Укрепление политических и экономических позиций Российской империи в акватории Каспийского моря и налаживание связей с центрально-иранскими провинциями, поставили перед министерством иностранных дел Российской империи вопрос о дальнейшем продвижении на юг Ирана. Традиционно опорой российских инициатив во вновь включаемых в сферу интересов районах, выступали российские консульства, способные обеспечить исполнение статей Туркманчайского трактата, и защиту коммерческих интересов отечественных предпринимателей. После поражения в Крымской войне Российской империи пришлось сосредоточить все свое внимание на восстановлении своего авторитета в северных провинциях Ирана, поэтому вплоть до последней четверти XIX в. не предпринимались никакие шаги по расширению консульских представительств в других провинциях шахского государства.

Первым шагом по проникновению в районы, традиционно не являвшихся сферой русских интересов стало открытие консульства в Багдаде. В задачу новой структуры входило планомерное изучение региона, и создание условий для организации здесь сбыта отечественных тканей, керосина и сахара. В дальнейшем ассортимент экспортных товаров расширился, что позволило говорить о необходимости организации собственного финансово-кредитного учреждения для материальной поддержки отечественных производителей. Весьма любопытным является факт, зафиксированный в 1896 г. консулом В. Машковым. Переводы Русского Московского банка, обслуживающие иранско-иракские торговые связи составили 76 %, против 24 % Шахиншахского банка, что позволяет предположить наличие пусть небольших (всего 5 тыс. ф. ст.)[367], но вполне устойчивых оборотов русских товаров на месопотамском рынке. С 1898 г. российский керосин стал поступать в порты Персидского залива. За период 1898–1900 гг. ежегодно завозилось в среднем 44 214 ящиков с керосином[368]. К 1903 г. количество увеличилось до 80 тыс. ящиков. Примечательно, что почти весь русский керосин в Залив ввозил бомбейский купец хаджи Алляна Мемени. Ящики доставлялись через Лондон – Бомбей – Карачи в Басру, откуда он распределялся по всем рынкам. Такой путь делал доставку керосина очень дорогой, отчего на рынке цена колебалась в пределах 2 руб. 36 коп. – 3 руб. 15 коп. за ящик, в связи с чем консульство намеревалось предложить иной маршрут, через Батум, что привело бы к снижению цены до 1,6–2 руб. и, соответственно, к увеличению поставок.

На консула в Багдаде легла задача изучения возможности открытия российского представительства непосредственно в Персидском заливе. Консул Овсеенко дважды ездил для составления экспертной справки в Басру, которую было решено, при удачном стечении обстоятельств, использовать в качестве российского опорного пункта в Заливе[369]. Басра, формально являющаяся частью Османской империи, в качестве места для консульства, которое должно было обслуживать торговые операции в южно-иранских провинциях, была выбрана намеренно, поскольку на территории шахского побережья Залива консульство открыть было невозможно в силу полного контроля со стороны англичан. Накануне открытия консульства Россия провела ряд демонстраций, способных облегчить появление политического представительства империи в Заливе. Во-первых, в 1900 г. сюда была направлена канонерская лодка «Гиляк», которой рекомендовалось обойти все порты и «показать…наш флаг, и поколебать глубоко укоренившееся среди них (персов. – О. Н.) убеждение, будто залив доступен для одних английских военных судов»[370]. Следует отметить, что судно радушно встретили как в Басре, так и в Кувейте. Во-вторых, отправили пробный коммерческий пароход «Корнилов», который доставил в залив десант из представителей русских фирм с образцами товаров отечественных фабрик[371].

Уже первые инициативы империи в Персидском заливе спровоцировали появление на страницах англоязычной, или субсидированной британскими кругами прессы статей с обвинениями в адрес России, якобы ответственной за политические неудачи Великобритании. В издающейся в Бомбее на персидском языке газете «Каукаби Насири» весной 1898 г. появилась статья, трактующая деятельность российского консульства в Багдаде, как разведывательно-диверсионную работу против Великобритании. Показательным в данной связи является тот факт, что автор статьи призывал применять к лицам, имеющим отношение к консульству, в качестве меры пресечения арест и высылку из страны. При этом не из турецкой Месопотамии, как этого следовало ожидать, а из Ирана. Кроме того, в статье подчеркивалось, что все эти «диверсанты» переодеты в платье местного образца и, как правило, выдают себя за врачей или купцов[372].

Определенные обоснования под таким обвинением были. Поскольку российское консульство в Багдаде не имело сколько-нибудь развитого штата сотрудников, то действительно использовало для сбора текущей информации купцов, заинтересованных в продвижении на местные рынки товаров российского производства. Консул В. Машков еще в далеком 1892 г. даже обращался в МИД России с просьбой разрешить таким купцам именовать себя «русско-подданными, пользующимися законным покровительством». Он предлагал снабдить их рекомендательными письмами для защиты от посягательств со стороны властей иранского и турецкого Арабистана, являвшихся марионетками в руках английских дипломатов[373].

Политические инициативы Российской империи в Персидском заливе совпали с известными событиями в Маскате. Опыт конкурента (России), не сумевшего после поражения в Крымской войне «сохранить лицо», подталкивал МИД Великобритании на решительные ответные шаги. Из Бомбея весной 1899 г. в Персидский залив проследовало военное судно «Эклипс». На его борту находились адмирал Дуглас и британский генеральный консул в Бушире. Судно посетило Басру, Мохаммеру, Кувейт, Ахваз. Как доносил консул в Багдаде Круглов, встречаясь с шейхами, транскими властями и представителями торгового мира «команда» Дугласа распространяла слухи, что маскатский инцидент был урегулирован по первому требованию англичан, и захваченные французами территории возвращены.[374]

Одновременно по наущению английских дипломатов сняли с должности бассорийского вали Али Мухсеина, которого за радушный прием корабля «Гиляк» правительство империи наградило орденом Св. Анны 1-й степени[375]. Во время посещения судна «Корнилов» порта Бушир, судно подверглось досмотру британскими офицерами, которых интересовали цели появления и маршрут. Ответы были зафиксированы в специальной книге. Консул России в Басре считал, что такая практика – допуск английских офицеров на отечественные коммерческие суда роняет престиж страны в глазах туземного населения[376]. Довольно точное отношение британской дипломатии к событиям в Персидском заливе дал Круглов. Он писал: «Напуганные русскими мероприятиями со стороны сухопутной границы Индии, они во все глаза смотрят за каждым шагом иностранца, а тем более русского»[377].

Российский МИД осознавал фактор влияния на настроения местного населения видимых проявлений государственного могущества. Поэтому в 1901 г., при посещении крейсером «Варяг» портов Персидского залива, он встал на якоре в Кувейте рядом с английской канонерской лодкой «Помона». «Помона» обслуживала связь между портами и обеспечивала порядок в заливе, но по сравнению с «Варягом» казалась крошечной. Добавил эффект от посещения русского военного корабля салют из 21 выстрела корабельных орудий, положенный при заходе в дружественный порт. В Бушире, несмотря на тот факт, что из-за большой осадки корабль встал на рейде в 6 милях от города, его посетили все главные сановники, включая управляющего губернаторством мирзу Халиль хана и командующего войсками Фатех ус Салтане. Усилила эффект от прихода военного судна ночная подсветка города, устроенная боевыми прожекторами крейсера. Как доносил российский консул: «Слухи о приходе в Персидский залив русского крейсера дошли до Шираза и Исфахана», распространились по аравийскому побережью, «в Дубее, Расуль-Химе, Абу-Зубе», и «везде находят отклик среди коренного местного населения, благоговеющего, как известно, пред обширною мощью России, известной им до самого последнего времени лишь по имени»[378].

Такие политические демонстрации приносили вполне реальные коммерческие дивиденды. В частности судно «Зигфрид», посетившее Бушир в 1900 г., не только сумело без задержки разгрузить доставленный товар, но и найти фрахт на обратный рейс с продукцией местных рынков[379]. К. М. Аргиропуло считал, что для создания устойчивого морского сообщения необходимо включить в обязательные стоянки судов порты Линг, Бахрейн, Кувейт и облегчить стоянку в Басре. Он предлагал увеличить грузоподъемность российских транспортов и попытаться заиметь собственное мелкое судно в заливе, которое могло бы проходить пороги у Фао, и, таким образом, включить в список мест отправления и Багдад. Консульство в Басре провело переговоры с турецкой пароходной компанией «Оман», которая предварительно согласилась предоставить свои суда в пользу русского пароходного товарищества[380]. В дальнейшем удалось организовать пароходную линию в порты Залива, которую обслуживало Российское общество пароходства и торговли (РОПиТ).

Весной 1900 г. газета «Times of India» опубликовала комментарии к финансово-торговому отчету за 1898–1899 гг. английских представителей в Хорасане, Кашгаре и Тибете и прогноз на ближайшие годы. Подчеркивалось, что без собственных дорог на юге Ирана с появлением конкуренции в Персидском заливе Великобритания потеряет все северные рынки Ирана. В газете приводилась и негативная для англичан тенденция к сокращению экспорта в пограничные с Россией регионы. За последние 5 лет ввоз в Хорасан через Бендер-Аббас из Бомбея сократился в 2,5 раза[381].

Дополнительные сложности для защиты британских интересов в Заливе создали обозначившиеся со второй половины 90-х гг. XIX в. претензии германского капитала на участие в торговых делах центральной и южной части Ирана. В частности, посланник Германии в Тегеране фон Гартнер особенно интересовался возможностью интенсифицировать ввоз германской продукции через порты Персидского залива. К этому моменту предприниматели Германии сумели получить концессию на строительство дороги от Багдада до Тегерана, а кроме того, организовать морской маршрут из Гамбурга в Бушир. Несмотря на то, что немецкая компания «Werths linie» плавала под флагом «Льва и солнца», консул империи в Багдаде В. Машков справедливо утверждал, что ее главная цель – «завоевание Германией экономического положения в юго-восточной Персии»[382].

В 1901 г. Российское консульство в Басре было официально открыто. Поскольку МИД империи прекрасно осознавал, что позиции России очень слабы в регионе, то первому консулу Адамову рекомендовали «воздержаться от деятельного участия в политической жизни этого края». Правительство опасалось, что такая деятельность империи даст повод британскому правительству к активному вмешательству во внутренние дела Османской империи (как в случае с племенами Аравии) и к территориальным захватам в арабских провинциях султана и шаха[383]. Это наставление стало следствием обращения шейха Кувейта Мубарака Ас-Сабаха к Адамову с предложением взять его под покровительство России. Накануне открытия консульства Басру и Кувейт посетил русский исследователь Сыромятников, причем с Мубараком и его наследником – шейхом Джабаром велись разговоры о намерении открыть русскую пароходную линию Одесса – Басра с заходом в Кувейт.[384] По мнению Сыромятникова, установление отношений с шейхом Мубараком позволяло надеяться на устойчивый сбыт русских тканей, сахара и керосина не только в самом Кувейте, но и на рынках, традиционно связанных с Кувейтом – в Риаде и Хайле, куда ежегодно отправлялось до 20 караванов по 3–4 тыс. верблюдов[385]. Но, несмотря на коммерческие перспективы, МИД империи рекомендовал консулу «не вмешиваться в авантюры». Любопытным выглядит совет о линии поведения консульства с шейхом Кувейта – «не обольщать обещаниями, но и не лишать надежды»[386].

Таким образом, главная задача консульства сводилась, по словам посла в Константинополе, которому было подчинено новое представительство, «в виду невозможности безучастно относиться долее к политико-экономическим замыслам Англии» в Заливе, обратить внимание на возможность популяризации коммерческих отношений местных народов с империей. Другая задача нового представительства России заключалась в этнографическом, политическом и экономическом изучении края, его возможностях удовлетворить экономические и политические амбиции российского государства[387]. Особое внимание необходимо было обратить на иранский порт Мохаммеру. Посол в Константинополе с секретной инструкции Адамову отмечал: «Я полагал бы также весьма полезным, чтобы, воспользовавшись первым удобным случаем, вы вошли в личные, официозные сношения с мохаммерским шейхом Мугуз эс-Салтане». Помимо коммерческих интересов, российский МИД заботили настроения мохаммерских шейхов, периодически заявляющих о намерении отделиться от Ирана. Обо всех возможных контактах и всю информацию об этой провинции надо было пересылать русскому послу в Тегеран[388].

Пристальное внимание к арабским провинциям Ирана объяснялось активной деятельностью британских чинов по разжиганию сепаратистских настроений местных шейхов. Эти сведения подтверждались и донесениями багдадского консульства. В них фиксировались периодические контрабандные поставки британскими судами вооружения в арабские провинции Ирана. В. Машков отмечал в своих докладах, что главными пунктами такого рода ввоза являются Маскат и Бахрейн для аравийских племен, Линг и Бендер-Аббас для внутренних провинций Ирана и Бушир для Месопотамии. При неполных подсчетах багдадского консула, ежегодное снабжение проблемных регионов современными ружьями со стороны британской миссии составляло до 4300 единиц[389].

В таких обстоятельствах бассорийскому консульству рекомендовалось особое внимание обратить на шейха Хазаля, который был наиболее тесно связан с английской дипломатической службой. Британцы были заинтересованы в том, чтобы вывести владения Хазаля из под контроля иранского шаха. Показательным в данной связи является исполнение британскими военными и коммерческими пароходами линии «British India» морского этикета. Согласно протоколу салют в 21 залп дается кораблем при заходе в порты независимых владельцев, как, например, султана Маската. Однако после появления русских судов в заливе военные салюты стали даваться кораблями под английским флагом шейхам Кувейта и Мохаммеры – подданным османской и иранской короны[390]. Глава миссии в Тегеране К. М. Аргиропуло довольно точно определил политические цели британской державы, «которая, завладев Египтом и Суданом, не скрывает стремлений установить беспрерывную связь Египта с Индией путем подчинения себе промежуточной береговой полосы»[391].

Такая политика в корне противоречила политическим целям Российской империи. Они были озвучены еще в 1888 г. главой российского МИД Бирсом. В депеше послу в Лондоне Стаалю Гире писал: «Охрана неприкосновенности Персии действительно вполне отвечает нашей политической программе. Как ни слаба страна эта, но с точки зрения наших собственных интересов, для нас гораздо выгоднее иметь дело с правительством, власть коего признается на всем пространстве от Каспийского моря до Персидского залива и от границ азиатской Турции до пределов Афганистана, нежели с несколькими ханствами, на которые легко может распасться Персия в случае крупного внутреннего переворота и некоторые из коих, более от нас отдаленные, неизбежно ускользнут из под нашего влияния и подпадут иноземному»[392].

Российских дипломатов вполне устраивали межгосударственные отношения, оформленные статьями Туркманчайского трактата. Это подтвердилось в 1901 г. в связи с приездом в Россию шахской делегации. Иранское правительство было обеспокоено дипломатической активностью англичан в курдских и арабских провинциях. Поэтому МИД Ирана обратился в Азиатский департамент с неофициальным предложением о заключении нового межправительственного договора, в котором Россия выступала бы гарантом неприкосновенности иранской территории и верховной власти шаха, а также порядка престолонаследия в лице валиагда. По этому вопросу в Азиатском департаменте прошли консультации с участием МИД и российских дипломатов в Иране. В итоге данное юридическое соглашение с пунктом об опеке и гарантиях посчитали «едва ли своевременным», но пообещали оказывать политическую поддержку в разрешении конфликтных ситуаций. Не была отвергнута и сама идея нового соглашения. Министр иностранных дел России по этому поводу отмечал: «Само собой разумеется, что оформляя подобное условие, мы имели бы вполне естественный случай установить косвенным путем наше право и даже обязанность дружеских советов шахскому правительству, введя оговорку, что вышеупомянутая гарантия теряет свою силу, если нарушение прав Персии произойдет вследствие собственных действий персиян, предпринятых вопреки нашим советам»[393].

Одновременно, в июне 1901 г. в южные порты Ирана был направлен капитан генерального штаба Серебрянников с целью ознакомления с состоянием туземных войск и политической обстановкой в «проблемных» иранских провинциях и портах, контролируемых англичанами. С документами члена Географического общества он должен был проследовать по пути Решт – Тегеран – Кум – Шустер – Бендер-Бушир – Чахбар[394]. Однако необходимость оценить ситуацию в перспективе внесла в маршрут изменения. Серебрянников выехал из России через Буруджир в Керманшах, оттуда в турецкие вилайеты до Пушти Куха, затем в Багдад, Басру и Мохаммеру Возвращался капитан в Россию через Индию (Бомбей), где получил дополнительные инструкции и отчеты от местного российского консула[395]. По-видимому, сведению добытые Серебрянниковым, оказались вполне утешительными, и российский МИД не стал предпринимать никаких демаршей в защиту Ирана.

Однако новые обстоятельства дали повод британскому правительству для серьезного разбирательства. Дебаты прошли в Парламенте в начале 1902 г. Инициатором такой дискуссии выступил известный путешественник по Востоку Уальтон, который по делам развития торговли неоднократно посещал Японию, Индию, Иран и Китай. Указав на вытеснение англичан из северного Ирана, депутат указал на необходимость соглашения с Россией о разграничении сфер влияния в «таком роде, как это было по отношению к Китаю». Далее он подчеркивал, что наибольшая опасность в будущем – приобретение Россией порта в Персидском заливе, чему Англии следует противиться всеми силами для защиты своих торговых интересов[396]. Это предложение либералов – защищать интересы в Персидском заливе, поддержал авторитетный консерватор лорд Перси, но выдвинул иное решение. Перси предложил не договариваться с Россией о разделе сфер влияния, а создать ей дополнительные трудности. Для этого рекомендовалось английским дипломатам убедить персов, что у Великобритании и Ирана «тождественные интересы», а во-вторых, – поддержать Германию в их проекте строительства Багдадской железной дороги, которая разрушила бы монополию России на севере и в центре шахского государства. В-третьих, Перси предложил построить собственную дорогу от Кветты к границе Российской империи – Кушке[397]. За соглашение с Россией высказались и другие депутаты – либерал Норман, независимый консерватор сэр Альберт Роллит и лидер либералов лорд Эдвард Грей. Грей определил три возможных варианта политики Великобритании в регионе: 1) постоянное сопротивление расширению русского влияния в Азии – что весьма вредно; 2) так называемая «drift policy» – бездействие; 3) соглашение, в соответствии с которым расширение Российской империи будет идти по соглашению с Англией. По мнению Грея, самой вредной для британских интересов была политика бездействия, поскольку она всегда играла на руку только России[398]. Подвел итоги дискуссии заместитель министра иностранных дел виконт Кранборн заявив, что «Англия не может уступить своего первенства в персидском заливе, основанного на могуществе английского флота, и в провинциях, прилегающих к индийской империи»[399]. Тем самым была озвучена генеральная политическая линия британской дипломатии, а именно сохранение «status quo» в Средней Азии и Иране, что предполагало раздел на сферы влияния этих регионов по фактической принадлежности.

Стенограмма парламентских дебатов была переслана в Азиатский департамент послом в Лондоне Гревеницем и дала пищу для размышлений российскому МИД. Однако Россия оказалась в этот момент не готова пойти на заключение такого политического соглашения. Слишком много нереализованных амбиций, особенно в южно-иранских провинциях, не давали возможности такой договор подписать. Глава российского МИД так прокомментировал сообщение из Лондона. Он отметил, что не исключает «некоторого общеазиатского соглашения с Англией, если бы по общеполитическим соображениям таковое являлось бы целесообразным, но конечно исходя из недопущения максимума требований англичан, т. е. сфер влияния, а примерно на почве гарантий с нашей стороны в том, что мы не воспользуемся никакой частью персидской территории, особенно на юге и нашим положением в Персии для действий, явно направленных против Великобритании, и ее владений в Индии»[400]. Как видно из этого комментария, принципиальная разница внешней политики двух стран коренилась в нежелании российской стороны юридически ограничивать рост своего влияния на иранские дела. Потребуются серьезные потрясения в жизни России и Ирана, чтобы такое соглашение вступило в силу.

Таким образом, политика британского сдерживания вкупе с давлением на иранские власти к началу XX в. принесла империи вполне заметные дивиденды. Во-первых, удалось не только восстановить свое влияние в северных провинциях Ирана, но и расширить коммерческие связи этих земель с производственными центрами империи. Во-вторых, убедить британское правительство в необходимости принятия скорректированного курса в отношении государств и территорий Центральной Азии. Мнение общественности, публицистические нападки на противников, авантюрные коммерческие проекты, направленные на вытеснение конкурентов из освоенных районов перестали оказывать существенное влияние на оба правительства. Политика сохранения, пусть и шаткого, равновесия, в условиях активизации германского интереса к региону Среднего Востока, стала определяющей государственной линией, как британской, так и российской дипломатии. Закономерным итогом такого курса стало англо-русское соглашение 1907 г. Конечно, для развития иранской государственности запретительная политика России в вопросах развития национальной инфраструктуры играла крайне негативную роль. Вместе с тем следует признать, что в ее основе лежало не столько стремление к колониальным захватам северных провинций, сколько боязнь проигрыша в конкурентной борьбе с Великобританией за сырьевые и потребительские рынки Ирана.