Женя.

Стою перед дверью в кабинет Ларионова, вцепившись пальцами в холодную металлическую ручку.

Две недели.

Две недели без разговоров, без взгляда, без единого намёка на то, что между нами вообще что-то было.

Он отрезал меня ровно, чётко, без следов сомнений. Я сказала «нет» — и он принял это как окончательный приговор. А теперь мне нужно зайти и попросить его о помощи.

Могу представить, что он скажет и с какой издёвкой посмотрим мне в лицо. Однако меньше всего сейчас меня волнует собственная гордость и то, как по ней своими тракторными гусеницами проедется Богдан.

Пускай развлекается.

Пускай отпускает шуточки с сарказмом, лишь бы дал добро.

Потому что он — единственная надежда сейчас как для меня, так и для Марины.

Стучусь.

— Войдите, — раздаётся ровный и бесстрастный голос.

Я вдыхаю поглубже и захожу.

— Привет. Ты занят?

Перекатываюсь нервно с пятки на носок. Меня вытягивает в струну — словно кто-то тянет вверх ниточку, привязанную прямо к моей макушке.

— Как видишь, — разводит Богдан руками, указывая на стол, заваленный бумагами. — Что-то хотела?

— Хотела.

— Это срочно? Потому что я…

— Мне нужна твоя помощь.

Богдан хмурится, пригвождая взгляд к карте Марины, которую я конвульсивно сжимаю в пальцах. Протягивает молча ладонь.

Передаю карту ему.

Он погружается в чтение, рассматривает снимки и изучает результаты анализов, как это делал Медведев несколько минут назад.

— Тут всё однозначно. Чего именно от меня ты хочешь? Сочувствия? Соболезнований? Бумажных платочков?

— Я хочу, чтобы ты оперировал эту пациентку вместе со мной.

— Оригинально, — он откладывает карту в сторону, поднимает на меня глаза. — Это жест отчаяния? В больнице больше никого не осталось?

— Богдан…

— Нет, серьёзно. Ты две недели избегала меня, а теперь приходишь и просишь тебе помочь. Как это называется?

— Это называется «не придавать личному значения, когда речь о пациенте».

— А ты умеешь? Не придавать значения.

Я молчу. Чувствую себя школьницей, которую вызвали в кабинет директора для того, чтобы устроить выволочку.

— Видишь? — Усмехается Богдан, но в глазах нет ни тени веселья. — Ты умеешь только делать вид.

— Ты мне поможешь или нет?

— О чём конкретно речь? Я нейрохирург, а не гинеколог.

— Марину можно прооперировать органосохраняющим методом. Отделить нервные волокна и оставить…

— Нет, нельзя, — отрезает резко.

— Можно! Если за это возьмётся кто-то, кто умеет работать на грани.

Богдан откидывается в кресле, скрещивает руки на груди.

— Сумасшествие, — качает головой.

— Это её шанс.

— Нет, Женя. Это настоящее безумие. И раз ты сейчас стоишь здесь, значит, Медведев тоже это прекрасно понимает. Сколько ещё мнений тебе нужно для того, чтобы понять, что идея — дерьмо?

— Марина отказывается от радикальной операции.

— Потому что ты прогнулась. Нужно было стоять на своём. Возможность рожать детей или жизнь? Кто вообще даёт пациентам такое право выбирать?

Воздух в комнате становится вязким. Мне сложно сделать вдох — кажется, кислород булькает в лёгких густым сиропом.

— Ты не можешь так говорить.

— Я не могу? — Богдан смеётся коротко, глухо. — Женя, ты вообще понимаешь, о чём просишь?

— Понимаю.

— Ты всегда выбираешь самый сложный путь, правда? Всегда бросаешься туда, где больше всего боли?

— Я хочу спасти пациентку.

— Нет, ты хочешь спасти себя.

Богдан поднимается с кресла, проходит мимо меня к окну. Встаёт спиной, вглядываясь в мир за стеклом.

— Зачем ты это делаешь, Жень? — Тихо.

— Чтобы она могла стать…

— Зачем ты делаешь это на самом деле? — Перебивает. — Почему ты так вцепилась в эту пациентку?

— Мне важна каждая моя пациентка.

— Нет. Не каждая. Не до такой степени, — он резко разворачивается. Его глаза прожигают дыру в моей переносице. — Признайся себе, Женя! Сама себе! Ты видишь в ней себя. И спасаешь сейчас не Марину, а себя. Ты цепляешься за неё так, будто это твоя последняя возможность что-то исправить в прошлом. Но ты не исправишь. Потому что прошлое уже не вернуть. Нам нужно просто принять его.

Грудь сдавливает. Сердце ударяется о рёбра так больно, что дыхание перехватывает.

Впиваюсь пальцами в столешницу, как утопающий — в проплывающую мимо соломинку.

— Скажи мне правду, Женя. Скажи, что ты сама не дала себе шанса тогда, и поэтому так отчаянно пытаешься дать его Марине сейчас.

— Да, — выдержав испытующий взгляд Богдана, вздёргиваю подбородок повыше. — Так и есть. Онкология разрушила мою жизнь, поставила крест на всём, что имело для меня значение. Я не боролась за то, что мне дорого. А Марина — борется! И я хочу ей в этом помочь!

— Ты хочешь сыграть в Бога!

— Эта операция — реальна! Мне лишь нужен компетентный хирург!

Богдан молчит.

Закрывает глаза на пару долгих секунд и медленно качает головой.

— Я понимаю тебя. Не в полной мере, но… Я могу представить, что ты чувствуешь, когда смотришься в человека, как в собственное отражение. Однако, я не стану делать того, о чём ты меня просишь.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь рисковать её будущим ради твоего прошлого.

Между нами несколько шагов. Но ощущение, что целая пропасть, которую нам не преодолеть за целую жизнь.

— Я не дам тебе этой иллюзии, — Богдан коротко поджимает губы. — Я не стану рисковать пациенткой ради твоих сожалений.

Распрямляю плечи.

В горле — ком горечи, который никак не удаётся проглотить. Он стоит там колючим сгустком, мешающим говорить.

Богдан тоже выглядит так, словно только что вышел с ринга, на котором провёл длительный бой.

Мы оба — выжатые в ноль лимонные корки, лишённые жизни и сил.

Богдан выдыхает. Устало растирает глаза и массирует переносицу.

— Всё, Женя, для очистки совести ты сделала всё, что могла. С лучшим нейрохирургом из доступных тебе всё обсудила. Хирург своё добро на проведение такой рискованной операции не даёт. А теперь иди и убеди свою пациентку в том, что её решение — это полная хрень. И если она хочет остаться в живых, пускай соглашается на радикальную операцию.

Киваю.

— Я поняла.

— Женя…

— Спасибо, Богдан. Ты мне всё объяснил. Пойду скажу Марине, чтобы заказала маленький гробик для мечты всей своей жизни. И гробик побольше — для себя.

Разворачиваюсь и ухожу, не дождавшись, пока он скажет ещё что-то.