Изменившиеся во второй половине XIX в. международные обстоятельства потребовали выработки на государственном уровне новых методов и приемов, способных расширить политическое присутствие и укрепить влияние империи на различные стороны жизни соседнего государства. Бедственное состояние экономики Ирана, неразвитость образовательной и социальной сферы, открывали для российского государства широкие возможности для установления более тесных отношений. Наиболее перспективным направлением дипломатической деятельности представлялось развитие гуманитарных связей между государствами. Установление добрососедских отношений значительно облегчало организацию коммерческих и политических проектов. Кроме того, Россия получала возможность прививать на местной почве элементы европейской культуры и порядка ведения дел «цивилизованными методами».

Основой такой политики должно было стать участие российского государства в организации образовательных и медицинских учреждений, поскольку собственных школ и больниц в Иране было мало. Со времени Эмир Низама в Тегеране действовало училище – «Дарг-ун-фунун», где готовили собственных специалистов.[284] Однако занятия здесь вели иностранные преподаватели, и закрепиться в столичном училище было сложно. В тоже время существовало с 1851 г. Армянское училище в Тавризе, построенное Архиепископом Исааком Сатунянцем и преобразованное в гимназию Архиепископом Кеворком Вехапетянцем для мальчиков и девочек. Мальчики наряду с уроками богословия изучали математику, географию, историю, армянскую литературу, французский, персидский и татарский языки. Девицы – слово Божье, рукоделие, армянский и французский языки[285]. Для России установить тесные связи с армянской диаспорой было особенно важно, поскольку значительная ее часть обслуживала русско-иранскую торговлю. Тем более, что армянская община обращалась за помощью к российскому консульству с просьбой помочь организовать преподавание в гимназии русского языка.

Шахские власти не препятствовали первым шагам империи в этой области. Консул Ступин в данной связи справедливо констатировал факт двойственной политики шаха в вопросах образования: «Мы замечаем в характере персидского правительства одно, достойное особенного внимания, странное соприкосновение двух крайних наклонностей: 1) совершенное равнодушие к образованию своего мусульманского юношества, которое растет как дикий лес в пустыне; и 2) стремление не только разрешать, но даже поощрять образование армянских и других иноверческих детей своих подданных»[286].

Относительная заинтересованность иранского правительства в распространении образования среди части своих подданных способствовала зарождению в правительственных кругах России собственных проектов по укреплению связей в этой области. В 1866 г. Министр просвещения в отчете об организации Московского и Казанского учебных округов, предоставил на высочайшее рассмотрение проект открытия в Астрахани учебного заведения для иранских подданных: элементарного или первоначального. Школа, где преподавание должно было вестись на русском языке, была рассчитана на самых маленьких. Имелись в виду дети как постоянно проживающих здесь для торговых дел иностранцев, так и выезжающих в длительные коммерческие командировки. «Обучаясь нашему языку, писал министр, – сроднясь с нашим просвещением, они могли бы распространять его в своей стране, а это было бы самым прочным и вместе самым дешевым нашим завоеванием на Востоке».[287] Предполагалось, что выпускники начальной школы смогут получить дальнейшее образование в Астраханской, Казанской и прочих гимназиях. Примечательно, что данное заведение рассматривалось как исключительно светское. Министр считал, при таком количестве мулл, Коран можно изучать и в домашних условиях. После получения императорского одобрения, проект довели до сведения в провинциях, признанных наиболее перспективными – Астрабаде через управляющего делами иностранцев Неджеф Кули Ага и в Тавризе через старшину русской мусульманской общины[288].

Однако следует признать, что все эти инициативы российского правительства запоздали. Процессы модернизации государства, начатые хаджа мирзой Агаси и Эмир Низамом и частично продолженные Ага ханом Нури, после его отставки оказались свернутыми. Правительство шаха Наср эд-Дина не видело смысла в широком распространении просвещения в обывательской среде. Были сокращены дотации европейцам, работающим в Тегеранском училище. Параллельно отозвали из Франции всех студентов, обучавшихся там за казенный счет[289]. Сворачивание прогрессивных программ выглядело тем более удивительным, что даже крупные сановники государства не знали обыденных для европейца вещей. Так, наследник престола страшно удивился предложению консула Ступина строить ветряные мельницы в Азербайджане, а воду направить на полив полей. В донесении в миссию в Тегеране консул писал: «Для Сердара Кулли («правителя». – О. Н.) известие о возможности устройства ветряных мельниц было такой неслыханной новостью, таким сказочным чудом, что мне много стоило труда подробным объяснением предмета уверить его в существовании таковых в России». По желанию наследника консульство вызвало в Тавриз мастера по строительству ветряков из Саратова. Они были устроены в имениях двух наиболее «смелых» экспериментаторов – самого Сердар Кулли и артиллерийского генерала Сайд уль Мулька[290].

Не привели к успеху в деле распространения гуманитарных связей и неоднократно посылаемые в Иран научно-исследовательские экспедиции. В 1852 г. по соглашению с тегеранским кабинетом была создана специальная «Комиссия для исследования рыболовства в Каспийском море». Предполагалось изучить нерестилища побережий в северной, западной и восточной части моря. Руководить экспедицией был назначен член императорского географического общества – академик фон Бэр. В течение 3 лет экспедиция на практике пыталась определить ареалы проживания и жизненные циклы рыб ценных пород. Выводы изысканий, по мнению Бэра, должны были способствовать внедрению научных методов в промышленный лов рыбы. Побочной целью экспедиции была каталогизация и сбор образцов каспийской рыбы. Сотрудник экспедиции Вейдеман совершил путешествие вглубь Сефирудского района, где обследовал рыбный мир, впадающих в Каспий рек[291]. С августа по ноябрь 1856 г. для ботанических исследований и каталогизации местной флоры в Азербайджане находился кандидат философии Императорского университета Г. фон Зейдлиц[292]. В октябре 1862 г. в Тавриз приезжал академик Аббих с задачей геологических изысканий в Азербайджане и Урмии[293]. Результаты исследований, способные модернизировать сырьевое производство Ирана, и интенсифицировать русско-иранское сотрудничество в данных отраслях экономики, доводились до сведения шахского правительства.

В середине 70-х гг. XIX в. российское правительство попыталось оживить интерес шахского двора к вопросам распространения научных знаний. В частности, летом 1874 г. Российская академия наук и МИД империи, через представителя в Тегеране А. Ф. Бегера, обратилось с просьбой к правительству шаха о разрешении астрономической экспедиции в Иран. Дело в том, что осенью этого года ожидалось уникальное астрофизическое явление – солнечное затмение планетой Венера. Возглавлять экспедицию должен был полковник Стебницкий[294]. В состав отряда входили военные топографы и картографы, рисовальщики. «Цивильную» часть экспедиции представлял геолог-натуралист доктор Сивере[295]. Тегеран был выбран намеренно. Во-первых, это было самое ясное место в Азии (в Европе это явление не наблюдалось вообще). Во-вторых, это было своего рода вызовом на постоянные утверждения министра иностранных дел мирзы Хусейн хана, что «персидское правительство всегда с радостью принимает цивилизованных людей, распространяющих науки и просвещение…»[296]. Одновременно, в мае 1874 г. предполагалось отправить члена императорского географического общества П. И. Огородникова в составе торгового каравана по маршруту Астрабад – Шахруд – Мешхед – Герат в Кабул, и оттуда обратно в Россию через ущелье Кандуз – Балх – Бухару – Хиву – туркменскую степь в Красноводск[297]. Экспедиция для «естественно-исторических, и этнографических исследований» была рассчитана на 2 года[298]. Выполнить намеченные изыскания в полном объеме не удалось, как отмечал сам Огородников, по причине крайне плохих условий: отсутствия нормального жилья («одни дырявые сараи, где могут жить только привычные к местному климату люди»)[299], и отсутствия развитой транспортной сети. Огородников отмечал, что на отрезке Бендер-Гязь – Шахруд «даже верхом не проедешь», и по местным дорогам могут двигаться только ослы и вьючные лошаки[300]. Не проявили интереса к экспедиции и местные власти, не предоставив ей никакой помощи. Поэтому экспедиция, с трудом добравшись до Мешхеда, повернула домой.

Ни открывающиеся в связи с этими событиями возможности приобщиться к мировой научной жизни, ни реальные выгоды от изучения собственной страны и стран – соседей, не изменили пассивного отношения шахского правительства к проблемам науки и образования. Гилянский консул А. А. Петров, характеризуя действительное состояние соседнего государства в начале 80-х гг. XIX в. писал: «Что представляет из себя настоящая Персия и ее правительство, Персия Сассанидов, Махмуда Газневийского, наконец, шаха Аббаса и Надира? Нынешние правители Персии представляют из себя какой то ряд бездарностей, стоящих ниже всякой посредственности, ряд личностей единственное качество и способность коих заключаются в безмерном эксплуататорстве. Все действия, шаги и меры, предпринимаемые ими на поприще управления, помимо систематического разорения края, ведут лишь к одной цели, как было замечено то ранее, дискредитировать их в глазах не только всех правительств Европы, но даже и своего народа, который, несмотря на вековой гнет и забитость, не лишен и до сих пор еще многих нравственных качеств и интеллектуальных способностей…»[301].

Единственная сфера деятельности, получившая шахское одобрение – это мероприятия империи в области здравоохранения. Начало было положено деятельностью военврачей русского крейсерства, расквартированного на о. Ашур-Адэ. До конца XIX в. усилиями русских медиков были открыты санитарные станции в Энзели, Астаре, Бендер-Еязи и Мешедессере. Ежегодно на этих станциях получали бесплатную медицинскую помощь до 15 тыс. человек[302]. С включением среднеазиатских территорий в состав Российской империи появился стационарный госпиталь в местечке Турбет Хайдари. Его обслуживали полковые врачи Закаспийского военного округа. Несмотря на стесненные условия (первоначально медицинскую помощь оказывали либо под открытым небом, либо в палатках), они тем не менее смогли завоевать доверие пограничного населения. В частности врач Рубио в 1899 доносил, что только за первый месяц существования больницы – июль им были обслужены более 500 человек[303].

Медицинские учреждения России столкнулись с рядом проблем. С одной стороны, полным отсутствием контроля над эпидемиологическим состоянием со стороны шахских и бывших азиатских властей. С другой – наркоманией туземного населения. В частности, в 1877 г. в Реште появилась болезнь похожая на чуму. Поскольку местные власти не предприняли никаких шагов по локализации эпидемии, Наместник на Кавказе был вынужден откомандировать в Иран гарнизонного лекаря Апарина. Прибыв на место, тот составил подробную записку о мерах для пресечения и локализации заразы, которые затем перевели на персидский язык и отдали властям. Затем Апарин посетил Халхал, где был эпицентр возникновения чумы, для выявления возбудителей болезни[304]. В отчете врача Рубио за июль месяц о котором говорилось выше, отмечен факт повторного обращения 263 пациентов с диагнозом сифилис и лихорадка[305]. Главную причину рецидива российский врач видел в чрезмерном и поголовном употреблении населением наркотиков. В том же году в миссию России в Тегеране поступили отчеты врача Виноградова, направленного для медицинского обслуживания Кермана, которые подтверждали выводы Рубио. Он писал: «В Кермане не имеется дома богача или самого последнего бедняка, где не было хотя бы одного терьякеша (подобно тому, как и нет ни одной семьи, свободной от сифилитика)». По подсчетам Виноградова очень многие выкуривали до 12 граммов наркотиков ежедневно. Причем даже муллы были в этом замечены, а потому и не признавали терьяк «не чистым». В среднем жители Кермана выкуривали и съедали опия на 2–2,5 тыс. руб. ежедневно[306].

В дальнейшем это обстоятельство привело не только к открытию новых врачебных отделений империи, но и планомерной борьбе правительства России против культуры мака и замены ее на технические (хлопок, джут, кенаф) посевы, как в Иране, так и в Средней Азии. Там, где было невозможно устроить больницу, врачи приписывались в качестве штатной единицы к Российскому консульству – в Мешхеде и Систане[307].

Провал большинства гуманитарных начинаний империи в Иране был обусловлен не только параличом государственной власти и личностью Наср эд-Дина, но и рядом объективных обстоятельств. Главнейшим среди них следует признать господство шариатского законодательства и большое влияние духовенства на повседневные дела. Так, еще в 1865 г. первый министра валиагда мирза Абуль Вехаб хан Наиб уль-Везаре, в конфиденциальных разговорах с консулом Ступиным, выражал сожаление, что господство местной шиитской общины не представляет никакой возможности послать в существующую армянскую школу несколько мальчиков из персиян. Провалилась и попытка Абуль Вехаб хана создать отдельную мусульманскую школу. Дважды визирь собирал совет из иностранцев, мулл и купеческих старшин, чтобы найти у них поддержку, но безуспешно. Инициативу министра поддержал только российский консул. Как писал Ступин в отчете: «правительство осталось глухо, граждане совершенно равнодушны, никто не помог, никто ничего не пожертвовал; муллы, и грамотеи-самоучки заставили народ страшно бояться книжников и фарисеев»[308].

Тем не менее врачебная практика позволила сломать недоверие к русской политике в наиболее консервативной среде – духовенстве. Обращение мулл и муджтахидов за помощью к российским специалистам неизмеримо поднимало авторитет и престиж империи в глазах рядовых граждан. В качестве примера здесь следует привести уникальный случай, произошедший в Энзели в 1898 г., когда русского врача Экмана вызвали для оказания скорой помощи мулле в мечеть – святая святых, куда не допускались неправоверные. Не менее удивительным выглядит случай с Мешедессерским врачом Макаровым, которого местный мулла – хаджи Мохаммед Керим – авторитетный и популярный 90-летний старец – позвал для лечения своей больной жены[309].

Именно русские врачи первыми проникли в южные провинции Ирана и сумели преодолеть инициированное британцами недоверие к России. Показательной в данной связи является реакция арабов на деятельность врача Пашковского в Бушире, направленного туда для локализации чумы летом 1899 г. В то время как британских чиновников санитарно-карантинной службы осыпали оскорблениями на улицах города, Пашковский был единственным врачом, которого с благословления местного духовенства призывали для лечения зараженных[310].

Опыт, приобретенный в Иране, позволил к концу XIX в. распространить деятельность отечественных «миссий доброй воли» во многих регионах британских интересов. Врачебные станции в Эфиопии, Палестине укрепляли благожелательное отношение к России местного населения своей добросовестной работой. А. В. Елисеев, П. Огородников, Ф. В. Машков и целая плеяда других представителей русской интеллигенции (врачей, астрономов, антропологов, языковедов, литераторов, не говоря уже о представителях духовного звания), завоевывали и укрепляли авторитет российского государства. Интересные сведения приводил известный врач – антрополог Александр Васильевич Елисеев, путешествовавший по Палестине в 1884. Он отмечал, что «когда бедуины и египетская чернь избивала европейцев, одно слово «я москов» спасало русских от общей участи»[311]. Ф. В. Машков, выполнявший поручения в 80-х гг. XIX в. в Эфиопии, также подчеркивал высокий авторитет России и дружественный настрой местного правящего дома. Посланцев России негус Менелик II встречал стоя под звуки орудийного салюта. Это стало возможным благодаря деятельности русских врачей Б. Родзевича, Д. Елинского, Г. Федорова[312]. В русско-иранских отношениях второй половины XIX в. гуманитарные связи способствовали преодолению негативных последствий русско-иранских войн[313].

Отдельной статьей российской политики следует признать гуманитарную помощь в периоды стихийных бедствий. В частности, российские дипломаты проявили себя в годы сильнейшего голода, охватившего северный Иран в 1871 и 1872 г. В январе 1872 г. консул в Азербайджане доносил, что по дороге от Джамал Абада до Тавриза находят трупы людей, умерших и замерзших «в значительном количестве»[314]. На консульские деньги (инициативу российского консула поддержал весь дипломатический корпус в Еавризе) было организовано временное жилище для бедняков, где им выдавали хлеб из расчета 4 фунта на человека в день[315]. Русское купечество, ведущее дела на местном рынке, также не осталось в стороне. По подписке, проведенной среди отечественных купцов, была собрана сумма в 1000 руб. серебром, которую роздали среди голодающих бедняков Исфахана[316]. В дальнейшем российские специалисты организовывали компании по борьбе с саранчой, эпизоотией, эпидемиями холеры и малярии и т. п.

Все вышеперечисленные мероприятия заметно укрепили связи северо-иранских провинций с российским государством и позволили рассчитывать в дальнейшем на благоприятное восприятие местным населением прочих политических инициатив империи. Это стало особенно заметно после индустриализации Баку, когда на заработки на нефтеперерабатывающие и нефтедобывающие предприятия России потянулись иранские отходники. По некоторым подсчетам в период с 1880 по 1890 г. в среднем за год выезжало из Гиляна и Мазандерана в Баку до 30 тыс. человек, ас 1891 по 1904 г. число таких отходников увеличилось до 60 тыс. человек в год[317]. В 1895 г. российское правительство взяло концессию на строительство порта, припортовых сооружений и инсталляций в Энзели. Вложив 4,5 млн руб. в строительство[318], Россия за несколько лет превратила порт в крупнейший перевалочный пункт нефтепродуктов на Каспийском море. Сумев за короткие сроки стать монополистом экспорта сырой нефти, керосина и мазута на рынки северного и частично центрального Ирана, Россия не вызвала такого негодования, как Великобритания, получившая для Тальбота табачную монополию. На работу в порту охотно нанимались местные бедняки.

Провал «договорной» политики с Великобританией первой половины XIX в. способствовал выработке конкретной позиции российской дипломатии в отношении как шахского двора, так и британской миссии в Тегеране. Более агрессивная политика, сочетающая собственные мероприятия с шагами по дискредитации оппонентов, должна была способствовать укреплению влияния России в Иране. Частично реализация этой задачи стала возможна благодаря собственным промахам британских дипломатов, частично – из-за изменившихся международных обстоятельств. Так, стремясь ослабить российское влияние на севере Ирана, английские дипломаты попытались усилить собственную миссионерскую деятельность. В 1873 г. под покровительством британских дипломатов в Тавризе была открыта американская протестантская миссия. В 1886 г. в г. Урмия появилась англиканская миссия. Инициатором ее организации выступил архиепископ Кентерберийский Ательстан Райли. В феврале 1887 г. в Лондоне была опубликована его брошюра, в которой излагались цели и задачи нового духовного представительства[319]. Первоначально небольшая (сам Рейли и два каноника – Маклин и Браун)[320] экспедиция рассчитывала организовать проповеди в среде местных айсоров – несториан. Тогда же при миссии была открыта духовная семинария, где обучалось до 30 человек, причем и будущий духовный лидер несториан. В семинарию принимались только дети из несторианского духовенства. Преподавались древнехалдейский, английский и персидский, священная история, литургика, география и арифметика[321].

Постоянно развиваясь, миссия стала оплотом британской «борьбы за умы». В 1887 г. при миссии открылась помимо семинарии элементарная школа, в которую принимали как мальчиков, так и девочек. Из-за усиленного наплыва учеников архиепископ Кентерберийский направил сюда дополнительную группу миссионеров. В 1890 г. миссионерский состав выглядел довольно внушительно. Во главе стоял Артур Джуис, которому подчинялись 4 сестры милосердия и 4 проповедницы. Вновь прибывшие члены Миссии пользовались особым покровительством британского посла в Тегеране и консула в Азербайджане полковника Стюарта.

Наличие скрытых политических мотивов в деятельности духовно-просветительской организации стало проявляться очень скоро. Консул Петров из Тавриза доносил в Тегеран, что миссионеры стали вмешиваться в светские дела местного населения, рекомендуя для решения возникающих проблем обращаться исключительно к британскому консулу[322]. Определенные сомнения в бескорыстии англиканской церкви, провозгласившей целью своего появления заботу об укреплении несторианской церкви, вызвали также первые комментарии, данные английским журналистам А. Райли. В частности он заявил, что подчинение ассирийцев-несториан англиканской церкви весьма «желательно»[323].

Интересные факты из истории первых десятилетий XX в., только подтверждают наличие у британской дипломатии особых интересов к курдским районам Ирана. Когда началось восстание под лозунгом «независимого Курдистана» во главе с Измаилом Ага Симко, его активно поддержали британские дипломаты. (В частности в окружении Симко были замечены бывший начальник Мешхедского отделения Английского банка Смайлз и британский офицер Соон). По условиям Севрского договора (ст. 62 и ст. 64) предполагалось создать курдскую автономию или вовсе независимое государство Курдистан. Великобритания рассчитывала использовать курдов в качестве буферной зоны между Турцией и большевистской Россией[324]. Однако, как только иранские войска подавили выступление Симко, тот же А. Рейли выступил в газете «Times» в ноябре 1919 г. с заявлением, что «образование в горах Курдского государства было бы равносильно созданию разбойничьего гнезда»[325]. (В это время британской дипломатии удалось навязать Ирану договор, который лишал ее внешнеполитической самостоятельности).

Помимо миссионерской деятельности британская дипломатия использовала также и «медицинский» опыт Российской империи. В частности, в 1888 г. при деятельном участии британского консульства на пост лечащего врача наследника трона удалось провести американского врача Гомса. Уже через несколько дней после назначения Гомс развил бурную, и отнюдь не врачебную деятельность. Он сумел добился у валиагда – Моззафер эд-Дин мирзы личной аудиенции для генерального консула Эббота из Тавриза с супругой, затем наследнику были представлены американские миссионеры, которым разрешили вести свою деятельность в провинции. Спустя некоторое время при ходатайстве Гомса валиагда посетил 2-й секретарь посольства Картрайт со специальным приветствием от британского посла в Тегеране Д. Вольфа. Российские дипломаты отмечали, что оказывать знаки внимания к будущему правителю, как, впрочем, и любому иранскому провинциальному чиновнику «было не в обычаях английских представителей в Персии»[326]. Главной целью было стремление подорвать доверие к российским консульствам и ослабить их влияние на власти северных провинций Ирана.

Воспользоваться результатами своих трудов британским дипломатам не удалось. Активная миссионерская деятельность и грубое вмешательство во внутренние дела в совокупности с рядом экономических привилегий, полученных Великобританией от шаха, привели к росту негативного отношения местного населения к этим инициативам. В 1890 г. в Салмасском округе была убита протестантская миссионерка американка Райт, затем армяно-католический архимандрит Серапион, прибывший из Османской империи. Причем если первое убийство было совершено из ревности, то второе носило явно религиозный характер. Серапион был деятельным агитатором, чьи проповеди вели к разрушению сложившейся армянской общины и отторжению неофитов от армяно-григорианской церкви[327]. Конечно, создание католической общины разрушало связи торгового класса армян с Россией, и интенсифицировало связи армянских коммерсантов с турецкими, а значит, и европейскими рынками. Вместе с тем такая община разрушала относительное единство общества в самом Иране. Поэтому одновременно с расправой над Серапионом, на имя шаха стали поступать письма с требованием прекратить допуск иностранных проповедников на территории, населенные устоявшимися религиозными конфессиями. Показательной выглядела угроза перейти в подданство России всего Азербайджана, так как местное население, основываясь на опыте Закавказья, было убеждено, что в России правительство сумеет защитить право на свободу вероисповедания[328].

Обострили вопросы о защите религиозной самобытности слухи, распространившиеся в Азербайджане о введении табачной монополии Тальбота. Проживающий в Кербеле известный муджтахид хаджа мирза Хасан Ага Ширази, прислал послание, в котором отмечалось, что если шах не отменит табачной монополии, отданной англичанину Тальботу, то он готов издать фетву к священной войне и джихаду[329]. Воззвание было поддержано и местным азербайджанским муджтахидом хаджа мирзой Джавад Ага, который стал распространять по городу слухи о своей готовности надеть «белую рубашку», и с мечом в руках «отстаивать постановления шариата»[330]. Добавило масло в огонь забавно-романтическое происшествие, связанное с подданной австрийского императора. Дочь богатого ростовщика Исаака Гринфельда сбежала с курдом, приняла ислам и имя Фатьма. Расстроенные родители обвинили мусульман в похищении своей дочери[331].

Волна религиозных выступлений против иностранцев – европейцев была в значительной части основана на недовольстве их экономической политикой. Стремясь погасить страсти, иностранцы обратились с просьбой к российскому консульству провести третейское разбирательство. В частности папский легат Монтетти просил консула Петрова найти истинных виновников совершенных преступлений. Российскому правительству было невыгодно вмешиваться в межрелигиозные споры, поскольку выступления не были направлены против российских граждан. Кроме того, негативная реакция на деятельность иностранцев в северо-западной части Ирана объективно снижала конкурентные возможности иностранных фирм в борьбе с российскими предпринимателями. Поэтому консульство отказалось от проведения расследования, что впоследствии дало повод французскому консулу Берне обвинить Петрова в намеренном замораживании следствия[332].

Летом 1892 г. в Тавризе во время пикника, устроенного английским горным инженером Фергюсоном для европейских и турецких гостей, произошел инцидент, чуть было не приведший к погромам западноевропейских представительств. В потасовке во время скачек один из европейцев бросил стилет в местного сеида. По чистому везению пострадала только лошадь, но разъяренная толпа забросала «богохульников» камнями[333]. Спустя 4 дня после инцидента в Тавризе появилось воззвание худжень уль ислама, предписывающее всем протестантским миссионерам покинуть страну, в противном случае народ призывали грабить и убивать их[334]. Под давлением местных общин в ноябре 1892 г. тавризский каргузар Мусташар уд-Доуле закрыл все протестантские церкви и школы. Поводом стали коллективные обвинения в «совращении в протестантство» армяно-григорианских детей путем раздачи денежных премий и пособий[335].

Промахи, которые совершали английские консулы и чиновники в северном Иране, играли на руку Российской империи. Во время вышеописанных событий российское консульство, которое могло оказать давление на валиагда и тем самым побудить его к принятию мер по защите иностранцев, по отзыву самого Петрова «ограничивалось ролью наблюдателя…»[336]. Взвешенная реакция консульства строилась не только на понимании государственных целей и определенном расчете максимально дискредитировать в глазах иранцев любые инициативы британского правительства, но и на понимании религиозных особенностей и традиций туземного общества. Все это не только повышало авторитет империи в глазах ортодоксальных мусульман, но и служило защитой для российских подданных. За весь период беспорядков зафиксировано всего 2 случая нападения на лиц, находящихся под покровительством России. В частности, был избит чиновник Индоевропейской телеграфной компании фон Розенберг – немецкий гражданин, и два учителя армянской школы – Тер-Степанов и Ереванд Казарянц. Избиение учителей спровоцировал мулла и местный сеид. В последнем случае трудно судить, было это вызвано их российским гражданством или старинными претензиями улама к православным армянам[337].

Показательным примером влияния и авторитета Российской империи в северных провинциях Ирана может служить протокол официального приема наследника престола иностранных миссий. На аудиенцию с принцем, устраиваемую по случаю празднования Нового (1893) года, первым был приглашен российский консул Петров и лишь полчаса спустя английский и турецкий представители[338]. Для традиционного общества, каким, безусловно, являлось иранское, обрядовая часть, нюансы этикета играли огромную роль.

Видимое преимущество Российской империи над всеми прочими государствами служило доказательством ее преимуществ и прав.

Вместе с тем признание авторитета на севере страны не гарантировало незыблемость позиций в других провинциях шаха, что стало заботой российской дипломатической службы. Кажущаяся слабость британских позиций не мешала им совершать шаги, подрывавшие доверие местных к отечественным деловым и политическим представителям. Так, в частности, весной 1888 г. господин Томсон, представлявший интересы английского общества «Новый восточный банк», впоследствии переименованного в «Англо-персидский имперский банк», снял для филиала банка помещение, ранее служившее выставочным павильоном торговой фактории Коншина. Такая явная демонстрация сил, причем не в пользу России, могла, по мнению императорского посла Шпеера нанести непоправимый ущерб престижу России в глазах местных жителей[339]. Беспардонность британских финансистов вызвала ряд негодующих статей в российской прессе. Консервативная русофильская газета «Московские ведомости», обвинила Банк в стремлении прервать коммерческие контакты России и Ирана[340]. 20 февраля 1890 г. лондонская «Times» опубликовала ответную заметку, где с особой язвительностью подчеркивалась «боязнь» московских и петербургских коммерсантов успехов британских дипломатов и предпринимателей. Директор Банка – господин Рабино тем не менее поспешил уведомить российского посланника, что деятельность банка никогда не была направлена на ухудшение русско-иранских отношений. В качестве доказательств Рабино предоставил все официально принятые на совещаниях банка документы и циркуляры[341].

Продемонстрировать возросшее влияние российской дипломатии в делах Ирана удалось с началом железнодорожного строительства. Первое предложение о строительстве железной дороги поступило к российским дипломатам от уроженца г. Смирна И. Саволана в 1864 г. Саволан предложил соединить железнодорожной веткой Тавриз – центр российских коммерческих операций в Иране с пограничными пунктами России. В шахском кабинете проект вызвал определенное оживление, поскольку внедрял в отсталую инфраструктуру Ирана современные средства коммуникации. Вопреки ожиданиям коммерсанта и «прорусской» ориентированности проекта он не вызвал энтузиазма в Петербурге. Дело в том, что на местном рынке Саволан представлял интересы нескольких иностранных банков: «Опенгеймер и Ко», «Гомберг и Ко» и парижской конторы «Блаун»[342], а петербургский кабинет стремился не допустить укрепления иностранного капитала в сфере своих интересов. МИД считал, что строительство таких дорог нанесет урон политическим привилегиям России на Каспийском море, закрепленным статьями Туркманчайского трактата. Глава ведомства Горчаков был убежден, что строительство линии неизбежно привело бы к возникновению споров вокруг русского исключительного права иметь на Каспийском море военно-морские силы. Горчакова поддержал Начальник главного управления Кавказского наместника А. П. Николаи. Его беспокоило возможное ухудшение конкурентных условий в закавказском и североиранском регионе. Поскольку при современном состоянии дел (отсутствие дорог) все прибрежные районы были недосягаемы для иностранных товаров, Николаи считал нужным и дальше придерживаться запретительной тактики в этом вопросе. В противовес он предлагал проложить линию от Каспийского (Баку) до Черного моря (Тифлис), что связало бы экономически и стратегически главные пункты Закавказья[343].

Прохладный прием в МИД России проекта Саволана тем не менее вызвал бурную реакцию британской миссии. Англичане сумели убедить Наср эд-Дин шаха, что дорога будет служить исключительно интересам России[344]. Они предложили министру иностранных дел мирзе Сайд хану проект альтернативной дороги в южном направлении: от центра страны к портам Персидского залива. Проект предполагал соединить Тегеран или с Багдадом, или с Бендер-Буширом, для того, чтобы направить европейскую торговлю Ирана на один из этих пунктов. Как отмечалось в проекте, только эти города позволят стране иметь качественные европейские товары, а кроме того, они являются «главными складочными местами для торговли Персии с другими наиболее богатыми странами Азии»[345]. Российская миссия в Тегеране провела демарш и, не смотря на разочарование шаха, вынудила его отказаться от реализации проекта южной дороги.

Очередной виток строительного ажиотажа вокруг железнодорожных путей в Иране вспыхнул в начале 70-х гг. XIX в. Этому способствовала публикация в петербургских «Биржевых ведомостях» в декабре 1872 г. обзора английских газет, где сообщалось о получении англичанами права на строительство железной дороги от Персидского залива до Каспия, и об устройстве на Каспии морского порта.

Слухи, которые породила эта статья, всполошили военных, и в январе 1873 г. директору Азиатского департамента МИД Александру Федоровичу Бегеру от Военного министра была передана записка генерал-лейтенанта Бурачека, в которой тот предлагал план ответных действий. Бурачек считал, что господствующее положение русского флота на Каспийском море обеспечено исключительно статьями политических договоров, заключенных империей с шахом. Действительное состояние флота, по мнению генерала, было таково, что он не в состоянии был решать серьезные военно-тактические задачи из-за ветхости и технической отсталости. Бурачек утверждал, что в таких условиях строительство железной дороги позволит Великобритании перебросить в частично демонтированном виде современные канонерские лодки в акваторию Каспийского моря и это будет концом русского господства на Каспии. «Много ли нужно изобретательности для англичан, – писал Бурачек, – чтобы устроить несколько десятков канонерок, хотя бы для одного 12-дюймового орудия, заряжающегося с казенной части». По его подсчетам 5 таких канонерок достаточно, чтобы «разом уничтожить порт и город Баку, Кубу, Дербент, Астрабад, Красноводск, Мангышлак, уничтожить там все коммерческие заведения, убить всякую торговлю, годные суда, пароходы, баржи и людей взять в плен и собрать страшную контрибуцию»[346].

Чтобы не допустить подобного итога Бурачек предлагал незамедлительно провести ряд мероприятий. Во-первых, дипломатической службе в Иране и в Великобритании необходимо было провести демарш с целью выказать крайнее неудовольствие империи строительством железной дороги до Каспийского моря. Во-вторых, в случае если политические шаги не приведут к удовлетворению российских претензий, генерал предлагал военно-политические акции. Он рекомендовал выменять у шахского правительства порт Энзели на владения в Хиве или Бухаре, а в случае отказа шаха, провести военный захват порта, десантировав сюда дивизию русских войск. Генерал исходил из убеждения, что «Энзели – ключ к сердцу России!», и если будет устроен англичанами порт на Каспии, то «нам после этого и думать нечего о каких-либо владениях в Средней Азии и даже в Южной Сибири или Каспийском море»[347].

Вступать в открытую конфронтацию на два фронта – против Великобритании и Ирана Россия не желала, и амбициозный проект Бурачека был отклонен. Вместе с тем были сделаны определенные «внушения» иранскому правительству, и проект строительства железной дороги удалось заморозить.

Весной 1875 г. в МИД империи прошли консультации с участием канцлера Горчакова, военного министра Милютина, посла в Лондоне Шувалова, министра финансов, директора Азиатского департамента Стремоухова, цесаревича Константина Николаевича и ряда военных чинов Кавказского округа. Предметом обсуждения стало строительство железной дороги от России до Джульфы на иранской границе. На таком строительстве, способном еще более укрепить влияние империи с северными провинциями Ирана, настаивали дипломаты (Горчаков, Шувалов) и военные (Милютин, Чевкин)[348]. К сожалению, в дело вмешались великие князья и вместо дороги, способной принести выгоду российскому государству, было решено первоначально строить дорогу Баку – Тифлис, а ветку на Джульфу отложить на потом. Выбор был обусловлен участием членов царской семьи в выпуске акций бакинской дороги. В своем дневнике Д. А. Милютин по этому поводу с огорчением писал: «Крайне прискорбно и грустно, что дух спекуляции и наживы до такой степени обуяли всех не только государственных людей, но даже членов царской фамилии»[349].

Вновь вернулись к вопросу о строительстве железнодорожных линий в 80-х гг. XIX в. в связи с новыми попытками британской дипломатии получить у шаха концессии на организацию железнодорожного сообщения в южной части страны. Повышение интереса британских дипломатов к транспортному вопросу в Иране было обусловлено новыми стратегическими целями. Установление британского контроля над Афганистаном сопровождалось строительством дорог и удобных складских пунктов. Была завершена прокладка дороги через Ходжа-Амранский туннель, сделавший торговый путь Кандагар – Кветта намного легче. Однако дальнейшее продвижение к границам Средней Азии, в Хорасан и другие провинции северного Ирана было проблематично без организации транспортной инфраструктуры на юге страны. Тем более, что предложение 1880 г. об обмене Герата на железнодорожную концессию, как уже отмечалось выше, блокировала русская миссия в Тегеране. Огромные расстояния, которые отделяли северные районы Ирана от пунктов традиционного ввоза английских товаров, не позволяли им составить серьезную конкуренцию российской продукции. В частности, расстояние от Бендер-Аббаса до Мешхеда составляло 1400 верст, которые караван преодолевал за 110–130 дней. Ввоз европейских товаров со стороны Багдада с заходом в Керманшах занимал 1 20–150 дней, при этом приходилось преодолевать 1578 верст. Самый старый маршрут от Трапезунда через Тавриз на Мешхед был еще длиннее – 1756 верст, что отнимало в пути до 180 дней[350].

Особое беспокойство у британской дипломатии вызвали события 1880–1884 гг., когда на завоеванных туркменских территориях была сформирована Закаспийская область России. Границы империи вплотную подошли к границам Афганистана. Газета «Новое время» с большим воодушевлением описывала отчеты экспедиции инженера П. М. Лессара, проводившего картографическую съемку территорий между Ашхабадом и Гератом, предвкушая дальнейшее продвижение России на юг[351]. Угроза военного вторжения усилилась в связи с окончанием строительства в 1884 г. Закаспийской железной дороги, сократившей расстояния от российских центров и время в пути до Мешхеда. Так, если путь от Ашхабада до Мешхеда составлял 275 верст и занимал 6–7 дней пути, от Душака– 164 версты и 4–5 дней, и от Артыка – 231 версты и 5–6 дней соответственно[352], то с окончанием дороги, пройти эти маршруты было можно менее чем за день. Весной 1882 г. по инициативе генерал-лейтенанта Анненкова и председателя Нижегородского ярмарочного комитета Мошнина был созван совет промышленников и торговцев, участвующих в ярмарке. Совет постановил в помощь железнодорожному маршруту реорганизовать традиционные пути, а именно на перегоне от Кызыл Арвата до Мешхеда организовать станции с кормом для вьючных животных и с помещениями для отдыха и хранения товаров[353]. Инициативу коммерсантов поддержал МИД России. Одновременно дипломаты вышли с предложением к правительству закрыть закавказский беспошлинный транзит. По сообщению Зиновьева из Тегерана, англичане очень рассчитывали на сохранение транзита, что позволяло бы им использовать российские железные дороги для доставки товаров в Закаспийский край по пути Тифлис – Баку – Красноводск – Ашхабад. Зиновьев доносил, что по проверенным источникам английский консул в Астрабаде Ловетт рассчитывал именно на такой сценарий, и в виду этого вступил в сношения с английскими фабрикантами, которые выслали ему образцы своих товаров[354]. Запрет на закавказский транзит закрепил монопольное положение России на северо-иранских рынках. Кроме того, 24 сентября 1888 г. русское правительство определило новый курс – экономическое овладение Хорасаном, который был тесно связан с Закаспийским краем и Гератом и мог быть «промышленно зависим» от России[355]. В таких условиях британской дипломатии южно-иранские дороги были жизненно необходимы, но она не смогла преодолеть запретительной позиции российской миссии в Тегеране и ее влияния на центральный аппарат шаха.

Не случайно, что в декабре 1886 г. влиятельная газета «The Manchester courier» возложила всю ответственность за финансовые потери английских текстильщиков не только на самих производителей (их обвиняли в нежелании менять колониальный товар дурного качества на конкурентоспособный), но и на британских дипломатов. Особой критике подвергся посол сэр Эббот, не способный, по мнению газеты, отстаивать интересы в русском окружении.[356]

Эти обстоятельства, вместе с критикой, которой подверглись британские дипломаты в северных провинциях Ирана, вынудили «Foreign office» искать пути к сближению с Россией. Новый посланник при шахском дворе сэр Генри Друмонд Вольф весной 1888 г. после предварительных консультаций с премьер-министром Солсбери предложил российскому представителю Н. С. Шпееру заключить англо-русское соглашение о разделе сфер влияния в Иране.[357] «Россия и Англия, – говорил Вольф, – должны в силу этого соглашения сделаться безусловными хозяевами в Персии».[358] В качестве жеста «примирения» британский посол предлагал прийти к соглашению о железнодорожных линиях в Иране, которые бы окончательно связали юг страны с Великобританией, а север с Россией. Однако для российской позиции в Иране «власть бездорожья» гарантировала серьезные преимущества, позволяя использовать внутренние государственные ресурсы и близость их к границе, в то время как соперница была вынуждена полагаться только на морские связи. Поэтому Шпеер прикрывшись необходимостью консультаций с Петербургом, не сделал никаких шагов к продолжению обсуждения данного вопроса. С подачи британских дипломатов, выходящая в Константинополе на персидском языке газета «Ахтар» в 1888 г. разразилась серией статей, обвиняя Россию в желании «удержать Персию, имеющую взаимосвязи с народами Европы, в состоянии дремоты, чтобы улучшить свое положение».[359]

В какой-то степени столь осторожная позиция России объяснялась тем фактом, что подобное соглашение уже принималось в 40-х гг. XIX в., и как оказалось впоследствии, оно не гарантировало ни безопасности собственных позиций в Иране, ни отказ британских политиков от экспансии в Средней Азии, на которую имел виды петербургский двор.

Возможно, что на отношение российского МИД к британскому предложению повлияла сводка о военном состоянии британской армии в Индии, полученная российским посольством в Вене. Отчет военного атташе Австро-Венгрии в Бомбее был перехвачен в январе 1888 г. и спешно переправлен в МИД Н. К. Гирсу. В нем отмечалось, что численность английской армии в Индии не превышает 50 тыс. 315 человек, а не 70 тыс., как считалось ранее. При этом, воспитанному в «прусских» традициях, австрийскому офицеру было непонятно и неприемлемо содержание британских войск. Он писал: «Они живут по барски; окружены возможным комфортом; с 9 часов утра до 5 по полудни не появляются на солнце; во время периодических дождей перевозятся в горы; на походах пользуются телегами… Одним словом они не имеют ничего общего с солдатами в европейском смысле…». Атташе подчеркивал, что такая армия, которая скорее напоминает европейских ополченцев, вряд ли выдержит прямое столкновение с европейской армией[360]. Далее в докладе указывалось, что в современный момент среди мусульманских вассалов Великобритании в Индии, чьими войсками (90 тыс. солдат) и были завоеваны большие территории на полуострове, идет большая агитация в пользу России[361]. Автор считал, что первое же проигранное сражение на индийской почве будет иметь для англичан катастрофическое последствие – всеобщее антианглийское восстание. Автор был уверен, что видимые союзники Великобритании – князья Ассама, Хайдарабада, Кашмира и Раджпутаны не преминут воспользоваться таким поводом для установления самостоятельной власти, и тогда «английское владычество рухнет разом как карточный домик»[362].

Содержание полученного документа было обсуждено в присутствии императора. Александр III сделал пометку, которая стала руководством для поведения российских представительств за границей: «чрезвычайно интересно и назидательно для нас. Если все это по проверке окажется даже наполовину верно, то мы можем совершенно изменить наш тон в переговорах с Англией по Азиатским делам»[363].

В какой-то мере жесткая позиция империи в Тегеране себя оправдала. Отчаяние британского посла к весне 1890 г. было столь велико, что он предложил Шпееру щедрое вознаграждение и вполне обеспеченную будущность за счет британского правительства, при условии поддержки британских коммуникационных планов[364]. Именно в силу такой позиции – сохранение «status quo» русско-британских отношений, российская инициатива известных «патриотов» барона П. Л. Корфа, Н. А. Хомякова, за которыми скрывались капиталы Бориса Полякова и ряда московских фирм, не получила одобрения русской миссии. Все эти лица, горя желанием утвердить господство России в Персидском заливе вышли в 1890 г. с предложением организовать постройку железнодорожного пути через Энзели – Тегеран – Бушир[365]. Предприниматели, видя нежелание отечественных дипломатов протежировать данный проект, пошли на подкуп сановников шахского двора с целью ускорить получение данной концессии. Ирония в том, что Эммин ус Султан, которому перечислили 8 млн франков (около 320 тыс. ф. ст.) за нужное решение, за советом отправился не куда-нибудь, а к российскому Посланнику[366]. Совет, данный министру, был в духе государственной политики России – ничего не менять.

Подводя итог вышесказанному, можно констатировать, что благодаря дипломатическим, гуманитарным и коммерческим мероприятиям российского правительства и определенной политической изворотливости российских дипломатов, спустя почти два столетия, Российской империи удалось осуществить петровские мечты об установлении коммерческого и политического господства на прикаспийских территориях Северного Ирана, Средней Азии и превратить Каспийское море в надежную базу для проникновения России на рынки всего Среднего Востока.