации и обоснования начала политической расправы над ними.

Сопоставление ставших доступными для исследователей материалов некоторых допросов Кондратьева, Чаянова, Макарова. Садырина и других узников с документами вроде цитированного письма Александра Васильевича позволяет заключить, что показания допрашиваемых не были сплошь самооговорами и представляют собой вполне добротный источник, степень достоверности которого определить не так уж сложно. Не менее перспективным в плане объективного (без налёта нынешней политической конъюнктуры, чем больна не только современная публицистика, но и историография) освещения противоборства большевистской власти и политической оппозиции, является изучение материала допросов в сопоставлении с перепиской Сталина с В. М. Молотовым, в которой проблеме следствия по делу ТКП уделялось серьёзное внимание.

Буквально в тезисном порядке скажем о наших наблюдениях по самому существу интересующего нас вопроса. Получив первые протоколы допросов с признаниями арестованных в причастности их к деятельности ТКП, Сталин, даже не зная той же переписки A. А. Чаянова с Е. Д. Кусковой (поскольку она попала в наши архивы только после Второй мировой войны), по достоинству оценил опасность политических воззрений Кондратьева, Чаянова и их коллег для большевистского режима.

При этом его заинтересовала не столько суть политической платформы ТКП, сводившаяся, по словам А. В. Чаянова, к ставке «на органический ход политической эволюции» (короче говоря, к термидорианскому перерождению большевистского режима – Э. Щ.), сколько тактика данной организации, допускавшая блокирование «с правым крылом ВКП(б) при переходе к нему власти, так как этот блок рассматривался, – рассказывал следователю ОГПУ Н. Д. Кондратьев, – как этап к осуществлению демократического принципа».

Через несколько дней после того, как Н. Д. Кондратьев сделал это признание, Сталин напишет Молотову: «Не сомневаюсь, что вскроется прямая связь (через Сокольникова и Теодоровича) между этими господами и правыми (Бух[арин], Рыков, Томский). Кондратьева, Громана и пару – другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять». В том же пункте данного письма «вождь народов» обращал внимание своего заместителя на важность того дела и необходимость отнестись к ведению следствия без спешки, основательно. «Я думаю, что следствие по делу Кондратьева – Громана – Садырина, – подчеркивал он, – нужно вести со всей основательностью, не торопясь. Это дело важное. Все документы по этому делу нужно раздать членам ЦК и ЦКК». Тот факт, что Сталин называет интересующее нас следствие по делу ЦК ТКП делом Кондратьева – Громана – Садырина, включив в «дуэт» членов ЦК ТКП (Н. Д. Кондратьева и П. А. Садырина) бывшего меньшевика B. Г. Громана, который позднее проходил по делу так называемого «Союзного бюро меньшевиков», можно объяснить тем, что на начальной стадии дознания Сталин и его окружение склонялись к мысли соединить в одно дело с ТКП и меньшевистскую группу Суханова – Громана. Выполняя волю Генсека, ОГПУ оперативно собрало и издало типографским способом брошюру «Материалы по делу контрреволюционной Трудовой крестьянской партии и группировки Суханова – Громана (сентябрь 1930 г.)». В ней были напечатаны протоколы допросов Кондратьева. Юровского, Макарова, Садырина, Громана и других (всего 18 человек) – допросов, проводившихся с 20 апреля по 4 сентября 1930 г. Брошюру по поручению Молотова помощник секретаря ЦК А. Поскребышев разослал членам ЦК и ЦКК и наркомам со сроком пользования 2 недели. Несколько позже в «верхах» было признано целесообразным развести эту связку: по Союзному бюро меньшевиков с 1 по 9 марта 1931 г. прошел открытый судебный процесс, на котором свидетелем выступил председатель ЦК ТКП Кондратьев (Процесс контрреволюционной организации меньшевиков (1 марта – 9 марта 1931 г.). Стенограмма судебного процесса. Обвинительное заключение, приговор. М., 1931). На уровне закрытого судебного разбирательства коллегией ОГПУ было «разукрупнено» и дело ЦК ТКП: основная группа арестованных осуждена коллегией ОГПУ в конце января 1932 г., другая во главе с П. А. Садыриным – несколько раньше.

Однако в дальнейшем ходе следствия Н. Д. Кондратьев и другие арестованные прямую организационную связь с лидерами правого уклона в ВКП(б) отрицали, хотя, вероятно, в неоформленном виде на уровне индивидуальных контактов она, как показывают протоколы допросов, существовала. Недаром один из депортированных большевиками за границу экономистов, Б. Д. Бруцкус в письме Е. Д. Кусковой, вместе с которой в 1930–1932 гг. он организовывал кампанию протеста западной интеллигенции в защиту Кондратьева, Чаянова и их товарищей, выражал уверенность, что «нашим узникам худшее не грозит, и что воззвание явится к тому дополнительной гарантией. Я думаю, что правая оппозиция скоро победит Сталина, и их тогда освободят».

Кстати, аналогичную уверенность в скором падении Сталина и приходе к власти в стране «мягких» большевиков – Бухарина, Рыкова, Томского – еще раньше высказывал в письме тому же адресату и один из теоретиков республиканско-демократического лагеря российского зарубежья тех лет, бывший посол Временного правительства в США Б. А. Бахметев. «Этот год или будущий должен быть отмечен падением Сталина, которое, по всей вероятности, сыграет в истории России такую же роль, как значение падения Робеспьера, – читаем в этом его письме, написанном 29 марта 1929 г. – Вы помните, мы обсуждали, произошел ли Термидор в русской революции? Я говорил, что нет. Теперь для меня падение Сталина будет Термидором».

«У правых уже нет вождей, – отмечал он далее с сожалением, но в то же время подчёркивал, – чего и не требуется: нужно лишь, чтобы история покончила со Сталиным, как с последним оплотом твердокаменности; тогда власть останется в руках мягких максималистов – Рыкова, Калинина и К^°, которые подобно термидорианцам будут пытаться нести дальше большевистское знамя, но фактически будут игрушкой жизненной стихии, уступая и колеблясь под давлением жизни и партийных низов, требующих приспособления и примирения. Послесталинский период власти слабых большевиков, мне представляется, будет периодом, когда жизнь действовать начнет в положительном смысле, а не только как отрицательная стихийная сила, как она действовала до сих пор, и когда опять-таки под номинальной крышкой слабой большевистской власти внутри русского тела будут нарастать и откристаллизовываться те группировки и бытовые отношения, которые в известный момент властно потребуют перемены правящей верхушки и создадут исторические силы и исторические личности, которым суждено будет внешне положить конец большевистскому периоду и открыть следующий».

Воспроизведённые наблюдения и выводы автора письма характеризуют его как трезвомыслящего политика, базирующего свое видение конкретной исторической ситуации, в которой находилась наша страна в конце 20-х – начале 30-х гг. XX в., при всестороннем учете действия объективных законов общественного развития. Будучи маститым исследователем в области гидравлики, гидроэнергетики, теоретической и прикладной механики, Б. А. Бахметев предстает перед нами как энциклопедически эрудированный мыслитель, великолепно разбирающийся не только в отечественной и всемирной истории, но и в смежных общественных науках, таких, как социология, социальная психология, футурология.

Сравнивая политическую обстановку в России накануне так называемого «великого перелома» с тем, что было в 1921 г., когда, по его меткому выражению, «Ленин вводил НЭП», понимая последний «только как известную временную тактическую меру», Бахметев правильно заявлял: «Сейчас положение другое. Для всякого настоящего коммуниста, – развивал он свою мысль, – сделалось ясным, куда по-настоящему ведет НЭП; потому НЭП надо приостановить, как это фактически и сделал Сталин в прошлом году. Новый полномерный коммунизм – единственный оставшийся для правоверного коммуниста путь. Отойти от него, делать то, что желает правый уклон, – верно квалифицировал Борис Александрович, – это значит признать, что коммунистическая карта бита. Это значит вступить на путь ликвидации революции как таковой. Вы скажете, – обращался он к адресату, – правоуклонисты этого не ощущают. Я скажу: вероятно, нет. Пути человеческой массовой психологии, как она развертывается в исторических событиях, в большинстве случаев развертываются в областях неосознанных и недодуманных до конца. Термидорианцы, которые положили конец терроризму, всего меньше думали покончить с господствующими якобинцами: наоборот, им казалось, что их путь единственный, которым можно спасти положение правящей партии…».

Обращает на себя внимание меткая оценка Б. А. Бахметевым сторонников правого уклона в ВКП(б) как термидорианцев российской революции с «неосознанными и недодуманными до конца» политическими позициями по судьбоносным проблемам общественного развития страны того времени.

Как уже отмечалось, их лидеры – Бухарин, Рыков, Томский – вслед за Кондратьевым, Чаяновым и другими отстаивали эволюционный путь развития крестьянского хозяйства с постепенным охватом последнего всеми видами кооперации. Но в отличие от первых и даже наперекор им правоуклонисты не мыслили такого эволюционного развития без коммунистической монополии на власть, полагая, что при диктатуре пролетариата могут иметь место и две и три партии, «но только при одном условии: одна партия будет у власти, а остальные в тюрьме».

Да и внутри монопольно правящей партии их лидеры были не прочь насадить столь же жесткие порядки. Вот что, к примеру, говорил с трибуны XV съезда ВКП(б), отвечая на критическое выступление Л. Б. Каменева, А. И. Рыков: «Тов. Каменев… должен был бы не жаловаться на то, что несколько человек при острейшей открытой борьбе оппозиции против партии посажены в тюрьму, а признать, что по “обстановке”, которую оппозиция пыталась создать, сидят очень мало. Я думаю, – заключил он, – что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придётся в ближайшее время несколько увеличить».

А в вопросах аграрно-крестьянской политики правые уклонисты в пику Н. Д. Кондратьеву. А. В. Чаянову и другим высказывались за усиление так называемого «классового подхода». Их лидер Бухарин едва ли не первым среди членов Политбюро ЦК ВКП(б) почти за полтора месяца до XV партийного съезда выдвинул лозунги «усилить нажим на капиталистические элементы… перейти к форсированному наступлению на капиталистические элементы деревни».

Но, несмотря на это, в дальнейшем по мере нарастания накала борьбы за власть в большевистских верхах Кондратьев, Чаянов и их коллеги становятся генераторами идей правой оппозиции, источником фактических систематизированных и проанализированных данных, которые служили аргументацией для таких идей. Н. Д. Кондратьев, думается, не преувеличивал, когда на допросе 4 октября 1930 г. отмечал, что идеологическое воздействие на лидеров правых он и его коллеги оказывали посредством личных бесед, выступлений на заседаниях, написания по просьбе того или иного партийного работника специальных докладных записок, справок и т. п. «Таковы, например, мои записки и доклады, записки и доклады проф. Юровского и других, – конкретизировал ученый. – В результате всего этого ряд идей экономической политики, таких, как идея положительной оценки рыночных методов воздействия на с[ельское] хозяйство, значения развития с[ельского] хозяйства и, в частности, индивидуального с[ельского] хозяйства для роста всего народного хозяйства и для экспорта, идея ослабления материального бремени, лежащего на с[ельском] хозяйстве, идея равновесия народного хозяйства и умеренности, реальности темпов индустриализации, мобильности капитальных вложений и т. д., постепенно стали общими как для правого крыла ВКП(б), так и для ТКП». Тем не менее и здесь он счел «необходимым оговорить, что указанные взаимоотношения между ТКП и правым уклоном ВКП(б) были все же лишены организационной оформленности, совершались в порядке личных связей и для правых коммунистов существование ТКП оставалось неизвестным».

Весьма близки к идейно-политическим позициям Кондратьева, Чаянова и их коллег были воззрения теоретика сменовеховского течения, весьма популярного среди как интеллигенции российского зарубежья, так и той, что жила и работала в СССР, профессора Н. В. Устрялова. Будучи после возвращения на родину арестованным, в ходе следствия на вопрос о том, как он мыслил развитие нашей страны в условиях НЭПа, Николай Васильевич отвечал: «Я представлял себе дело таким образом, что на основе НЭПа создается государство крепкого мужика с элементами государственного капитализма и политической формой Советской власти. Если впоследствии коммунистическая партия будет чинить препятствия развитию этого государства, история заставит ее подчиниться или уйти, уступив место другой власти, столь же крепкой и централизованной, но лишенной воли к социализму. Впрочем, я думал, что этого не случится, так как найдутся коммунисты, способные проявить надлежащую историческую «гибкость». 1927–1929 гг. наметили конкретную группу таких коммунистов – группу Бухарина – Рыкова. В 1929 г. развернулось социалистическое наступление и шли острые разногласия в партии. В моей статье «Здесь Родос» имеется известная фраза: «Пока Бухарин говорит, мы можем молчать!». Я не верил в успех наступления и считал, что возвращение к НЭПу – неоНЭП – является единственным выходом из трудностей».

Показательно и то, что Н. В. Устрялов признал, что 1928–1929 гг. были временем расцвета его термидорианских взглядов на внутреннее развитие СССР.

Организационная разобщенность оппонентов была на руку Сталину и его окружению. Используя ее, они не только расправлялись с ними порознь, но нередко прибегали к дискредитации одних политических оппозиционеров устами других. Не случайно, что кампанию идейного преследования выдающихся отечественных экономистов-аграрников начал на исходе 1927 г. один из вождей «новой оппозиции» Г. Е. Зиновьев, назвавший их сменовеховцами и внутренними устряловцами. А в следующем году вскоре после апрельского Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) Кондратьева и его сторонников громил лидер правого уклона Н. И. Бухарин, усмотревший в рекомендациях ученых относительно сбалансированного развития промышленности и сельского хозяйства страны совершенно откровенную кулацкую программу, «решительный сдвиг от индустриализации в сторону окулачивания страны».

При подобного рода выпадах со стороны лидеров антисталинских внутриболыпевистских группировок надеждам Кондратьева, Чаянова, и их единомышленников на то, что «правые группы партии в известный исторический момент (через 4–6 лет) в борьбе с левыми группами для своего усиления будут стремиться расширить свою социальную базу и в той или иной степени блокироваться с ТКП как с наиболее советской из непролетарских общественных группировок СССР», сбыться было более чем проблематично. Но даже в этих условиях, как признавал на следствии Н. Д. Кондратьев, поскольку создавались точки пересечения между идеологией правых коммунистов и членов ТКП, последние, естественно, «поддерживали правых коммунистов в текущей работе с максимальной энергией и служили таким образом базой для укрепления правого крыла ВКП(б) уже как бы организационно».

Общеполитическая ситуация в стране на рубеже 1920-х и 1930-х гг. складывалась так, что ни у оригинальных, базирующихся на глубоком и разностороннем обобщении опыта эволюции крестьянского хозяйства, а также места и роли в этой эволюции самодеятельной хозяйственной организации мелких товаропроизводителей – кооперации идей Чаянова, Кондратьева и других отечественных ученых, ни тем более у эклектических суждений Бухарина и его сторонников достаточно весомых шансов на осуществление не оказалось.

Поражение Бухарина и его группы было предопределено не только контролем Сталина над мощным партийно-государственным аппаратом, но и большой заманчивостью его установок «форсированного скачка» для партийных низов, части рабочих, а также бедных и некоторой части средних крестьян, для формирующейся в те годы новой советской интеллигенции, которой старые «спецы» представлялись помехой в их карьере. Идея «подхлестнуть клячу истории» находила отклик у многих истинных патриотов, увидевших в ней путь превращения России, пусть и большевистской, в великую мировую державу.

Из опубликованного нами письма М. Рафаила И. В. Сталину можно заключить, что взгляды лидеров правого уклона поддерживали некоторые партийные и иные функционеры среднего звена. Но сталинская правящая верхушка, как видно из ответа самого Генсека на это письмо, зорко следила за политическими настроениями во всех звеньях партийно-государственного аппарата и решительно пресекала любые проявления политического инакомыслия.

Думается, прав был руководитель Республиканско-демо кра ти ческого объединения российских эмигрантов П. Н. Милюков, когда, сравнивая политическую ситуацию в СССР конца 1920-х – начала 1930-х гг. с той, которая существовала после гражданской войны, подчёркивал, что «теперь картина иная. Власть усилилась чрезвычайно. Она имеет силу там, где даже царская власть не имела: становые и урядники не держали деревню так цепко, как держат ее советские эмиссары».

Немаловажным фактом, который влиял на ход и исход идейно-политической борьбы в верхах правящей партии, были личные качества лидеров противоборствующих группировок. Показательно, что даже предрекавший Сталину скорое падение Б. А. Бахметев вынужден был признать его явное превосходство не только над своими соратниками, но и над теми, кто возглавлял так называемый «правый уклон в ВКП(б)». В цитированном выше письме Е. Д. Кусковой он писал: «Вопреки всему, что слышу, я лично думаю, что Сталин искренний коммунист. Он далеко не так глуп, как о нем пишут… его речи и заявления, кстати, становящиеся все более и более резкими, на десять голов выше по логике и аргументации, чем все, что исходит от других его коллег. Я понимаю, что он мало образован, и убежден, что он не столь глубокий коммунист в смысле теоретико-философском, но я остаюсь при мнении, что по темпераменту и по настроениям и по традициям он определенный и неисправимый большевик, его способности к практической политике и приспособлению несомненны, однако он не может перейти и не перейдёт известных пределов, где он будет чувствовать и знать, что коммунизму кладется фактический конец».

Касаясь дальше того, что большинству людей, участвующих в исторических событиях, не дано осознать их до конца, он возвращается к характеристике Сталина и утверждает: «Только отдельным, более чутко мыслящим и видящим вождям дано видеть глубже и лучше, и я не могу отказать Сталину в той способности предвидения и анализа, которой не замечаю ни у Рыкова, ни у других подобных более мягких коммунистов. Вот почему мне кажется, что Сталин лично не уступит, зная отлично, что сохранить власть уступками не удастся».

Думается, что у Бахметева не было нужды льстить кремлёвскому диктатору, и с его характеристикой Сталина как политика, данной к тому же в сугубо доверительной переписке, не предназначавшейся огласке, нельзя не согласиться. Безусловно, отмеченные качества их лидера помогли сподвижникам искреннего коммуниста (как назвал Сталина Бахметев) получить верх в борьбе с правыми уклонистами. Во многом тому же способствовала и сталинская непримиримость к идейным колебаниям среди своих сторонников.

А в конце 1920 гг. такие колебания допускали М. И. Калинин, К. Е. Ворошилов и некоторые другие деятели партии и Советского государства. На примере М. И. Калинина, чья политическая непоследовательность стала одним из предметов переписки Сталина с Молотовым, можно убедиться в том, что Генеральный секретарь ЦК не только был основательно информирован относительно «грехов» всесоюзного старосты, но и своевременным вмешательством лишил оппозицию возможности усилить свои ряды перебежчиком из противоположного стана.

Что касается идей и политических планов Чаянова, Кондратьева и их сторонников, то сфера их реального общественно-политического воздействия на те или иные слои населения страны была еще более ограниченной, чем у бухаринской и других антисталинских группировок внутри большевистской партии. Организационно-политические возможности этих выдающихся ученых и их сподвижников были, судя по всему, не намного шире, чем у почти сплошь меньшевистской по составу «Лиги объективных наблюдателей», о существовании и платформе которой впервые поведал Н. В. Валентинов (Вольский), лиги, которая явилась своеобразной предтечей знакомой нам группы Суханова – Громана.

Благодаря игре воображения обер-чекиста Я. С. Агранова (Сорензона) и его подручных, а также их неуемному желанию угодить «вождю народов», который, судя по его переписке с В. М. Молотовым, придавал делу ЦК ИКП «очень важное» значение, нелегальное сообщество единомышленников-ученых, практиков-кооператоров, агрономов и сотрудников земельных и иных органов хозяйственного управления численностью, как показывал Н. Д. Кондратьев, примерно в тысячу человек превратилось в якобы массовую политическую крестьянскую партию, насчитывающую едва ли не 200 тыс. членов. Чтобы придать подобным сведениям видимость реальных, в Политбюро ЦК ВКП(б) была представлена справка, если верить которой, ТКП вобрала в свой состав всех крестьян-опытников, обслуживаемых сельскохозяйственными опытными станциями страны, хотя, как тогда же выяснилось, максимальный контингент деревенских активистов-производственников исчислялся в 10–15 тыс. человек.

Однако сводить эти несообразности к мистификациям, выдаваемым Г. Ягодой, Я. Аграновым и другими заплечных дел мастерами на потребу злой воле Сталина и его окружения, было бы явным упрощением. Верхушка ОГПУ имела в ту пору немало оснований для подлинной тревоги: с мест к ней стекались сведения о политической консолидации оппозиционных сил на уровне отдельных регионов страны и, более того, о перерастании оппозиционных настроений в антиправительственные действия. «Историкам еще предстоит детально разобраться во всех случаях выступлений против политики партии, отделить реальность от чекистских «преувеличений», – справедливо пишут авторы книги «Оппозиция и власть», приводя соответствующие свидетельства, отложившиеся в фондах секретных архивов. – Но то, что выступления, достаточно массовые, чтобы назвать это время прелюдией к несостоявшейся гражданской войне, действительно имели место, сомнений не вызывает».

При своей относительной малочисленности и организационной неоформленности ТКП как политическое объединение части отечественной интеллигенции основные надежды на реализацию своих идей связывала с возможностью «победы во внутрипартийной борьбе правого уклона, развития политической организации страны на базе замены диктатуры пролетариата системой политического строя, опирающегося на два класса – рабочих и крестьян и радикальной интеллигенции».

Поражение правой оппозиции лишало его этих надежд. Не случайно лидеры и теоретики объединения – Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов, Л. Н. Литошенко – после того, как бухаринско-рыковская группировка лишилась былого влияния в партии и государстве, если верить их признаниям на следствии, утрачивают уверенность в достижении поставленной цели и первый из них зондирует возможность нелегальной эмиграции из СССР, а Чаянов и Литошенко пересматривают свои взгляды и отходят от Трудовой крестьянской партии.

Все вышеизложенное свидетельствует о том, что, во-первых, реальных шансов на осуществление ни бухаринская, ни чая новско-кондратьевская альтернативы форсированной коллективизации в конкретных условиях СССР конца 1920–1930 гг. не имели. Отечественная деревня оказалась исторически обречённой на сталинскую «революцию сверху» – одну из величайших трагедий нашего народа. А во-вторых, исход борьбы за выбор пути, по которому должно пойти советское крестьянство, приобрёл поистине судьбоносное для народов СССР значение. Колхозный строй, ускоренно созданный в течение 1930 гг. безмерно дорогой, но не напрасной ценой, не только обеспечил форсированную перекачку средств и существенную долю рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность, сделав возможным совершенный в преддверии Второй мировой войны индустриальный рывок страны, но и сам стал важной составной частью сформировавшейся в ней модели предельно централизованной экономики мобилизационного типа, той частью, которая внесла самостоятельный и довольно весомый вклад во всемирно-историческую победу Советского Союза в Великой Отечественной войне.