С 30-х гг. XIX в. во взаимоотношениях России, Ирана и Великобритании стал формироваться как политическая проблема вопрос, связанный с попытками империи расширить свои экономические и политические связи за пределы Ирана, используя ее как плацдарм для проникновения в Среднюю Азию, Герат, и через него в соседние афганские княжества. Это было следствием повышенного внимания к стратегическим и коммерческим инициативам России в Центральной Азии со стороны Великобритании.

Гератское ханство являлось крупным стратегическим и торговым центром, занимая выгодное геополитическое и военно-стратегическое положение. Владевшая им держава могла господствовать над Ираном и Туркестаном. Это было очевидным для любого, интересующегося вопросами внешней политики, человека. В частности, Ф. Энгельс в статье «Перспективы англо-персидской войны» писал: «Обладатель Герата в полной мере получает все преимущества центральной позиции, с которой можно предпринимать наступления по радиусам во всех направлениях с гораздо большей лёгкостью и большими шансами на успех, чем из какого-либо другого города Ирана или Туркестана»[213].

Герат был выгодным территориальным приобретением и в торговом плане. Окруженный обширными пастбищами, он выделялся значительными урожаями пшеницы, хлопка и фруктов. Герат был точкой, через которую проходили важные караванные пути из Индии в северные районы Ирана и среднеазиатские ханства. Через Герат также пролегал торговый путь из Бухары в Иран в связи с тем, что на маршруте через Мервский оазис, караваны подвергались риску быть ограбленными местными обитателями. Кроме того, обладая Гератом, можно было открыть сообщение с другими княжествами Афганистана: Кабулом и Кандагаром.

В развитии торговых отношений с Афганистаном и его провинциями, были заинтересованы все участники политического процесса. Наиболее удачно действовали английские коммерсанты, снабжая афганские провинции изделиями из Индии, или завозимыми из метрополии через порт Карачи. К середине XIX в. британские мануфактурные изделия вытеснили отсюда швейцарские бумажные ткани, немецкое сукно и французский бархат. Индия снабжала афганские города только кисеей, шелковыми платками и серебром.

Иран ввозил в Афганистан шерсть, опиум и бирюзу. Торговля велась через Герат и Систан. Торговый путь, проходивший из Ирана через Систан в Кандагар, пользовался меньшей популярностью, чем северный через Герат. Значительная часть товара, перевозимая между Кандагаром, Гератом и Мешхедом, оседала на гератском рынке. Основными товарами были красящие вещества, шелк-сырец, шерсть, скот, лошади и фрукты. Из Герата вывозили на экспорт фисташки, виноград, чернильные орешки и т. д.

Россия была также заинтересована в торговых отношениях с Гератом и Афганистаном. Русский экспорт в Афганистан состоял их листов железа, красной меди, железной руды, стали и бронзовых изделий. Все эти товары было удобно перевозить по Каспийскому морю, так как русские купцы не встречали конкуренции в этом отношении. Даже индийские железные дороги не наносили им ущерба[214].

В потенциальной борьбе между Россией и Великобританией за господствующее положение на Среднем Востоке наиболее уязвимым для британской политики местом было как раз Гератское ханство, особенно после того как Россия получила доступ в Астрабадский залив. До этого момента, вести серьезные наступательные действия было проблематично. Маршрутов было два. Первый – через Кавказские горы и северные провинции Ирана, что неизбежно приводило к очередной войне с шахом. Второй – от Оренбурга через степные владения среднеазиатских ханств, что также грозило затяжной войной с азиатскими владыками. (Этот путь был к тому же и самым тяжелым, что продемонстрировал неудачный поход Перовского). Разрушать отношения с этими государствами не входило в планы МИД империи. В новых условиях появлялась линия через Каспийское море с Астраханью и Баку в качестве баз с Астрабадом на юго-восточном берегу Каспия в качестве удобного наблюдательного пункта. По этому маршруту путь на Герат сокращался до 600 миль, в отличие от пути через Кавказ и северный Иран (1.100), или через Оренбург (1.500 миль)[215]. Такого же мнения придерживались и британские дипломаты. В частности, Дж. Макнил в письме главе внешнеполитического ведомства лорду Пальмерстону, особо подчеркивал, что ключ ко всему Афганистану лежал на севере страны – в Герате[216].

В этих условиях основными целями Великобритании считались: недопущение иранского шаха в Гератское ханство, и превращение Хорасана в плацдарм для экспансии в Среднюю Азию.

Накануне крымской войны британская дипломатия попыталась прозондировать настроения Петербургского двора в отношении афганских территорий. В декабре 1849 г. в Тавризе появилось два человека, якобы представляющие интересы индийских князей Гюляб Синга и Чатыр Синга и афганского эмира Дост Мохаммеда. При встрече с консулом Аничковым депутаты обратились с просьбой к Российской империи взять под покровительство земли вышеозначенных владельцев. Взамен посланцы гарантировали помощь в приобретении Кабула, Кандагара, Хорезма и Герата. Обращение к российскому дипломату эти лица объясняли тем, что «англичане вам враг»[217]. Аничкову порученцы показались подозрительными. Смутил консула тот факт, что письма были написаны местным слогом, то есть персидским, а также неуемное стремление Семендар хана, якобы тайно посланного эмиром, рассказать на каждом углу о целях своей миссии. В течение 10 дней он «просвещал» людей на местном базаре. После консультаций Аничкова с представительством в Тегеране, Миссия России посчитала депутатов агентами британской дипломатии и приказала консулу не иметь с ними никаких дел[218]. То есть империя продемонстрировала приверженность ранее достигнутым с Великобританией договоренностям о невмешательстве в дела Афганистана и Герата.

Ошибочность поведения российской дипломатии стала ясна уже в ближайшие годы. Погоня за призрачным европейским единством не сняла существовавших «гератских» противоречий между Россией и Великобританией.

С обострением политической ситуации вокруг Афганистана и северо-восточного Ирана в начале 50-х гг. XIX в. в правительственных сферах России проявился повышенный интерес к результатам экспедиций и путешествий отечественных ученых по Ближнему и Среднему Востоку. Интерес подогревался появлением статьи профессора П. А. Чихачёва «Военно-статистические сведения о Турецкой империи» в «Военном журнале» (1850. № 1) и некоторых историко-политических брошюр и памфлетов известного путешественника и ученого[219]. В 1854 г. А. П. Чихачёв представил во внешнеполитическое ведомство специальную записку с предложениями принятия мер в случае угрозы южным рубежам Российской империи. Он предлагал направить экспедиционный корпус в Астрабад, оттуда направить войска на Герат и Кандагар, а затем продвигаться в Пенджаб и другие районы Северной Индии. Для успешной реализации такого плана предлагалось привлечь на российскую сторону иранского шаха и кабульского эмира.

Появление предложений П. А. Чихачёва совпало с обострением англо-иранских противоречий. Пользуясь тем фактом, что внимание Великобритании было обращено на затянувшуюся осаду Севастополя, Наср эд-Дин шах предпринял новый поход на Герат. Шах надеялся упредить его занятие войсками афганского эмира Дост Мохаммеда. В октябре 1856 г. после пятимесячной осады Герат был взят. В ответ Великобритания объявила шаху войну и оккупировала часть иранской территории. Боевые английские корабли вошли в Персидский залив, где вновь заняли о. Харк и основные порты: Бушир и Мохаммеру. Параллельно в направлении Герата выдвинулись англо-индийские войска, вновь оправдывая свои действия стремлением защитить интересы афганцев[220]. С этого периода проблема собственно Герата стала приобретать черты региональной международной проблемы, и пути ее разрешения не могли обойти вопросов, связанных с политикой России, Великобритании и Ирана в Центральной Азии.

Иран оказался в сложном положении. Не имея современной армии, и не обладая политической и военной поддержкой России, занятой в Крымской компании, шах был вынужден отказаться от своих претензий на Герат. Эта война оказалась последним военным столкновением Ирана с европейской державой. С этого времени шахская держава стала постепенно сдавать свои позиции в политических делах Центральной Азии и начала превращаться в объект колониальной экспансии России, Великобритании и других стран Запада.

Британская дипломатия надеялась использовать тяжелое положение шахского правительства для расширения своих привилегий на территории Ирана, включая, возможно, и некоторые территориальные приобретения. Попутно решалась задача укрепления связей с афганским эмиром. Именно этим объясняется настойчивое требование лорда Редклифа, ведшего переговоры с шахским правительством о прекращении войны, не только вывода войск из Герата, но и военной контрибуции в пользу Афганистана. Российский представитель при шахском дворе довольно точно охарактеризовал такую позицию Англии: «Кто так хорошо, как «Foreign office» знает банкротство персиян, тот не может сделать подобного требования, не уличая себя в отсутствии настоящего желания мириться»[221].

Опасаясь, что подобное давление англичан может спровоцировать шаха на эскалацию военного конфликта, результат которого был предрешен, российская дипломатия стала прилагать усилия по предотвращению подобного сценария развития событий. Российский посол в Тегеране Н. Аничков беспокоился, что в случае проигрыша, Англия может настоять на корректировке статей Туркманчайского трактата, в силу которого империя имела исключительное право военного судоходства по Каспийскому морю. Любопытный проект тактических действий прислал Аничков директору Азиатского департамента Егору Петровичу Ковалевскому. Аничков предложил, как один из возможных вариантов, в случае продолжения военных действий англичан против Ирана, присоединиться к ним и настоять на заключении мира «в видах ея (Персии. – О. Н.) блага и сохранения целостности». По мнению посла, участие России в переговорном процессе и выработке статей договора, позволит принять трактат, который «прошел бы, так сказать, через нашу цензуру»[222].

В 1856 г. в России появился ещё один проект похода в поддержку Ирана, Афганистана и на Индию. Автором его стал генерал С. А. Хрулёв. Предложения Хрулёва – поход 30-тысячной армии на Герат-Кандагар и в Индию, во многом схожи с предложениями Чихачёва. Отличия состояли лишь в том, что генерал предлагал привлечь на российскую сторону Французскую империю. Военный историк и востоковед А. Е. Снесарев находил схожесть предложений Чихачёва и Хрулёва с причудливыми планами Наполеона Бонапарта и Павла I.

Существовали в российской элите и более взвешенные предложения. Так, Бларамберг, выдвинувший проект развития отношений на среднем Востоке в 1856 г., полагал завоевание самой Индии химерой, «о коей нечего и думать». Он предлагал основные усилия сосредоточить на установлении влияния на Афганистан. «Сохраняя каким бы то ни было образом влияние над этой страной, – писал Бларамберг, – мы постоянно бы держали над Индией меч Дамокла». Аналогичной точки зрения придерживался и Н. Торнау. Он считал необходимым, прежде всего, укрепиться на Каспии и, в частности, помимо существующих укрепленных баз (Баку и Новопетровск), соорудить новую крепость на туркмено-иранской границе, между реками Гюрген и Кара-су. Он предусматривал, что создание русской укрепленной базы в прикаспийском районе Туркмении окажет сильнейшее влияние на англо-индийское правительство. «Одним действием этим Россия приобретет нравственное влияние на Афганистан и на разноплеменные царства в Туркестане. Последствия сего влияния будут ощутительны и в Индии. Английское правительство не решится тогда отправить значительное число войск своих из Индии в Персию; оно будет нуждаться во всех силах своих для противоборства внутренним волнениям, которые легко возбудятся при одной мысли о приближении русских войск к границам Индии»[223].

Более трезвая точка зрения на перспективы развития отношений России с Афганистаном и Гератом победила. Справедливо замечание А. Е. Снесарева, что в России начали понимать, что «лежащая недалеко от нас Индия является в наших руках огромным политическим козырем, что благодаря этому географическому благоволению судьбы, мы можем оказывать огромное влияние на Англию, и при том, одним лишь фактом осуществления нашей угрозы по адресу ее драгоценной колонии»[224].

В 1857 г. в Париже был подписан мирный договор, завершивший англо-иранскую войну. В соответствии с договором, шах признавал независимость Герата, а в случае появления разногласий между Афганистаном, Гератом и Ираном, обязывался принимать посредническую деятельность английских дипломатов. Этот договор создал серьезную угрозу российским интересам, как в Средней Азии, так и в Астрабадском заливе, поскольку позволял английским дипломатам и коммерсантам беспрепятственно проникать в регион, используя территорию Герата. Командующий войсками на Кавказе фельдмаршал А. И. Барятинский, озабоченный сложившейся ситуацией и перспективой столкновения военных интересов России и Великобритании в Центральной Азии, доносил об этом в столицу. Александр II со всей серьезностью отнесся к данному предупреждению. В резолюции Министерству иностранных дел император отмечал: «Опасения его весьма справедливы и поэтому нахожу, что нам должно серьезно готовиться на борьбу с Англией в Азии»[225].

Однако русское правительство, по признанию министра иностранных дел А. М. Горчакова, в этот период «не имело прочной программы действий в отношении Средней Азии и продолжало руководствоваться более обстоятельствами и случайностями, чем постоянной и твердой системой, на которой оно еще не решалось остановиться»[226]. Стремясь консолидировать общество с правительством в вопросах внешней политики, Горчаков инициировал практику публичного освещения ряда материалов и договоров по вопросам внешней политики на страницах периодических изданий. Но добиться заметного результата не удалось, поскольку само понятие «Средняя Азия», и каково ее значение для реализации планов Российской империи на Востоке в целом, не говоря уже о вопросах проникновения в Афганистан и Гератское ханство, было слабо осознаваемо большинством российского общества. Граф Владимир Бобринский довольно точно охарактеризовал состояние информированности российского общества: «До сих пор не вполне выяснено понятие, которое должно понимать под словом Средняя Азия. Иногда под этим именем понимается Коканское ханство, иногда страны между Сыром и Аму, иногда Хива, и реже всего – вся огромная площадь, простирающаяся, с одной стороны, между Каспийским морем и хребтом Тянь-Шань, с другой – между южными границами Сибири и хребтом Гиндукуш»[227].

Пользуясь моментом и временной слабостью Российской империи, Великобритания серьезно упрочила свои позиции в Афганистане и сумела наладить отношения с Хивой и Бухарой. Индийский историк Девендра Каушик привел в своей книге об историко-культурных контактах Индии и Средней Азии многие свидетельства о разведывательной деятельности там британских агентов. В начале 60-х гг. XIX в., в Дехрадуне британцами была создана, так называемая, «Большая тригонометрическая служба», где стали готовить «туземных агентов», изучавших обстановку к северу от Амударьи и в других регионах, интересовавших английских политиков[228].

Одновременно англичане повели усиленную антирусскую кампанию, особо акцентируя внимание на измышлениях о намерениях России «захватить Индию». В очередной раз на свет извлекли утверждения о наличии «завещания Петра I», благодаря которому английские дипломаты пытались вызвать подозрение и недоверие народов Азии к Российской империи. Статс-секретарь Ее Величества по делам Индии лорд Литтон предложил конкретную программу действий английских представителей в Афганистане суть которой сводилась к «совершенному исключению впредь русских агентов из пределов Его высочества (эмира)»[229].

После Парижского мира проблема взаимоотношений империи с Гератом и с Афганистаном в целом отошла на второй план, но, если можно так выразиться, «осела в подсознании» русского правительства. Было ясно, что без создания прочных плацдармов в Средней Азии и северо-восточном Иране, ни о каком решении гератского (афганского) вопроса не может быть и речи. Обеспечить решение этой задачи можно было только в комплексе с пограничными вопросами (китайским и иранским) и при условии активной антианглийской политики в Средней Азии.

Одним из первых шагов империи по нормализации отношений с пограничными странами стало подписание в 1858 и 1860 г. Айгунского и Пекинского договоров с Китаем, закрепивших за Россией территории к востоку от р. Уссури. Миссия Н. П. Игнатьева не только позволила высвободить внимание империи от дальневосточных проблем, но и надеяться в дальнейшем на сотрудничество с пекинским правительством в Кашгарских делах. (По дополнительному соглашению Россия брала на себя обязательство военных поставок в Китай. Первая партия из 2 тыс. нарезных ружей и 6 полевых орудий была передана Китаю в начале 1861 г.)[230].

Другой мерой по укреплению позиций империи в Азии должен был стать проект, пришедший из ведомства Горчакова в декабре 1864 г. В записке предлагалось заключить секретную конвенцию с Ираном, в которой признавалось бы право собственности шаха на о. Ашур-Аде и на туркменские земли вплоть до реки Атрек. Кроме того, империя брала на себя обязательство не возводить южнее Балханского (Красноводского) залива своих крепостей и предлагала совместное использование Каспийского моря военными флотами обеих держав[231]. Проект вызвал негодование в среде военных, которые исходили из военно-стратегических, а не политических реалий. Дело в том, что в 1862 г. шах уже предпринимал походы в туркменские оазисы и потерпел от туркмен Мерва сокрушительное поражение. Необходимость решить азиатские задачи военным путем подтверждалась и выводами, сделанными Н. П. Игнатьевым по итогам экспедиции по Хиве и Бухаре в 1858 г. Он считал, что отправка дипломатических и иных экспедиций в эти азиатские ханства «напрасная трата денег, которые могут быть употреблены для достижения той же цели и в этой же части Азии только иным образом»[232]. Кроме того, он был уверен, что несмотря на отсутствие у России притязаний на Индию, в Англии «надо поддерживать страх за ее владения»[233].

В итоге в том же году по настоянию Д. А. Милютина в Средней Азии началось создание плацдарма в закаспийских степях военным путем. Лондонский кабинет в депеше послу империи Бруннову выразил свою озабоченность такими действиями империи. Горчаков, боявшийся осложнений с англичанами, был готов прислать свои разъяснения в британский МИД, но получил резкую отповедь от Милютина. Он писал: «…не надобно просить извинения перед английскими министрами за всякое наше продвижение вперед. Они не церемонятся перед нами, завоевывая целые царства, занимая чужие города и острова, и мы не спрашиваем у них зачем они делают это»[234]. Военные действия велись успешно и по условиям соглашения 1868 г. территория Бухары и Коканда приняли протекторат России[235]. В новых условиях соглашение с шахом приобретало смысл, и в воплощение замысла в 1869 г. был заключен договор, признающий владения туркмен до р. Атрек шахскими землями.

Продвижение к границам Афганистана не принесло империи заметных коммерческих преимуществ. По сообщениям генерал-майора Гейнса за период с 1862 по 1869 г., пока мервские туркмены безнаказанно хозяйничали в регионе, они полностью «убили торговлю» между Мешхедом и Бухарой. Опасаясь разбоев, караваны уходили окружным путем – через Герат и Маймане и выходили у Балха на большой караванный путь из Индии в Бухару[236]. Чтобы проникнуть в Герат в таких условиях, России было необходимо полностью контролировать бухарский рынок, что в свою очередь требовало обеспечения связи бухарского рынка с Оренбургом. С точки зрения логистики организовать такой маршрут было не сложно, поскольку перевозки по этим дорогам были малозатратны. В частности провоз пуда товара из Оренбурга в Бухару обходился всего в 1 руб. 80 коп, а из Москвы в Бухару – 1 руб. 98 коп[237]. Проблема была в отсутствии нормальных дорог, способных интенсифицировать товарные, а в случае нужды и военные поставки. Наиболее простым решением виделось соглашение (а возможно и завоевание) с туркменами – текинцами, контролирующими маршруты на Мерв и Кушку.

В декабре 1870 г. полковник Столетов произвел рекогносцировку земель в сторону текинских оазисов. Войска остановились в одном дневном переходе от первого укрепленного пункта – Кызыл-Арват. Отсюда к туркменским старшинам было направлено письмо с вопросом, как туркмены относятся к предложению дружбы со стороны империи. О содержании ответа консулу империи в Астрабаде донес туркмен, дружески настроенный к России. Из рассказа следовало, что местный хан «в дружеских отношениях с русскими не видит никакой пользы, что же касается враждебных чувств своих, то он их покажет на деле с открытием весны и наступлением теплой погоды»[238]. По-видимому, столь резкий ответ был обусловлен наличием серьезной материальной поддержки со стороны английских резидентов в степи. Это подтверждается и фактом задержания в 1870 г. на астрабадском берегу, причем совершенно случайно, партии английского и бельгийского нарезного оружия в количестве 12 ящиков. По мнению астрабадского консула А. Вейнберга, такое было возможным только с использованием средств закавказского транзита. В то время как караваны почти не ходили из России через Красноводск в Туркменские степи, транзит позволял доставлять грузы через Астрабадский залив. Поскольку пломбы на тюках и ящиках не позволялось вскрывать на российской территории (в Баку), то после выхода в море, груз мог быть доставлен куда угодно. Обычно разгружались в местечке Бендер-Гязь, где у консульства империи не было собственного поста и приходилось полагаться на добросовестность, нанятых на месте, людей.

Осложняли обстановку интриги, которые постоянно вел хивинский хан, стремясь подчинить туркменские племена собственному влиянию. Этой политике способствовал голод, охвативший туркменские селения в связи с неурожаем зерновых и падежом скота. По сведениям купца хаджи Хусейн Али, в то время как астрабадские коммерсанты наживались на бедственном положении кочевников, летом 1871 г. на Атрек пришел караван с пшеницей в 140 верблюдов из Хивы[239]. Две ветви иомудских туркмен – чорва и чомур, особенно сильно пострадавших от неурожая в августе приняли решение, собрав с народа подарки, послать их к хивинскому хану со старшиной Иль Гельды с просьбой разрешить вести дела на хлебном рынке Хивы. В ответ старшины обещали не оказывать больше помощи русским. Эти сведения вынудили начальника Астрабадской морской станции вызвать в Гасан Кули старшину Ерали Казы и обратиться с просьбой удержать чорву от принятия хивинского подданства[240]. Раскол в среде туркменских племен, добрые отношения с которыми налаживались в течение полувека, было серьезным ударом по позициям империи в туркменских степях. Военные действия против хивинского ханства начались в феврале 1873 г. и уже в мае русские войска вошли в столицу ханства. В августе был подписан мирный договор, по которому хан признавал вассальную зависимость от Российской империи.

Включение в состав империи ряда азиатских владений активизировало попытки британских дипломатов по организации широкого антирусского фронта в Азии. С весны 1874 г. в туркменских кочевьях появилось огромное количество разного рода дервишей, приходящие из Афганистана. Они имели постоянные связи с Хорасаном, с одной стороны, и с Османской империей – с другой. Губернатор Хорасана оказывал наибольшее внимание некоему хаджи Али, из секты Бен-Тами. Как утверждали местные торговцы, хаджи Али имел турецкий паспорт, а его сопровождающие были намерены пробраться в Хиву и Бухару, с целью антирусской агитации. В качестве главной новости выступали победы султанских войск на Балканах, которые, по мнению вестников, свидетельствовали о слабости русских войск, которые поддерживали Сербию. Примечательно, но туркмены-иомуды (род Джафарбаев и Атабаев) проживающие в непосредственной близи от российской границы, даже сочувствовали пострадавшим христианам[241]. В том же году, по сообщениям бывшего владельца Кашгарии Бек Кули бека, из Индии через Афганистан в Кашгарию для помощи китайским властям против «русской агрессии», было направлено 12 тыс. ружей при 18 инструкторах[242].

В 1875 г. вспыхнуло антифеодальное восстание в Коканде против хана Худояра. Помимо обвинения в его адрес в чрезмерной жестокости, восставшие предъявляли ему претензии за потерю политической самостоятельности. Духовенство и британские резиденты приложили максимум усилий, чтобы превратить восстание в «священную» войну против Российской империи. Британцам удалось перетянуть на свою сторону обещанием материальной помощи сына свергнутого хана[243]. Однако решительные действия генерала Константина Петровича Кауфмана, подавившего остатки сопротивления уже в сентябре 1875 г., не позволили осуществиться антироссийскому замыслу. По итогам восстания Россия оккупировала все территории в 1875 г. и переименовала их в Ферганскую провинцию. Однако по рекомендации МИД в Коканде не стали учреждать российскую администрацию, а посадили на трон одного из сыновей свергнутого хана[244].

Политическая ситуация в Азии в 1878 г. оставалась довольно сложной. Это было связано, в первую очередь, с событиями, развернувшимися в Европе. Во-первых, после окончания Восточного кризиса 1875–1878 гг. перед российской дипломатией со всей остротой встал вопрос о необходимости выработки новых методов строительства межгосударственных отношений с западными государствами, способных вывести страну из политической изоляции. Победа в войне с Османской империей не только не укрепила международный престиж России, но, напротив, существенно обострила отношения с великими державами. Ухудшало положение страны и то обстоятельство, что британское правительство лорда Биконсфильда прямо провозгласило курс, направленный на расширение своего политического влияния на всем протяжении Востока от Пекина до Стамбула.

Поражение в международных переговорах, по сути укравшее у России плоды военной победы и обессмыслившее огромные человеческие жертвы, всколыхнуло рост патриотизма, как в официальных, так и в широких общественных кругах. Российские дипломаты и военные, видевшие главным виновником провала европейской встречи Великобританию, открыто призывали нанести ответный удар по сферам ее интересов, прежде всего на Среднем Востоке и в пограничных с Афганистаном азиатских районах.

Так, в частности, российский посол в Лондоне граф П. Шувалов, считавшийся в политических кругах до сего момента «другом Англии», был одним из первых, кто призвал к решительным наступательным действиям. Он писал: «С точки зрения нравственности мы не должны оставаться беспристрастными свидетелями завоевания Афганистана. Мы будем наносить Англии удар за ударом. Если до сих пор мы воздерживались от экспедиции в Мерв, то чтобы избежать разрыва с ней».[245] Иван Алексеевич Зиновьев, российский полномочный министр в Тегеране, предлагал немедленный захват туркменских оазисов Ахал-Тэке, Геок-Тепэ, Гюмиш-Тэке и др. Владение оазисами, не только обеспечивало безопасность русских торговых караванов в степи, но и связывало в единую стратегическую систему русские приграничные поселения на всем протяжении от Баку до Красноводска. Эта идея была поддержана кавказским наместником и главнокомандующим кавказскими войсками – великим князем Михаилом Николаевичем. Достижение целей укрепляло российские позиции, в первую очередь, в прикаспийских провинциях Ирана, и в Хорасане – опорном пункте русского проникновения в Герат.

Славянофильская общественность во главе с публицистом И. С. Аксаковым вину за провал в Европе возложила на Бисмарка. Они на все лады обсуждали поведение «честного маклера», ответившего предательством и черной неблагодарностью на благожелательный нейтралитет России во время Франко-прусской войны 1870–1871 гг. Редактируемая М. Н. Катковым газета «Московские ведомости» призывала к военному походу против Германии. Торгово-промышленные круги России, готовы были поддержать центральное правительство капиталами и связями во всех начинаниях. Размах англо и германофобской публицистики вынудили германского императора, обеспокоенного информацией «о панславистской войне против Германии как о решенном деле», обратиться письмом к Александру II[246].

Несмотря на озлобление общественности и усиление позиций сторонников наступательной политики в Азии в государственном аппарате, сплотившихся вокруг военного министра Д. А. Милютина, пойти по пути активизации своих претензий на Востоке без предварительного урегулирования европейских проблем Россия не могла.

Такое решение было обусловлено вполне конкретными обстоятельствами и соображениями. Во-первых, Германия являлась в Европе важнейшим рынком сбыта российского сырья и являлась поставщиком оборудования и металла на отечественные предприятия. Германофильские настроения не были полностью изжиты и в среде сановной бюрократии, в силу крепких династических уз, связывавших берлинский и петербургский дворы. В качестве дипломатической подоплеки выступало сходное отношение к британскому господству, особенно колониальному.

После берлинского конгресса, когда русофильское население охватила тяга наказать немцев, Милютин высказался в более сдержанном тоне. Он считал, «как бы ни были для нас невыгодны условия настоящего конгресса, они все-таки будут несравненно менее тяжелы и унизительны для России, чем то, что ожидает нас в случае войны…»[247].

Во-вторых, присоединив огромные территориальные владения азиатских ханств, Российская империя нуждалась в передышке для их экономического освоения и адаптации к нуждам отечественной промышленности. 3 января 1875 г. у канцлера Горчакова состоялось совещание по поводу очередного проекта политических инициатив в Азии, предложенного Лесепсом. Предполагалось начать строительство железной дороги от Индии в Европу через Гималаи и Среднюю Азию. Поскольку в совещании принимали участие представители русского генералитета: Кауфман, Посьет, Милютин и министр финансов генерал Мельников, то все сошлись во мнении, что такой проект мало того что трудно осуществим, в связи с огромными расходами, так еще и нанесет вред русским интересам в Азии. Вместе с тем Кауфман поддержал ту часть проекта, которая бы соединила Туркестан с центральной Россией[248]. Не случайно, что в период переговоров с пекинским правительством о возврате Кульджи и Заилийского края, именно Кауфман предложил взять с китайцев крупный куш в 60 млн руб. и вложить их в строительство среднеазиатских железных дорог[249].

В-третьих, британские дипломаты не прекратили своих попыток выстроить антирусский кордон из азиатских племен на пути к Афганистану. Осенью 1877 г. в туркменских степях объявился новый «ишан», вокруг которого стали собираться вооруженные отряды. Примечателен тот факт, что духовный лидер, по сведениям астрабадского консульства империи, был уроженцем Коканда. Однако тревожные сведения оказались на поверку пустым беспокойством. Наученные горьким опытом последнего десятилетия туркмены уже не были такими легковерными. Они предложили «ишану» испытание, а именно: выйти невредимым из под выстрелов, которые будут в него направлены. Туркмены готовы были признать его святым, только в том случае, если «ишан» останется цел. Не сидели сложа руки и собственные британские резиденты. В конце 1877 г. по территории Средней Азии путешествовал английский капитан Ботлер, который затем появился в Иране. В разговоре с Ага уль Мульком он заявил, что главная цель его поездки (через Хорасан в Мерв) – организация из туркмен общего союза, который имел бы задачу противодействовать завоевательным планам России[250]. Откровенность резидента с иранским сановником исходила из его убежденности в «обиде» шаха на территориальные захваты России в Азии. По мнению Ботлера, Ирану следовало «опасаться честолюбия России», и потому предлагал иранцам принять участие в создание такого союза. Ботлер по-видимому не учел тот факт, что создание союза туркменских племен никак не может устроить и шахское правительство, поскольку превращало в фикцию ранее достигнутые с Россией соглашения о присоединении к владениям шаха земель до р. Атрек. Поэтому Ага уль Мульк доложил о беседе шахскому министру иностранных дел, а тот в свою очередь незамедлительно проинформировал российского посла в Тегеране. По рекомендации миссии, правительство шаха отдало распоряжение губернатору Шахруда о задержании путешественника и высылке его в Индию[251]. Сведения об интригах англичан и сложной обстановке в туркменских степях подтвердил полковник Н. И. Гродеков, проехавший в 1878 г. из Ташкента через Маймане и Герат до Астрабада. Он отмечал, что соседние с Хорасаном туркмены «сделались крайне дерзкими относительно русских», и уже нападали на солдат крепости Чат, основанной при слиянии реки Сумбара с Атреком[252].

С 1877 г. российские консульства стали фиксировать поступления в туркменские земли большого числа оружия и боеприпасов. Так из Баку персу Ага Мохаммеду доставили сначала 1 место оружия и 1 место капсюлей весом 10 пудов 5 фунтов, затем ящик весом 4 пуда 21 фунт, а туркмену Мулла Дурди – 38 мест разного рода оружия, боеприпасов и сопутствующих товаров[253]. Кавказский наместник великий князь Михаил в 1878 г. отмечал, что по донесениям из Закаспийского края у кочевников – туркмен появились английские ружья. Он приказал следить за источником такого товара и параллельно внес предложение об изменении транзитных правил. В соответствии с новым порядком, установленным 7 января 1877 г., провоз через Закавказский край в Иран и Османскую империю оружия, снарядов и пороха не допускалось (Ст. 7 и Ст. 26)[254]. Но несмотря на принятые меры, и заключенную с Ираном конвенцию о запрете транзита оружия в туркменские степи через владения шаха (Ст. VI), скорострельные винтовки системы «Пибоди» все равно проникали[255]. Еще одним источником поставок вооружения стали турецкие склады, разграбленные курдами во время русско-турецкой войны. В частности, со склада макинского Паша хана вывезли до 12 тыс., а всего по подсчетам русской миссии в обороте находилось до 50 тыс. ружей. Механизм распространения был прост. Под видом богомольцев туркмены приходили в Мешхед, сюда же стекались и шииты со всего северо-запада. Эти последние приносили с собой ружья «для самозащиты в пути», а затем продавали.

Стремясь помешать попыткам России установить дипломатические связи с Афганистаном, Лондон развязал вторую англо-афганскую войну (1878–1881 гг.). Одной из причин военного вмешательства англичан во внутренние дела Афганистана можно считать дипломатическую миссию генерала Н. Г. Столетова 1878 г. в Кабул. Эмир Шер-Али принял Столетова чрезвычайно радушно, и не согласился встречаться с британским представителем. Милютин в своем дневнике по этому поводу записал: «В Лондоне не могут переварить… Но какой еще поднимется крик, когда узнают, что сам афганский владетель прислал свое посольство в Ташкент, с просьбой о принятии Афганистана под покровительство России и с заявлением, что не примет англичан в Кабуле без «разрешения» генерала Кауфмана. Такой неожиданный для нас самих оборот дела…может повести к большим усложнениям»[256]. Для российской политики сохранение независимого Афганистана в качестве сдерживающего фактора англо-русского соперничества было «жизненно необходимым», однако попытки графа Шувалова в Лондоне сгладить инцидент не увенчались успехом.

В разгар англо-афганской войны в МИД на имя И. А. Зиновьева была подана записка с предложением «изъять Герат из под возможного в будущем их (англичан. – О. Н.) влияния…»[257]. Документ был подписан героем русско-турецкой войны генералом М. Д. Скобелевым. Генерал исходил из двух основных положений. Во-первых, трудности, с которыми столкнулась Англия, не позволят ей на данный момент оказать России достойное сопротивление. Прежде всего, вопрос шел о мобильности английских войск. Во время похода 1878 г. через Баланг, английские войска потеряли 30 тыс. верблюдов, из имеющихся у них 40 тыс., и при этом даже не дошли до Кандагара. Для переброски 15 тыс. корпуса, которым располагали англичане, оставшихся животных явно не хватало. Получить необходимое количество на территории Индии было невозможно, а азиатский и иранский источник, благодаря влиянию России на местные власти, генерал считал возможным перекрыть. Для полномасштабных действий, по мнению Скобелева, было необходимо иметь до 90 тыс. вьючных животных, а, следовательно, такой поход был возможен для Англии только в союзе с Ираном[258]. Вторая причина вытекала из стратегического положения Герата, который «есть ключ к обладанию Индией». Любопытно, что Скобелев прекрасно понимал, что роль Герата осознают и ценят и английское правительство, и военные, и «весь английский народ», и факт захвата Герата Россией больно ударит по английскому престижу, и будет давать огромное преимущество в дальнейших русско-английских отношениях. Завершая свой доклад, Скобелев подчеркивал, что «быть может, никогда не представятся такие как ныне благоприятные обстоятельства для решения вопроса в интересах России»[259].

Министерство и правительство империи, которые не до конца еще разрешили основные вопросы европейской политики, не сочли нужным ввязываться в конфликт на территории Афганистана, способный к тому же вновь обострить отношения России с Великобританией. В частности, серьезную обеспокоенность МИД России вызывал тот факт, что с конца 70-х гг. XIX в. в Пешаваре обосновался старший сын Бухарского эмира Абд-уль-Малик (Катта-Тюря). Поссорившись с отцом, Абд-уль-Малик нашел в лице английской миссии надежный источник финансирования и военной поддержки для вмешательства во внутренние дела Бухары[260]. Этим, по-видимому, объяснялись шаги российского правительства в отношении эмира Шер-Али, который намеревался использовать Петербург, как площадку для международного форума по осуждению британского вторжения в Афганистан. Исследователи С. Е. Григорьев и Г. С. Харатишвили считали, что в данной инициативе проявилась основная черта характера эмира – его политическая наивность[261]. Представляется, что данный тезис не совсем верен. Скорее в этой попытке прослеживалась убежденность в военно-политической мощи империи, на которую Шер-Али пытался опереться, и ее заинтересованности в Афганистане. (На территории империи нашли прибежище ряд видных политических деятелей Афганистана, в частности, внук эмира Дост Мохаммед хана – Абдуррахман хан (будущий эмир. – О. Н.) и внучатый племянник Дост Мохаммеда – Искандер хан). Но под давлением внешнеполитических обстоятельств Россия посчитала для себя не выгодным будировать «афганский вопрос». Поэтому эмиру отказали в просьбе посетить Петербург и в материальной помощи. Как отмечал Милютин, что если Шер-Али ожидал от России чего-нибудь другого, «то это с его стороны прискорбное заблуждение. Материальной помощи ни в каком случае мы не могли ему подать»[262]. Зависимость от европейской политики, и опасения английских действий в азиатском регионе диктовали выбор крайне осторожной политики.

Парадоксально, но именно Д. А. Милютин – «ястреб» в правительстве империи стал призывать Кавказские и Закаспийские власти не вести активных военных действий к границам Афганистана, и прежде всего, против ахалтекинских (Асхабад) и атрекских туркмен. К сожалению, Великий князь Константин Николаевич, сменивший своего дядю на посту Кавказского наместника, посчитал иначе и приказал генералу Франкини провести ряд акций в туркменских степях. Командир закаспийского военного округа генерал-майор Ломакин, которому было поручено дело, решил занять местечко Баят Ходжа Олум на Атреке (в 80 вестах от Каспийского моря)[263], попутно обратившись с воззванием к заатрекским туркменам с призывом принять российское подданство.

Естественно, данная акция обеспокоила Тегеран, поскольку по условиям русско-иранской конвенции, земли эти считались собственностью шаха. В конце 1879 г. в Иране распространилась весть, что якобы шах собирается войной против туркмен, чтобы помочь русским в борьбе против ахалтекинцев. Благовидный предлог, объявленный народу о причинах сбора военного отряда – поклонение Мешхедской гробнице Ислама Ризы не смог обмануть никого. Тавризский консул Э. Кребель, который считал, что такая помощь окажется для России «не только сомнительной, но и даже для нас нежелательной»[264], обещал МИД империи приложить все усилия для предотвращения похода иранских войск. Действительно, участие в туркменских делах шаха, возвращало Иран на политическую арену азиатского региона, чего стремилось не допустить внешнеполитическое ведомство империи.

Эти сборы дали шанс Великобритании вбить клин в русско-иранские отношения. Прекрасно понимая, что залогом успешной политики собственно в Иране является экономическое превосходство, «Foreign office» предложил шаху подарок «с двойным дном». Взамен на разрешение строительства железной дороги от Персидского залива к Тегерану и судоходства по р. Карун, англичане предлагали передать в шахское владение Герат. Суть британских предложений шахскому двору «конфиденциально» сообщил российскому послу Министр иностранных дел шаха, и «вследствие сделанных нами возражений» шах проект отверг[265].

Политика Великобритании в Афганистане, интриги при шахском дворе и в туркменских степях вынудили правительство России к принятию ряда военно-политических решений. 5 октября 1880 г. Милютин подал императору Александру II записку о задачах империи в Средней Азии, где подчеркивал необходимость завоевания туркмен. Он писал: «Судя по фактам, Англия еще очень далека от мирных заявлений, напротив, до сих пор она систематически преследует наступательную против нас политику, которая с каждым годом получает все обширнейшее развитие. Подчинив себе Азиатскую Турцию, разрушив Афганистан, завязав тесные связи с туркменами и усиливаясь склонить также на свою сторону и Персию, она осязательно начинает угрожать Каспийской области. Поэтому оставаться с этой стороны в бездействии признается невозможным, тем более что это бездействие пагубно отразилось бы на все соприкосновенные нам азиатские народы»[266].

Военные действия начались весной 1880 и закончились в 1884 г. присоединением Мервского оазиса к владениям империи. В ходе войны империей была заключена 9 декабря 1881 секретная русско-иранская конвенция, установившая границу между государствами от Каспийского моря до Теджена (Герируда). В 1894 г. договор был дополнен статьями о водном разграничении, в соответствии с которыми 5/6 воды Теджена считалось собственностью России[267]. Примечательно, но победа над туркменами дала повод хивинскому хану поздравить генерала Кауфмана, что он, наконец, «проучил этих нахалов»[268].

В целях «защиты» своих интересов в Средней Азии англичане спровоцировали афганского эмира Абдуррахмана на активные действия против русских войск. В марте 1885 г. афганские войска вошли в оазис Пенде, затем перешли р. Мургаб и заняли позиции у Таш-Кепри на р. Кушка. 18 марта отряд командующего войсками Закаспийской области генерал-лейтенанта К. В. Комарова напал на афганцев и разгромил их.

После возникновения афгано-русского пограничного конфликта, Британская миссия в Тегеране стала пугать шаха русским стремлением к территориальным захватам. Летом 1885 г. шах обратился к Мельникову в Тегеране за разъяснениями о дальнейших российских планах. Как доносил посол в столицу империи, шах «почел бы себя безгранично счастливым и совершенно успокоенным на счет судьбы Персии, если бы при нынешних обстоятельствах Государь император благоволил укрепить в нем надежду и уверенность, что шах и Персия могут в будущем рассчитывать на дружбу, расположение и покровительство»[269]. МИД империи попросило Мельникова заверить шаха от имени императора в неизменной дружбе России. В послании отмечалось: «Его величество твердо намерен держаться традиционной политики России, цель которой всегда заключалась в охранении целости и независимости Персии»[270].

Афганский эмир отказался от продолжения военных действий, которые могли бы привести к эскалации конфликта. Позиция Абдуррахман хана способствовала англо-русскому сближению в определении северной границы Афганистана. Все вышеперечисленные факты, в конце концов, склонили российскую дипломатию к мысли о необходимости укрепления сферы своего влияния в Средней Азии и связей новых областей с северными иранскими провинциями. В секретной депеше министра иностранных дел Н. К. Гирса на имя командующего Туркестанским военным округом генерал-адъютанта К. П. Кауфмана настоятельно рекомендовалось отозвать всех российских агентов из Афганистана, деятельность которых могла обострить отношения с Англией[271]. Действия российской дипломатии свидетельствовали об отсутствии у России намерений распространить своё владение до южных морей. Это подтверждается и событиями 1888 г., когда от одного из самых влиятельных ханов Белуджистана – Келатского хана Худадада и двух Раджпутанских вали – Мир Али Мурада хайпурского и Садык Мохаммеда хана бахуальпурского в МИД империи пришли письма с предложениями провести совместное антианглийское восстание. Император, которому была подана депеша, на полях пометил: «весьма курьезные письма. Кто знает, может быть, они когда-нибудь и пригодятся; во всяком случае, мне кажется, что надо бы им…сказать, что Россия и не думает завоевывать Индию в настоящее время».

Два русско-афганских соглашения 1885 и 1887 г., установившие русско-афганскую границу от р. Герируд на западе до Малого Памира на востоке, привели к окончанию прямого противостояния двух держав. Великобритания получала свободный доступ в Афганистан и ставила под контроль политическую жизнь этой страны, а Россия, закрепив за собой обширные территории по Мургабу и Кушке, сосредоточилась на укреплении своих политических и экономических позиций в северном Иране и на освоении туркестанских территорий и Закаспийского края.

Нормализация англо-русских отношений в афганских делах не остановила взаимных происков в регионе. Напротив, в первое пятилетие после заключения соглашений активизировалась британская «тригонометрическая» служба. О наличии британских резидентов в пограничных областях были хорошо осведомлены отечественные консулы. Так, в Ашхабаде сбором сведений для английских дипломатов занимался хаджи Мамед Хасан. Мервский округ был поручен 3 агентам, из которых главный агент постоянно проживал в Мерве. Консульство собрало о нем довольно подробные сведения: по происхождению индиец; родился в Бендер-Бушире; воспитание получил в Лондоне; владел 7 языками и т. п. В Бендер-Бушире его знали под именем мирза Муса, а теперь он выдавал себя за жителя Хорасана Мешеди Сулеймание[272]. В Хиве аналогичные дела вел хивинец Hyp Ягди, а в Бухаре – жители Кандагара Таг Мамед и афганец Гулям Риза[273].

Консулы не особенно волновались о наличии здесь британской агентуры, поскольку большая часть передаваемой информации не соответствовала действительности и была почерпнута из общений на базаре с приезжими купцами. Беспокойство вызывали поездки по пограничным местам профессиональных британских военных. Одним из первых был полковник Джерард, проехавший вдоль границы в 1885, затем майор Вельс (февраль 1890) и генерал Маклин (ноябрь 1890). В отличие от слухов, добываемых местными агентами, офицеры получали более достоверную информацию. В частности, Вельс, проехав по всей русско-афганской границе, собрал сведения о численности, вооружении, дислокации каждой отдельной русской части[274].

Вся полученная информация оперативно стекалась к генералу Маклину, руководившему английским контингентом войск в Афганистане. О наличии почтовой связи между Кветтой, Гератом, Хорасаном и туркменскими резидентами узнал из разговора с принцем Джамы Сагам уль-Мульком консул Российской империи в Хорасане. Принц сообщил, что беглыми туркменами Тэке и Сарыками организовано 12 постов между Мешхедом и Гератом, и каждый пост занят 3 конными джигитами. По расчетам консульства, содержание такой почты обходилось не дешево. Каждый джигит поучал в месяц по 13,5 туманов в месяц жалованья, что выливалось в сумму 17 520 руб. ежегодно[275]. Великобритания шла на большие издержки, считая их оправданными, лишь бы не опоздать, в случае нужды и военной опасности, адекватно отреагировать на «русскую угрозу».

Тот факт, что такая угроза была возможна в принципе, подтверждается обсуждением в 1903 г., произошедшим в русском правительстве. В связи с начавшимся железнодорожным бумом на иранской территории, на имя императора была подана записка Лессара в которой предлагался проект железнодорожной линии от Асхабада через Мешхед и Систан к Кветте. Министр иностранных дел Зиновьев, которому этот проект принесли для экспертизы, высказался в том плане, что строительство ее перспективно только в том случае, если Россия действительно решиться воевать, и воевать именно против Великобритании[276]. В тоже время Зиновьев утверждал, что если «мы вынуждены будем двинуться в Афганистан, то исходным пунктом наших действий будет Кушка, а ближайшим объектом Герат». Поскольку предпринимать таких действий Российская империя не планировала, то МИД предложил не тратить деньги на бесперспективный проект. По мнению дипломатов, такая дорога если и могла чему-то способствовать, то только свободному доступу британских товаров в земли являющиеся рынком сбыта русских товаров.

Благодаря укреплению собственных позиций в иранских провинциях Астрабад и Хорасан и политике протекционизма отечественным предпринимателям, вновь появилась перспектива оживить российский торг с афганскими рынками. Консулу в Мешхеде Власову в декабре 1888 была прислана специальная инструкция МИД, в которой указывалось на необходимость «пользоваться удобными случаями, чтобы внушить им (афганцам, приезжающим в Мешхед. – О. Н.) убеждение в доброжелательстве императорского правительства к Афганистану». Консулу рекомендовали «афганских купцов отправляться лично в Асхабад и другие торговые пункты России для вступления в непосредственные сношения с русским торговым сословием»[277].

В свою очередь крупнейшие контрагенты русских фабрик в Хорасане Мкртычев и Гулиянц завязали в 1891 г. контакты с клиентами в Герате. В том же году первая крупная партия товаров отправилась через Герат в Афганистан. Из общей стоимости, вывезенных в Герат товаров на сумму 1 355 020 кран, 923 500 кран приходится на русский текстиль[278].

Примечательно, что такую выгоду удалось получить, несмотря на происки британских властей. Ведь еще в 1889 г. генерал Маклин в присутствии афганских и индийских купцов, ведущих операции на местном рынке, объявил о запрете ввоза товаров из России в Герат и на границу Афганистана. В качестве дополнительной меры таможенный налог на русские товары был увеличен на 50 %, а всех, кто пытался его обойти, объявляли контрабандистами[279]. Вместе с тем консульство России в Хорасане такие итоги посчитало «крайне печальными». Имея двойное превосходство в длине пути (300 верст от Мешхеда и 650 верст от границ Индии), консульство надеялось на более высокие объемы экспорта в Герат[280]. Первые крупные операции с российскими товарами изменили отношение афганцев к перспективам развития русско-афганской торговли. По сообщению консула империи в Хорасане от 4 января 1897 г. гератские власти значительно облегчили афганцам условия торговли с закаспийским краем. Был открыт для торговли путь от Герата в Пяндж и Кушку, снято запрещение на вывоз в Россию традиционных товаров: хлопок, крупный и мелкий рогатый скот, молочной продукции: сыра, масла, кислого молока и т. п. Под запретом остался только хлеб и рис, да и то только тот, который выращивался в Герате. В ответ потянулись из Закаспийского края в Герат мануфактура, сахар, керосин. Консул констатировал, что товары из России «охотно раскупаются на рынках и с пользой для продавцов». Гератцы даже собирались на заработки в Россию, поскольку пограничным властям дали приказ никого не задерживать. Правда все бумаги у афганцев на границе изымали, поскольку опасались, что отходники могут служить курьерами британской разведслужбы[281]. Гще более любопытным фактом следует признать решение афганского эмира. В феврале 1900 г. он разрешил некоторым гератским купцам «ездить на Нижегородскую ярмарку для закупки товаров из первых рук»[282].

Успехи российских предпринимателей позволили наладить отправку товара с территории Ирана через Герат и Афганистан в Индию. В 1897 г. из Мешхеда в Бомбей было впервые завезено русское полусукно (молескин), изготовленное на московской фабрике Викульт Морозова. Партия было небольшая, но качество товара удовлетворило заказчиков. В 1898 г. последовал новый заказ на 8 кусков, в 1899 г. – на 20 кусков, и в 1900 г. был сделан заказ на 40 кусков полусукна. При этом надо иметь в виду, что доставка одного пуда полусукна (100 аршин) через Ашхабад, Мешхед, Бендер-Бушир в Бомбей обходилась в 20 % от стоимости товара. То есть если в Москве кусок стоил 36 рублей, то доставка его почти 6 рублей 70 коп. Выписывали его мешхедские персы Мохаммед Исмаил и Гулям Неби, проживающие в Дели.[283]

Подводя итоги периоду активного русско-английского противостояния в акватории юго-восточного Каспия и на прилегающих к нему территориях, следует признать, что политические амбиции Российской империи в отношении этих стран оказались реализованными лишь частично. Договоры политически отрезали Россию от Афганистана и Герата, но не смогли прервать обозначившегося экономического тяготения этих земель к российским рынкам.

С другой стороны, заключенные между афганским и российским правительством соглашения по вопросам о разграничении сфер влияния в Азии, не могли гарантировать полной безопасности завоеванным преимуществам. По-видимому, этот фактор международных отношений был хорошо осознаваем как в Лондоне, так и в Петербурге, что дало лишний повод для включения вопроса об афганских территориях в Англо-Русское соглашение 1907 г.