Одним из наиболее ключевых и принципиальных вопросов для новейшей историографии является вопрос о социальной природе и характере той системы, которая сложилась в нашей стране в 30-е гг. прошлого века. Волновал этот вопрос и современников тех грандиозных событий. В странах капитализма в переменах, проходивших в СССР, виделась угроза стабильности и самому существованию Западного мира. Следствием этого становится появление концепций, пытавшихся объяснить новейший этап развития цивилизации и роль в ней Советского Союза. Звучали предвидения разных по своим идеологическим воззрениям мыслителей, которые уже в первой трети ХХ в. на все лады писали о появлении в ближайшей перспективе нового типа государства, поглощающего гражданское общество. Так, социолог Р. Бруно писал о новой общественно-экономической формации – «бюрократическом коллективизме», черты которого – вмешательство в экономику и частную жизнь со стороны государства – он видел не только в сталинской России, но даже в Америке Рузвельта с проводимым там «новым курсом». Единственное, что соответствовало действительности во взглядах радикалов, подобных Р. Бруно, было усиление в нашей стране в период ускоренного социально-экономического развития СССР роли государства в жизни общества. Но признание этого факта еще недостаточно для понимания сущности проистекавших в сталинской России процессов. Попытаемся разобраться в них самостоятельно. А для этого для начала посмотрим на фактическую сторону политического развития СССР предвоенного времени.

Наиболее важным, что определяло все развитие страны, было зарождение в СССР плановой экономики. В силу этого на протяжении всех 30-х гг. XX в. в Советском Союзе идет становление политической системы, полностью ориентированной на осуществление форсированного индустриального рывка. Развитие этого процесса сталкивалось с несколькими сложнейшими проблемами. Из них особо следует выделить три, носившие общий, системный характер и поэтому влиявшие на все стороны жизни страны. Первая из них заключалась в противоречии между революционными настроениями в обществе и потребностями стабилизации страны. В чем была ее острота? Сохранившийся с 1917 г. революционный энтузиазм масс в свое время помог Сталину совершить так называемый «Великий перелом», расправиться с правым уклоном в партии, решить многие экономические проблемы первой пятилетки. Но затем пережитки революционной психологии разрушения, сохранявшиеся в самых различных социальных слоях, начали угрожать уже не оппозиции, а стабильности самого сталинского режима.

Вторая проблема, ждавшая своего решения, была связана с так называемой «исторической усталостью» советского общества. Вынесшие на своих плечах две революции, Первую мировую и гражданскую войны, ожесточённую политико-идеологическую борьбу 1920-х гг., люди остро нуждались в своего рода «социальном перемирии». Но, с другой стороны, экономические противоречия НЭПа и международная ситуация требовали принятия нестандартных, радикальных политических решений, что грозило возрождением наиболее авторитарных методов военного коммунизма и новым перенапряжением сил.

Наконец, предстояло решить вопрос и о социальной базе ускоренного социально-экономического рывка. Индустриализация осуществлялась с опорой на унитарную, а именно государственную собственность. Это, действительно, как подчёркивал Р. Бруно, неизбежно укрепляло позиции советской бюрократии. Но любая бюрократия, в силу присущих ей инертности и консерватизма, не могла обеспечить долгосрочного прогресса в экономике. С другой стороны, опора на демократические рычаги управления позволяла расширить социальную базу режима, придать курсу реформ дополнительную устойчивость. Однако в дальнейшем соблюдение формализованных демократических процедур не гарантировало сохранения высоких темпов перевода страны на новую, индустриальную ступень развития.

Неоднозначность и противоречивость тенденций, влиявших на положение в государстве, предопределяло и тактическое многообразие принимаемых в то время управленческих решений. В арсенале тогдашней политики были как сугубо карательные, так и направленные на широкий общественный компромисс меры. Различное их сочетание вело то к росту общественной напряжённости, то к некоторой стабилизации, снижению конфронтационности, даже частичной демократизации. Обобщив выводы современных историков, в развитии советской политической системы за десятилетие (с 1929 г. до начала в 1939 г.)до Второй мировой войны, можно выделить четыре самостоятельных периода:

1. 1929–1933 гг. – временный возврат к чрезвычайным методам в экономике, первая волна репрессий;

2. 1933–1936 гг. – в экономике соответствует так называемому «сталинскому неонэпу», время смягчение государственного вмешательства в экономику, упор на личную инициативу и заинтересованность, широкие политические реформы, включая принятие демократической Конституции 1936 г.;

3. 1937–1938 гг. – срыв курса на демократизацию, обострение политической борьбы и социальной напряжённости, вторая, более мощная волна репрессий;

4. 1938–1941 гг. – предвоенная консолидация общества, осуждение массовых репрессий и частичная реабилитация их жертв.

Для первого из этих этапов было характерно наибольшее за всю историю СССР доминирование партийных органов над государственными. Юридически власть в стране по-прежнему принадлежала Советам, но фактически высшая власть (законодательная, исполнительная и распорядительная) в это время концентрировалась в партии, а в самой партии – в руках Политбюро. Именно Политбюро предопределяло все основные направление развития и партии, и страны, а заодно рассматривало массу сравнительно мелких, второстепенных проблем. Рычагами, посредством которых Политбюро осуществляло свою власть, являлись высшие государственные органы и правления общественных организаций. В начале 1930 гг. значительное количество принципиальных решений и акций, формально исходивших от различных государственных учреждений, будь то ВС СССР, СНК СССР, СТО СССР, Генштаб или Госплан, на самом деле осуществлялись по инициативе и по указанию Политбюро.

Политбюро не являлось монолитным органом. Хотя документы не подтвердили существования в Политбюро оппозиции в лице так называемых «мягких сталинцев», в начале 1930 гг. отдельные его члены располагали значительным влиянием и свободой действий. Политический вес отдельных членов Политбюро в немалой степени определялся силой и значимостью возглавляемых ими ведомств. Некоторые исследователи сравнивают их с некими полуфеодальными «вотчинами», другие – с новейшими сверхкорпорациями. Чем сильнее были те или иные ведомства, тем более могущественны были опиравшиеся на них политические группы. Среди подобных ведомственных гигантов можно назвать, например, Наркомат Тяжелой Промышленности, возглавляемый С. Орджоникидзе. Большой вес в структуре советского государства военного ведомства определял и достаточно сильные позиции в Политбюро К. Е. Ворошилова и т. д. Будучи «хозяином» на своем участке, каждый из членов Политбюро в той или иной мере придерживался общих правил игры и был готов к компромиссу и подчинению высшему авторитету – Сталину. Однако и Сталину приходилось считаться с наличием этих своеобразных «сфер интересов».

Ощутимая власть, помимо членов Политбюро, концентрировалась у чиновников рангом пониже, своего рода вождей второго уровня. К ним принадлежали руководители наркоматов, центральных органов общественных организаций, видные военачальники, а так же лидеры регионов. Что касается последних, то у себя на местах они прибирали к рукам все ветви власти, подчиняя себе деятельность партийных, советских, судебных, правоохранительных органов, а так же прокуратуры и общественных организаций. В начале 1930 гг., пока не началась осознанная политика по разукрупнению регионов и созданию новых национальных республик, количество региональных лидеров было весьма невелико, а, следовательно, их влиятельность и самостоятельность были крайне существенны. Центр почти не имел рычагов реального контроля над ними. Среди таких, по определению историка А. Елисеева, «красных князьков», выделялись, например, руководители Украины С. Косиор, В. Чубарь, П. Постышев. В РСФСР чрезвычайно весомая роль принадлежала С. Кирову, Р. Эйхе, И. Варейкису, М. Хатаевичу, Б. Шеболдаеву и другим, им подобным.

Усиление бюрократизма, множественные перегибы, личное возвышение Сталина порождали в обществе оппозицию. Это породило первую волну массовых репрессий. Наиболее масштабным гонениям в этот период подвергались так называемые «кулаки». Для ликвидации «кулачества как класса» создавались специальные тройки, получившие широкие права внесудебного преследования зажиточных крестьян. В них входили представители крайкомов (обкомов) ВКП(б), прокуратуры и НКВД. Согласно постановлению Политбюро от 30 января 1930 г. и приказу ОГПУ от 2 февраля 1930 г. № 44/21 определялся механизм применения репрессивных мер против кулаков. Кулачество делилось на три категории. Для крестьян, считавшихся «контрреволюционным активом» и проходивших по первой категории, предполагались аресты и лагеря, численность этой группы условно была определена в 49–60 тыс. человек. Для тех, кто был отнесён ко второй категории, планировалась высылка в отдалённые районы страны. Наконец, проходившие по третьей категории, подлежали расселению недалеко от мест прежнего проживания, но «на новых участках, отводимых за пределами колхозных массивов». По данным Н. Ивницкого, за все годы раскулачивания было раскулачено 600 тыс. хозяйств, выселено 381 026 семей. Среди региональных лидеров, наиболее жестко проводивших политику коллективизации и ликвидации кулачества, были и перечисленные выше вожди второго уровня Косиор, Эйхе, Шеболдаев и другие.

В число недовольных попадали так же представители старой интеллигенции, изначально скептически воспринявшие установление Советской власти. Первый процесс над специалистами старой школы по так называемому «Шахтинскому делу» был проведён еще в 1928 г. В 1930 г. состоялся громкий процесс по делу так называемой «Промпартии». В 1931 г. открылся процесс по делу так называемого «Союзного бюро меньшевиков», в ходе которого были осуждены В. Г. Громан, Н. Н. Суханов и другие в прошлом видные меньшевистские деятели. Параллельно шла подготовка еще одного процесса, который должен был состояться над деятелями так называемой «Трудовой крестьянской партии» Н. Д. Кондратьевым, А. В. Чаяновым, Л. Н. Юровским и другими. В ходе следствия и судебных разбирательств была выявлена связь многих обвиняемых с центрами русской политической эмиграции. Подсудимым ставилось в вину вредительство, создание контрреволюционных организаций и стремление свергнуть Советскую власть. Тогда же, в 1929–1931 гг. было организовано дело против историков-патриотов, обвинявшихся в националистическом монархическом заговоре, оно получило несколько названий: «дело Платонова – Тарле», «дело историков», «академическое дело». В тот период гонения коснулись многих представителей старой интеллигенции. Тюрьмы в те годы назывались остряками «домами отдыха для инженеров и техников».

Еще более тревожным симптомом стали оппозиционные настроения в годы первой пятилетки в самой партии. Лидер одной из возникших в 1930 гг. оппозиционных групп «Союз марксистов-ленинцев» М. Н. Рютин, анализируя происходящие в стране процессы, писал, что сталинский режим превратил людей в «винтики», в послушные орудия, вынужденные действовать по команде сверху. Он связывал со Сталиным кризис Октябрьской революции, обвинял его в подрыве экономики, в развязывании в стране новой гражданской войны в деревне и по отношению к прежним соратникам по партии. Группа Рютина была раскрыта. Ее лидера в 1932 г. приговорили к 10 годам тюремного заключения.

Возникали и другие оппозиционные группировки. Одну из них возглавили кандидат в члены Политбюро, председатель правительства РСФСР С. Сырцов и первый секретарь Закавказского крайкома партии В. Ломинадзе. Осенью 1930 г. они планировали на ближайшем Пленуме ЦК выступить с критикой Сталина, но были раскрыты. Руководители блока лишились своих высоких постов, но остались на свободе. Ломинадзе сумел воспользоваться этим и вплоть до самоубийства в 1935 г. участвовал в других антисталинских группах. В октябре 1932 г. была вскрыта так называемая «бухаринская школа», в которую входило около четырех десятков молодых последователей Бухарина. Участники группы стояли на тех же позициях, что и группа Рютина, в контакте с которой они находились.

Насильственные методы в экономике, политике и социальной сфере, которые применялись в годы первой пятилетки во все возрастающем объёме, доказывали свою порочность. В этих условиях сталинское руководство берет курс на некоторую демократизацию советской политической системы. Так, уже в 1931 г. секретным решением ограничивались гонения на беспартийных специалистов. Отныне по отношению к инженерному персоналу, говоря словами Сталина, стала осуществляться политика привлечения и заботы. Еще более масштабные мероприятия в этом направлении начали проводиться с 1933–1934 гг., что совпало с переходом ко второй пятилетке и серьёзными сдвигами во внешней политике. Начало работы по второму пятилетнему плану ознаменовалось переориентацией от насильственных к экономическим методам руководства экономикой. На международной арене начинается сближение со странами «Западной демократии», что диктовалось установлением в 1933 г. фашистской диктатуры в Германии и необходимостью поиска союзников в предстоящей войне.

В рамках нового курса, например, 27 мая 1934 г. была объявлена частичная амнистия и возвращение прав бывшим «кулакам». Год спустя справедливость восстанавливается в отношении детей раскулаченных. В середине тридцатых годов упраздняются введённые Октябрём социальные ограничения в области образования для выходцев из бывших господствовавших классов. Принимаются законы, восстанавливавшие право на наследство и право на имущество по завещанию. Ведется решительная борьба с доставшимся от революционной поры правовым нигилизмом, а так же, как показывает в своем исследовании современный канадский историк П. Соломон, элементарной юридической безграмотностью не только рядовых граждан, но даже работников судов и прокуратуры. Большой резонанс в обществе получило восстановление в правах казачества. Им разрешалось не только самобытное обустройство быта, но и ношение казачьей формы.

Социальную базу режима расширяли и другие внутриполитические акции советского руководства. Так, происходит постепенное возрождение традиционной российской морали, восстановление в правах русского патриотизма. Соответствующие коррективы вносились в учебные программы, в которые после десятилетия замалчивания исторического прошлого страны возвращается изучение Отечественной истории. После десятилетий гонений восстанавливаются в правах историки-патриоты С. Платонов, Е. Тарле, Ю. Готье и другие. Изменения коснулись быта. По мнению русского философа-эмигранта Г. Федотова, это проявилось в запрещении абортов и реанимации отрицавшихся прежней революционной моралью семейных ценностей. Радикально видоизменяется природа общности, с которой должны были идентифицировать себя советские гражданине. Если раньше такой общностью были «рабочий класс» и «международное революционное движение», то теперь ими становятся Родина, Отечество, нация, которые теперь провозглашаются священными.

В конечном итоге политика сталинского руководства в середине 1930-х гг. внутри страны была направлена на демократизацию советской политической системы и расширение ее социальной базы. Она имела свои подъёмы и спады, однако, если говорить в целом, – безусловно, способствовала консолидации самых разных социальных групп, объективно вела к преодолению многих негативных моментов предшествующего времени, связанных с разрушением отечественной государственности и расколом общества на победителей и побеждённых в годы революции, гражданской войны и НЭПа.

Закономерным продолжением демократизации политического режима СССР в годы «сталинского неонэпа» становится принятие новой советской Конституции. Она была призвана не только подвести итог произошедшим в советском обществе переменам, но и обрисовать перспективы его развития. Направляющей целью грядущей конституционной реформы было создать и укоренить в советскую действительность устойчивый механизм ненасильственного обновления правящего слоя. В последующие годы этот механизм должен был стать гарантией мирного динамичного развития страны. А в самое ближайшее время Сталин предполагал использовать этот механизм для решительной ротации существовавшей элиты, показавшей в годы первой пятилетки свою некомпетентность, закостенелость, неспособность справляться с задачами ускоренного социально-экономического переустройства страны.

Подготовка Конституции началась еще в 1935 г. Для работы над ней была создана специальная конституционная комиссия во главе со Сталиным. Проект Конституции был вынесен на всенародное обсуждение. Около 2 млн. писем по проекту Конституции пришло в журналы, газеты, партийные и Советские органы. Всего в обсуждении Конституции приняло участие 55 % взрослого населения страны. Наибольшее число предложений от населения касалось таких вопросов, как определение общественного устройства, прав и обязанностей граждан, принципов избирательной системы, решения национального вопроса, а так же религиозной свободы и положения Церкви. Немалое количество поступивших предложений касалось устройства высших органов власти СССР и их деятельности. Новая Конституция СССР была утверждена Чрезвычайным VIII съездом Советов 5 декабря 1936 г.

Принятие Конституции 1936 г. ознаменовало самые крупные с момента прихода большевиков к управлению страной изменения в общественном и политическом строе. По сравнению с нормами, сохранявшимися в советском законодательстве с революционной поры, новый основной закон серьёзно расширял общедемократические права граждан. К прежнему набору традиционных прав и свобод, таких как свобода совести, слова, собраний, союзов и прочие, добавляются новые. Важнейшими среди них можно назвать право на труд, на отдых, социальное обеспечение, образование и другие. Впервые в практике российского законодательства конституционно признавалась неприкосновенность личности. В Конституции 1936 г. по-новому трактовалось само понятие демократии. Если раньше советская демократия была демократией только для трудящегося большинства, то теперь она распространялась на всех граждан СССР.

Новая Конституция упростила и повысила эффективность высших органов власти. Прежде всего, изменилась структура представительных органов. Вместо Всесоюзного съезда Советов, двухпалатного ЦИК СССР и его Президиума новый основной закон предусматривал образование Верховного Совета СССР и Президиума Верховного Совета СССР. Но, что еще более важно, теперь происходит четкое размежевание исполнительных и законодательных ветвей власти. Прежде законы могли издавать как исполнительные, так и законодательные органы – ЦИК и их Президиумы, даже Совнаркомы. Это вело к бюрократизации органов власти, их отрыву от населения. Теперь законодательные права принадлежали исключительно Верховным Советам. Функции Совнаркома были сохранены и расширены, но исключительно в сфере исполнительной власти. Тем самым была реализована сталинская идея отказа от прежней, рождённой революцией, практики и перейти к классической демократической схеме, основу которой составляет принцип разделения ветвей власти.

Самой серьёзной реформе подверглась избирательная система, которая так же была максимально приближена к избирательной системе западных демократических государств. В прошлое отходила порождённая революцией практика, когда избирательных прав лишались целые социальные группы. По новой Конституции избирательное право становилось всеобщим: теперь право голоса имели все граждане СССР за исключением умалишённых и лиц, осуждённых судом с лишением избирательных прав. Вплоть до 1936 г. сохранялось неравное представительство от жителей города и села. Реально один голос горожанина «весил» три голоса, поданных на выборах в деревне. Теперь избирательная система строилась по принципу один человек – один голос, то есть на основе равного избирательного права. Отменялись существовавшие долгие годы многоступенчатые выборы. Вводились прямые выборы во все звенья системы Советов – от сельсовета до Верховного Совета СССР. С принятием новой Конституции происходит полный отказ от производственных выборных округов. Теперь выборы должны были проходить только в округах по месту жительства. Наконец, открытое голосование было заменено тайным.

Конституция 1936 г. была встречена неоднозначно. Достаточно благосклонно ее оценивали общественные деятели на Западе. Так, уже в день опубликования проекта Конституции в советской прессе 12 июня 1936 г. посольство США в Москве направило в Вашингтон телеграмму, в которой подчёркивалось, что проект новой советской Конституции создаёт впечатление наиболее либерально окрашенного документа по сравнению с конституциями всех прочих стран. Известный французский писатель-гуманист Р. Ролан полагал, что новая Конституция СССР является воплощением в жизнь великих лозунгов, до сих пор являвшихся только лишь мечтой человечества.

Совершенно иначе, буквально в штыки восприняли принятие новой Конституции многие старые революционеры. К примеру, Троцкий увидел в ней отход от коммунистических принципов Октября. И в таких оценках он был не одинок. Так, с резкой критикой выступил бывший подпольщик, участник Октябрьской революции А. Спундэ. В письме своей жене он осмелился поделиться теми соображениями, которые не решался произносить вслух: «…большевики … конституцией 1936 г. совсем убили Советскую власть, то есть сами в области общеполитической опустились ниже лучших буржуазных государств, но для обмана оставили название Советов».

Возникновение противоположных, часто взаимоисключающих мнений о советской Конституции 1936 г. вполне объяснимо: противоречивая эпоха объективно порождала противоречивые законы. С одной стороны, Сталинская (как ее часто называют) Конституция по-прежнему несла в себе многие социалистические принципы. С другой стороны, в ней делались существенные уступки принципам либерализма. Все это превращало ее в своеобразный «конституционный Брест», оставляло сталинскому руководству возможность маневра. В то же время известная половинчатость конституционной реформы могла создать ситуацию неопределённости и обострить политическую борьбу. Именно по такому, негативному варианту, пошло советское общество в 1937–1938 гг. Сердцевиной всех разногласий в этот период становится стремление Сталина углубить демократические преобразования и дополнить только что принятую Конституцию реформой избирательного законодательства, по которому в конце 1937 г. должны были проходить выборы в новые органы власти СССР.

Впервые цель предстоящей реформы избирательной системы была сформулирована Сталиным в начале марта 1936 г. в беседе с председателем американского газетного объединения «Скриппс-Говард ньюспейперс» Р. Говардом. Советский лидер показал, что видит предстоящие выборы не только всеобщими, равными, прямыми и тайными, но и альтернативными. На недоуменнее американца, каким образом можно будет обеспечить альтернативность выборов в условиях однопартийности, Сталин разъяснил, что на выборах избирательные списки станут выставлять не только партия, но и общественные организации: «…а их у нас сотни», – подчеркнул он. Таким образом, Сталин дал понять, что в избирательные бюллетени будет вноситься несколько альтернативных кандидатов. В дальнейшем, развивая свою мысль о роли общественных организаций в задуманной им избирательной реформе, Сталин указывал, что не партии, а именно им будет предоставлена возможность контролировать прозрачность выборов и честный подсчёт голосов. По его убеждению, такие выборы «будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти».

У руководства СССР не было никакого сомнения, что в условиях новой избирательной системы многие прежние региональные лидеры, т. н. «вожди второго плана», могут провалиться на выборах и не пройдут в новые органы власти. Это позволит мирно, законно, без применения насилия обновить правящую элиту, очистить ее от скомпрометировавших себя руководителей и заменить их талантливой молодежью. Работавшие на местах партийные и советские руководители увидели в такой возможности угрозу лично для себя. Они прекрасно понимали, что при тайном и альтернативном голосовании им почти наверняка грозит оказаться забаллотированными, что обернётся потерей власти и привилегий. Тем самым эта часть номенклатурных работников объективно превращалась в противников реформ. Не случайно, по мнению ряда современных историков, именно в 1933–1936 гг. часть бывших сторонников Сталина начинает искать пути сближения с прежними деятелями оппозиции. Помимо демократизации советской политической системы их, так же как и троцкистов, не устраивала коррекция советской внешней политики и сближение со странами «буржуазной демократии».

Поскольку оппозиция преследовалась, противники реформ не могли высказывать свою позицию открыто. Так, в январе 1935 г. альтернативную сталинской концепцию конституционной реформы высказал в прошлом близкий друг советского лидера А. Енукидзе, занимавший на тот момент пост секретаря Президиума ЦИК СССР. Он был против отказа от порождённых революцией принципов политического устройства и против перехода к тайным выборам. Вскоре будут преданы гласности факты морального разложения Енукидзе, а он сам перемещён на менее влиятельные посты. В таких условиях перед всеми, кто был недоволен курсом реформ, оставалась лишь одна возможность: использовать тактику саботажа и нелегальных оппозиционных групп. Неминуемость выборов 1937 г. должна была заставить противников альтернативных состязательных выборов предпринимать срочные шаги, которые либо сорвали бы реформу, либо решительно исказили ее суть.

Время подготовки новой Конституции и выборов 1937 г. поэтому характеризовалось не только некоторой демократизацией советского общества, но и обострением закулисной борьбы в верхах. Ее проявлением становится вторая волна массовых репрессий, начало которой принято связывать с убийством в Ленинграде 1 декабря 1934 г. ближайшего соратника Сталина С. Кирова. Троцкий обвинил в убийстве Кирова Сталина. Сталин, наоборот, утверждал, что за убийством Кирова стоят деятели левой оппозиции. Историки до сих пор не пришли к общему мнению, кто же был прав в этом споре или убийство Кирова вообще было лишено политического мотива? В любом случае Сталин воспользовался создавшейся ситуацией для вполне конкретных целей разгрома своих оппонентов. В СССР начинается целая череда судебных политических процессов по различным делам бывших большевистских руководителей среднего и самого высшего ранга.

Первоначально, в 1935–1936 гг. репрессии имели относительно ограниченные масштабы и нацеливались преимущественно против представителей прежних оппозиционных блоков. Но после назначения 26 сентября 1936 г. на пост Наркома внутренних дел Н. Ежова, удары стали наноситься преимущественно по действующим политическим фигурам: членам ЦК, руководителям отдельных ведомств и регионов, военачальникам. Имя наркома превратилось в нарицательное – «ежовщиной» стали называть весь период массовых репрессий 1937–1938 гг. Тон политике репрессий задавался при помощи открытых судебных процессов, широко освещавшихся в советской печати. За несколько лет с момента убийства Кирова до начала Второй мировой войны состоялось несколько подобных судебных процессов, среди них процессы по делу «Московской контрреволюционной организации», «Ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы», «Московского центра», «Антисоветского объединённого троцкистско-зиновьевского центра», «Параллельного антисоветского троцкистского центра», «Антисоветского правотроцкистского блока», «Антисоветской троцкистской организации в Красной Армии». В числе подсудимых на них оказывались такие видные деятели советской истории, как Г. Зиновьев, Л. Каменев, Х. Раковский, Я. Рудзутак, М. Тухачевский, И. Уборевич, И. Якир и многие другие. Общественным обвинителем на многих этих процессах выступал генеральный прокурор СССР А. Вышинский. Так, на процессе по делу Г. Сокольникова, Г. Л. Пятакова и К. Радека в 1937 г. он завершил обвинительную речь словами: «Я обвиняю не один! Я обвиняю со всем нашим народом, обвиняю тягчайших паразитов, достойных одной только меры наказания – расстрела». А в 1938 г. на процессе по Делу Бухарина и Рыкова он призывал: «Требует наш народ одного – раздавите проклятую гадину!».

Публичные политические процессы 1930-х гг. ударили по судьбам множества людей. Но репрессии далеко не ограничивались перечисленными громкими процессами. После XX съезда КПСС и в годы «горбачевской перестройки» авторы попытались оценить масштабы репрессий. Были озвучены самые разные цифры. Так, сам Н. Хрущев привел цифру в 10 млн. человек. Старая большевичка, в свое время сама отсидевшая за троцкистскую контрреволюционную деятельность, О. Шатуновская настаивала на цифре 19 млн. 840 тыс. репрессированных. Историк-диссидент Р. Медведев увеличил это число вдвое и заявлял о 40 млн. жертв сталинского произвола. Позже А. Антонов-Овсеенко, сын известного троцкиста В. Антонова-Овсеенко, писал уже о 80 млн. уничтоженных в годы террора. Наконец, в работах таких писателей, как И. Бунич и А. Солженицын говорится о 100–110 млн. человек, потерянных нашей страной в годы социализма.

Высокие цифры потерь называли и многие авторы на Западе. Так, по подсчётам Р. Конквеста, общий итог смертности в результате политических репрессий оценивал в 20 млн. человек. Схожие цифры называли другие авторы, такие как Р. Такер, М. Малия и некоторые подобные им. Как подчёркивает современная исследовательница Венди Голдман, когда стали доступны архивы, все эти данные оказались «сильно завышенными». Даже Р. Конквест, который, собственно, и является автором понятия «большой террор», отказался от своих прежних подсчётов. В свою очередь некоторые отечественные авторы, в частности И. Пыхалов, Д. Лысков и другие прямо заявляют о серьёзных фальсификациях данного вопроса в прошлые годы у нас и за рубежом.

Сегодня общее количество репрессированных может быть названо достаточно точно. В 1934 г. в СССР было осуждено 78 999, в 1935 – 267 076, в 1936 г. – 274 670, в 1937 г. – 790 258 человек. Всего за годы репрессий пострадало около полутора – двух с половиной млн. человек. Из них – около 700 тыс. были приговорены к высшей мере наказания. При этом, как свидетельствуют данные современных историков, из числа обитателей тюрем и лагерей число осужденных «за контрреволюционную деятельность», то есть политических заключенных было около трети, остальные сидели за уголовные преступления разной степени тяжести. Таким образом, 1937 г. стал годом самых масштабных репрессий. По мнению историков М. Юнге и Р. Биннера, по настоящему «большим», террор становится после принятия 30 июля 1937 г. оперативного приказа Народного комиссара внутренних дел Н. Ежова за номером 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». По одному этому приказу репрессиям подверглось более половины осуждённых в рассматриваемое время. Чуть позже началось преследование так называемых «контрреволюционных национальных контингентов». В частности, 11 августа 1937 г. принимается приказ НКВД № 00485 «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР». По мнению историков, этот приказ стал своего рода «модельным» для всех остальных национальных операций НКВД – латышской, немецкой, финской и других.

В чем же заключались причины такого резкого увеличения масштабов репрессий именно в 1937 г.? Ведь, по справедливому замечанию историка Л. Наумова, надо понимать, что приказ № 00447 означал радикальный поворот во всей системе взаимоотношений между властью и обществом? Если прежде власть проводила последовательную политику расширения демократических прав и свобод, то теперь она заговорила с обществом языком террора. Причём преследованию подверглись как раз те слои населения, которые были частично реабилитированы в 1933–1936 гг. и получили равные со всеми права по новой советской Конституции! «Зачем возвращать гражданские права и разрешать покидать ссылку тем, кого ты собираешься уничтожить?» – задает вопрос Наумов.

Существует несколько объяснений данного феномена. В прошлом такие авторы, как Р. Таккер, А. Антонов-Овсеенко и другие видели чуть ли не единственную причину в жестокости и подозрительности Сталина, везде искавшего врагов. В новейшей исторической литературе существуют другие ответы на этот вопрос. Так, названные выше М. Юнге и Р. Биннер, шведский специалист по истории советского Военно-промышленного комплекса Л. Самуэльсон, а так же некоторые российские авторы видят в «кулацкой операции» попытку окончательно «зачистить» советское общество от «врагов рабочего класса», называя эту политику своего рода «социальной инженерией», целью которой являлась большая социальная однородность населения СССР. Другая версия принадлежит О. Хлевнюку и некоторым другим авторам, которые видят в политике репрессий действия по подготовке к войне. Это означает, что террор был нацелен на уничтожение так называемой «пятой колоны», то есть тех групп населения, которые в случае нападения на СССР потенциально могли перекинуться на сторону врага.

Наконец, весьма интересна и перспективна с научной точки зрения трактовка причин 1937 г., которую сформулировал известный западный исследователь Дж. Арч Гетти, а в нашей стране – крупнейший отечественный специалист по политической истории сталинской эпохи Ю. Жуков. Историки полагают, что местные партийные руководители не просто боялись всеобщих, равных, прямых, тайных, да еще альтернативных и состязательных выборов, которые планировал провести Сталин, но и хотели запугать народ репрессиями. Как доказывают приводимые ими факты, именно деятели этого звена партийного руководства требовали от сталинской группы санкционировать начало массовых компаний. По справедливому замечанию многих историков, в частности В. Курицына, в период наивысшего всплеска репрессий важным элементом избирательной компании становится страх. Хотя переоценивать его масштабы и степень воздействия не следует, но в обстановке массовых репрессий о реальной состязательности выборов говорить уже не приходилось. В таком противоречивом, «усеченном» виде советская избирательная система сохранилась вплоть до второй половины 1980-х гг.

Одной из ключевых фигур коалиции местных вождей – сторонников террора выступил старый революционер, руководитель Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Р. Эйхе. Он 29 июня 1937 г. добился от Политбюро права создать у себя в крае чрезвычайную тройку по образцу периода коллективизации для внесудебных расправ с «контрреволюционными элементами» среди крестьян. Чуть позже, 1–2 июля у Сталина в кабинете побывало еще несколько региональных лидеров, которые, как полагают некоторые авторы, требовали у руководства страны наделить их такими же чрезвычайными полномочиями, как и Эйхе. Результатом состоявшихся переговоров становится решение Политбюро от 2 июля 1937 г., послужившее причиной появления приказа Ежова № 00447. Тем самым не Сталин, а местные руководители, которые боялись в ходе выборов потерять власть, стали инициаторами «большого террора».

Высказанные Гетти, Ю. Жуковым и другими авторами соображения позволили современной историографии прийти к еще более неожиданным выводам. Так, по мнению Л. Наумова, нам следует четко разграничить два совершенно разных явления, которые условно можно обозначить как «большой террор» и «большая чистка». Историк показывает, что если за «большой чисткой» контроль со стороны Политбюро осуществлялся реально, то за «большим террором» контроль был сугубо формальным, реального контроля не существовало. Тем самым, можно предположить, что «большая чистка» являлась орудием внутрипартийной борьбы, тогда как «большой террор» проводился «вождями второго плана» у себя на местах с целью давления на все общество – только так они могли выхолостить курс реформ советской политической системы и попытаться удержаться у власти.

Немецкий историк Й. Баберовски пишет, что ему не ясно, как в рамках такого рода научной концепции можно объяснить, «почему политическое руководство Советского Союза смогло остановить террор, причём явно без особых усилий». В действительности, ситуация была очень сложной, пока заинтересованные в массовом терроре региональные лидеры (а так же их союзники в Центре) оставались у власти, Кремль так и не смог прекратить его, хотя дважды пытался сделать это – в конце 1937 и в начале 1938 гг. В конечном итоге проводимая Сталиным «большая чистка» привела к тому, что под ударом репрессий пали сами большевики-радикалы, которые в период коллективизации и в 1937 г. подталкивали Сталина к ужесточению внутриполитического курса, а так же к отказу от изменений избирательного законодательства и альтернативных состязательных выборов. Исключение составили лишь те из них, кто, подобно Н. Хрущеву, вовремя поменял лагерь и примкнул к побеждавшей к осени 1938 г. сталинской группе. Только после этого, когда фронда широкого руководства была сломлена, размах репрессий упал.

Почему историки в наши дни не могут прийти к общему мнению о том, кто же стал инициатором перехода от широких, но все же ограниченных репрессий к проведению массовых операций? Был ли это сам «вождь всех времен и народов» или он выступал против такого поворота, а к практике «большого террора» страну подталкивали вожди рангом пониже? На первый взгляд, кажется, что причина разногласий исключительно в противоположных идеологических симпатиях, которых придерживаются представители разных исторических течений. Однако почву для дискуссий создаёт так же сам механизм «большого террора», который современные исследователи уже могут реконструировать по множеству архивных документов. Поскольку в его осуществлении было задействовано сразу несколько сторон, то у историков оставалось некоторое пространство для разных интерпретаций их поступков, степени вовлеченности и самостоятельности.

Постановление Политбюро 2 июля, которое последовало за двухдневными консультациями Сталина с региональными руководителями, предписывало местным органам власти представить в ЦК составы троек и свои соображения по количеству лиц, подлежавших преследованиям. Так же, как и в период коллективизации, их предполагалось разделять на категории по степени жесткости применяемых к ним мер. В 1930 г. таких категорий было три, теперь – две. Проходившие по первой категории подлежали расстрелу, по второй – высылке. Поступившие с мест предложения и легли в основу лимитов на репрессии, установленные приказом № 00447. В некоторых случаях Центр пошёл на серьёзное снижение лимитов. Так, в приказе 00447 почти на 20 % были уменьшены плановые цифры, которые для Московской области предлагал Н. Хрущев. То же было сделано в отношении Белоруссии, Узбекистана, Мордовской АССР, Западно-Сибирского края, Дальневос точного края, Горьковской, Саратовской, Свердловской, Челябинской областей и других регионов. Всего предусматривалось репрессировать 268950 человек: 75 950 – по 1-й и 193000 – по второй категории. По приказу № 00447 компанию репрессий требовалось завершить в декабре 1937 г., то есть фактически вскоре после выборов в Верховный Совет. Однако этого не произошло. Наоборот, регионы требовали увеличения для них лимитов на репрессии и продления сроков массовых операций. В результате политика «большого террора» продлевалась дважды и завершилась только в конце 1938 г., а число пострадавших увеличилось до 767 397 человек (по 1-й категории – 386 798; по 2-й категории – 380 599).

Важным направлением изучения политического развития СССР в 1930-е гг. является анализ деятельности НКВД и существовавших в нем противоборствовавших кланов. Часть авторов проводит мысль, что органы государственной безопасности являлись лишь пассивными участниками политики репрессий и ограничивались исключительно исполнением партийных директив. Другие исследователи, наоборот, доказывают значительную самостоятельную роль НКВД и его лидеров в политической борьбе того времени. В авторитарном государстве такая позиция руководства НКВД не могла восприниматься партийной верхушкой иначе, как заговор. В партийном руководстве никто не мог чувствовать себя спокойно, даже сам Сталин: когда был арестован Нарком внутренних дел Ежов, у него оказалось обнаружено подробное досье на главу партии. Для чего Ежов собирал компрометирующие сведения на Сталина, в целях личного продвижения по службе или у него были более серьёзные политические мотивы, так и не выяснено до сих пор.

Помимо исполнения своих прямых функций охраны общественного порядка, органы НКВД постепенно обрастают мощной хозяйственной империей, разраставшейся за счет использования принудительного труда заключенных. 7 апреля 1930 г. принимается указ, о расширении трудовых лагерей: сосредоточенные до 1928 г. в основном вокруг побережья Белого моря, они перехотят теперь в ведение Главного управления лагерей (ГУЛАГа), находящегося в прямом подчинении ОГПУ. Когда в результате реорганизации, предпринятой Г. Ягодой, 10 июля 1934 г. функции ОГПУ переходят к Народному комиссариату внутренних дел, система лагерей так же переподчиняется этому ведомству. Всего на 1 марта 1940 г. ГУЛАГ состоял из 53 лагерей, 425 исправительно-трудовых колоний (ИТК), 50 колоний несовершеннолетних. Формируется упоминаемая в публицистике «индустрия страха», ставшая одной из черт той противоречивой эпохи. Труд заключенных применялся в строительстве, на лесозаготовках, частично в промышленности и т. д. Силами узников были возведены Беломорско-Балтийский канал, канал Москва – Волга, другие стратегические объекты. Всего к концу форсированной индустриализации в местах лишения свободы содержалось 1 668 200 заключенных. Кроме того, в сельском хозяйстве, на осушении болот, в сельскохозяйственных артелях работало около миллиона спецпереселенцев.

Последствия репрессий не могут быть оценены только количественными показателями. Как справедливо заметил В. Голдман, являясь следствием острой политической борьбы, они серьезно сказывались на всех сторонах жизни общества. Неслучайно поэтому в период острой военной угрозы государство делает очередной разворот и берет курс на ликвидацию последствий «большого террора». После назначения в 1938 г. на должность наркома внутренних дел Л. Берии (перед этим занимавшего пост руководителя партийной организации Грузии) осуществлялось смягчение внутренней политики. Поворотным моментом становится принятие 17 ноября 1938 г. постановления Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», подписанное Молотовым и Сталиным. В нем подчёркивалось, что «массовые операции по разгрому и выкорчевыванию враждебных элементов, проведённые органами НКВД в 1937–1938 гг. при упрощённом ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений». В постановлении так же отмечалось, что ситуацией неразберихи и бесконтрольности пользовались не только нечистые на руку карьеристы, но и «враги народа», которые продолжали «вести свою подрывную работу, старались всячески запутать следственные и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, производили массовые и необоснованные аресты».

Аресты и применение «мер физического воздействия» к «подозреваемым» продолжались и в последние предвоенные годы. Вместе с тем тенденция, порождённая сменой руководства НКВД и постановлением 17 ноября 1938 г., ощутимо снизила накал противостояния и смягчила атмосферу подозрительности в обществе. Перестали практиковаться открытые политические судебные процессы. Резко падает количество осуждённых, в 1939 г. их было 63 889 человек против 554 258 в 1938 г. Более того, начинается процесс частичной реабилитации. Так, из мест заключения освобождались многие офицеры, пострадавшие в годы «ежовщины». Перед войной в армию было возвращено из числа «несправедливо уволенных» 12 461 человек. В целом в этот период из лагерей на свободу вышло 223,6 тыс. невинно осуждённых и еще 103,8 тыс. – из колоний. С предвоенной реабилитацией связана деятельность И. Т. Голякова, ставшего в августе 1938 г. председателем Верховного суда СССР, а так же руководителя советской прокуратуры Вышинского, добивавшегося в этот период возвращения прокурорским работникам самостоятельности от НКВД и местных партийных органов.

Подводя общие итоги общественно-политического развития СССР в 1930 гг. следует еще раз выделить ключевое значение принятия новой Конституции 1936 г. Это событие стало действительной переломной вехой в эволюции советского режима. С момента принятия Конституции 1936 г. начинается медленный, противоречивый, но неуклонный процесс перемещения центра власти от партийных к советским (государственным) органам. Прежде всего, это коснулось высшего эшелона власти, где в конце 1930-х гг. происходит определённое перераспределение полномочий между прежде всесильным Политбюро и Советом Народных Комиссаров, который все в большей степени обретает значимость реального, полноценного правительства, формирующего политический и экономический курс страны. Об этой метаморфозе советской политической системы в предвоенные годы историки заговорили только в последнее время, после открытия архивных документов, ранее хранившихся под грифом секретно. К подобного рода выводам по данной теме пришли современные авторы самых разных направлений, в частности такие либеральные историки, как Хлевнюк, Н. Ломагин или такие исследователи-почвенники, как В. Кожанов, Ю. Жуков и другие. Отмечают парадоксальное двоевластие между Политбюро и Совнаркомом так же современные западные ученые, в частности Т. Ригби, С. Коткин и другие.

Происходящие в этот период перемены историки не в последнюю очередь связывают с тем, что в годы сталинских репрессий отмечается резкое ослабление партии и партийных органов (так называемый «разгром «ленинской гвардии»), в том числе погибают некоторые партийные функционеры, в прошлом видные члены Политбюро. Но только этим усиление государственных органов в противовес партийным объяснить невозможно, поскольку их кадры, в том числе кадры правительства также пострадали в годы «большой чистки». Очевидно, что в основе перераспределения властных полномочий между государственными и партийными структурами лежали все те же процессы, которые вызвали потребность в принятии новой советской Конституции, то есть процессы стабилизации того политического режима, который возник на базе революции 1917 года. Своеобразным внешним проявлением укрепления роли советского правительства при одновременном снижении властных полномочий партийных органов становится отказ Сталина на XVII съезде ВКП(б) в 1934 г. занять пост генсека и назначение его на пост Председателя Совнаркома, что произошло в самый канун войны с фашистской Германией – 4 мая 1941 г.

Как же все-таки с позиций сегодняшней эпохи оценивать то общество, которое возникает в нашей стране в результате непростого развития реформ политической системы в 1920-е и 1930-е гг. XX в.? Оно явно не было капиталистическим, так как рыночный механизм был в нем скован, введен в рамки государственного регулирования. Не было это общество и классическим социализмом, так как необходимого для гармоничного развития личности достатка еще не было, а свобода часто соседствовала с принуждением и подавлением. Еще в начале лета 1921 г. М. Ольминский с горькой иронией писал, уж «очень ненадёжными были бы те коммунисты, которых загнали в коммунизм угрозой расстрела». Как видим, рецидивы гражданской войны не были преодолены и в 1930 гг.

В наши дни стало модно для объяснения отмеченных социаль но-политических процессов 1920–1930 гг. прибегать к помощи так называемой «тоталитарной модели». К историкам-тоталитаристам принадлежит и упоминавшийся выше Баберовски. Возникновение тоталитарной школы, в рамках которой шло развитие этой концепции на Западе, можно отнести к 1930 гг. На ее возникновение серьезно повлияли работы одного из бывших лидеров Советского режима Л. Д. Троцкого, оказавшего к тому времени в вынужденной эмиграции. Ему принадлежит яркая критика той политической и теоретической линии, которой придерживался Сталин. Расцвет же тоталитарной школы приходится на 1950–1960 гг. прошлого века, то есть на особенно напряженный период холодной войны. Как пишет крупный американский историк Л. Холмс, «ослабление международной напряженности и облегченный доступ к архивным материалам способствовали отказу от нее многих ученых». Уже этот факт наводит на размышления о научной состоятельности тоталитаристской модели.

По словам современного российского историка А. Соколова, в тоталитарной модели имеются очевидные слабости, ставящие под сомнение ее применимость для анализа той конкретно-исторической ситуации, которая сложилась в СССР в интересующие нас годы. Не могут быть, в частности приняты такие ключевые ее звенья, как «тоталитарная личность» или «атомизированность советского общества». Не правомерно так же сводить главные инструменты власти в 1930 гг. только к насилию и пропаганде, односторонне трактовать роль массовых организаций. Несмотря на внешнее правдоподобие, считает историк, тоталитарная модель не объясняет всех господствовавших тогда процессов. К их числу могут быть отнесены возрастающая многополярность, неодномерность советского общества. В нем идут постоянные процессы складывания новых социальных слоев со своими ценностями, идеалами и интересами, что уже является достаточным опровержением концепций, считающих СССР тоталитарным государством. Тем не менее, не смотря на все свои недостатки, в последние десятилетия теория тоталитаризма воскресла на российской почве и вернулась на Запад. Впрочем, классическая тоталитарная школа теряет свою популярность повсеместно. Теперь уже можно говорить о неототалитаристской школе в историографии.

Анализ того непростого пути, который был проделан советским государством в предвоенную эпоху, заставляет искать ответы на вопрос о характере сложившего в нашей стране общества на совершенно иных основах, нежели предлагаемые тоталитарной школой. Представляется, что многие вопросы могут быть решены, если внимательно присмотреться, например, к идеям К. Маркса об особой роли государства на Востоке и к высказываниям В. И. Ленина о неизбежно азиатском лице русского социализма. Специфика производственных отношений сложившихся в 1930 гг. XX в. в СССР вполне укладывается в концепцию государственного социализма азиатского типа. Этот вывод уже не шокирует исследователей на Западе, возможно, он будет внимательно рассмотрен и в самой России.

Что же касается причин построения именно этого типа общества, то, как считает американский исследователь Д. Лоулер, «социализм ХХ в. стал, по большому счету, ответом … крупнейших государств докапиталистической эпохи на те сдвиги, которые повлек за собой процесс торжества мирового империализма». По мнению исследователя, сталинская Россия мобилизовала ресурсы традиционного общества «для создания технологической инфраструктуры современного государства», способного противостоять увеличивающейся экспансии западной цивилизации на Восток. Сама же попытка России сохранить свое лицо перед Западом прослеживается им еще со времен Петра Великого. «Утверждение сталинского “государственного социализма”, – пишет Д. Лоулер, – заключалось в использовании проверенных временем методов деспотического государства: отвечать на “вызов” торжествующего во всем мире капитализма, избегая в то же время травматических последствий капиталистического развития в эпоху империализма».

В отличие от стран, где действительно сложились тоталитарные режимы, в СССР всегда сохранялась потенциальная возможность внутренней демократизации. Более, того, как мы видели выше, сам режим предпринимал попытки демократических реформ. Можно утверждать, что с прихода большевиков к власти в 1917 г. и вплоть до начала фашистской агрессии 1941 г. советская политическая система эволюционировала от классовой диктатуры в сторону традиционной гражданской демократии. Процесс этот был труден, часто сопровождался всплесками насилия, но даже утверждение авторитарной системы личной власти Сталина «совсем не напоминало шествие победителей, походило скорее на тяжёлые, изнурительные бои с более слабым, но отчаянно сопротивляющимся противником». Именно это внутреннее сопротивление говорило еще об одной особенности общества, сложившегося в нашей стране. О наличии в обществе жизнеспособных сил свидетельствует и подвиг советского народа в Великой Отечественной войне. Сквозь существовавшие в системе многочисленные бреши пробивали себе дорогу трудовой героизм, высокие взлёты советского искусства и науки, позволившие Советскому Союзу, несмотря на тяжесть выпавших на его долю испытаний, еще долго служить светлым и притягательным образом для очень и очень многих людей во всех уголках планеты.