Женя.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Ровно столько длится уже наша незримая конфронтация с Богданом.

Я никогда не считала себя особенно сентиментальной. Вечно занятая работой, не обременённая романтическими иллюзиями, я не тот человек, который отсчитывает часы и дни с момента последнего разговора.

Но вот сейчас я сижу в кабинете, перебираю карточки пациентов, а в голове только одно: он больше не смотрит на меня. Вообще. Не мимо, не сквозь, не задерживает взгляд на секунду дольше положенного. Будто между нами ничего не было.

И во мне раненым зверем воет та часть, которая так отчаянно ждёт его взгляда.

Он не написал мне за всё это время ни строчки.

Сегодня мы даже не пересекались…

Хотя нет — пару раз мельком, но он даже не посмотрел в мою сторону. Или я сама отвела взгляд, не давая ему шанса? Глупо, но внутри что-то неприятно сжимается от этого молчаливого отчуждения.

Я сама этого хотела, да? Держать дистанцию, пока не улягутся сплетни. Чтобы не подбрасывать дров в этот костёр, который так радостно раздувают злопыхатели за моей спиной. Пока вокруг ползут эти слухи, пока Таня со своим вечно недовольным лицом кидает реплики с ядом, пока медсёстры обмениваются понимающими взглядами, стоит мне пройти мимо…

Я сама старалась не попадаться ему на глаза.

Но, чёрт возьми, почему же это так больно?

Я не хочу, чтобы кто-то думал, что я с Богданом ради карьеры.

Но разве он не прав?

Разве я не должна была сказать правду?

Честно ответить тогда в сестринской: «Да, мы вместе» — и посмотреть, как Таня захлёбывается собственной злостью.

Вместо этого я сказала сухое «нет».

Потому что мне не плевать на эти сплетни? Дело только в этом?

Нет. Просто я боюсь.

Сжимаю в пальцах шариковую ручку так, что её пластиковый корпус жалобно поскрипывает.

Я себя боюсь. Своих чувств. Ведь если скажу вслух, что мы вместе, значит, сделаю наши отношения реальными, вынесу их в новую плоскость. А это страшно.

Я уже знаю, каково это — когда что-то хорошее становится твоей уязвимостью. Когда ты теряешь себя в человеке, растворяешься в нём, а потом остаёшься ни с чем. Когда вместо воспоминаний остаётся только пустота.

Я боюсь, что если позволю себе… То однажды окажусь там же, где уже была. Только на этот раз я точно не выдержу.

Теперь между нами снова выросла стена молчаливого недопонимания.

Богдан Ларионов, который всегда говорит прямо, который требует того же от меня, в этот раз не сказал ничего…

И, наверное, это хуже всего.

На глаза попадается карта Марины. Меня подбрасывает внутренне, нервный тремор расползается по телу.

Это ещё один вопрос, не терпящий отлагательств. Я и так долго тянула в надежде, что Марина одумается и согласится лечь на операцию, однако она решительно стоит на своём и отчаянно упирается, низводя все мои аргументированные доводы до уровня пыли.

Встаю из-за стола и, прихватив с собой карту пациентки, иду к Медведеву.

Дверь в его кабинет закрыта, но я не стучусь сразу — собираюсь с мыслями, делаю пару глубоких вдохов, считаю до трёх.

Соваться к нему без моральной подготовки — как выходить в ливень без зонта. Но откладывать тоже больше нельзя.

Стучусь.

— Войдите, — раздаётся неторопливое.

Олег Викторович сидит за столом, низко склонившись над стопкой документов. Не поднимая головы, так, словно только меня и ждал, кивает на кресло.

— Проходи, Женя.

Глаза у него на макушке что ли? Хотя я ничему уже не удивляюсь, Медведеву по долгу службы положено быть немного медиумом.

Сажусь и осторожно подсовываю ему под нос историю болезни.

— Олег Викторович, я насчёт Марины Фроловой.

Он приподнимает бровь.

— Это та, что с опухолью яичника?

— Да, хочу обсудить её случай.

Медведев сгребает карту. Намётанным взглядом пробегается по страницам, снимкам и биохимии крови. Неудовлетворенно качает головой.

— А что тут обсуждать? — Захлопывает карту, возвращая её на край стола. — Надо класть и как можно скорее.

— В этом и проблема. Пациентка отказывается от госпитализации и операции, пока мы не гарантируем ей сохранение детородных органов.

Медведев откидывается на спинку кресла, смотрит на меня с долей раздражения. Закладывает серьёзно руки на груди.

— Мы врачи, Женя, а не продавцы холодильников. Гарантий не даём, особенно в таких серьёзных случаях.

— Я прекрасно это знаю, но Марина настроена категорично. Она не подпишет согласие, если мы предложим только радикальную гистерэктомию.

— Нет, она отказывается потому, что ты плохо донесла до неё всю серьёзность рисков.

Гнев вспыхивает внутри, но я его подавляю.

— Я донесла. Подробно. Не раз. Она всё понимает, однако настаивает на сохранении матки.

— И ты поддерживаешь это безумие? — В голосе Медведева появляется сталь.

— Я считаю, что у неё есть шанс.

— Шанс на что? На рецидив? На ухудшение прогноза?

— На то, чтобы остаться женщиной в полном смысле этого слова.

Он устало и со вздохом потирает переносицу.

— Женя, а давай без эмоций? Это саркома. Агрессивная, с большим риском рецидива и высокой степенью малигнизации. Мы уберём матку, дадим ей лучшие шансы на выживание. Всё остальное — глупые иллюзии.

— Или возможность! Возможность сохранить детородные органы, если подойти к операции иначе!

— Если ты начнёшь «щадить» её репродуктивную систему, то получишь рецидив в течении года. Ты готова взять на себя такую ответственность?

— Я уже взяла.

— Ты врач, или мечтательница? Твоя задача — спасти пациентку, а не её гипотетическую возможность стать матерью. К тому же, ни один идиот не возьмётся за такую операцию.

— А если возьмётся? Я найду хирурга, который сможет отделить пояснично-крестцовое нервное сплетение, сама займусь органами малого таза. Это можно сделать! Можно рискнуть.

— И кто же согласится на такую авантюру? Ларионов? Так у него хватит мозгов, чтобы не лезть в это дело. А у тех, у кого мозгов не хватит — недостаточно навыков, чтобы провести такую сложную операцию.

— Я могу уговорить его. Он согласится, я уверена!

Медведев смотрит на меня долго, с прищуром. Молчит. Взвешивает что-то в своей посеребренной седыми волосами голове, и во мне вспыхивает надежда, что он даст мне добро.

Однако, надежда эта быстро гаснет, как только Медведев открывает рот.

— Не будь дурой, Женя, — с горечью. — Ещё раз поговори с этой Мариной и скажи, что у неё нет выбора.

— Но Олег Викторович…

— Без «но»! — Рычит, теряя остатки терпения. — Всё, разговор окончен! Иди, займись лучше чем-нибудь полезным! И поговори со своей пациенткой нор-р-рмально! А то устроили тут аттракцион невиданной щедрости! Мы — врачи, а не добрые волшебные феи! Ты уяснила, Титова?

Я сжимаю зубы, но не спорю дальше. Просто молча киваю и выхожу из кабинета, закрывая за собой дверь.

Если я не могу переубедить Медведева, значит, мне нужен тот самый идиот, который возьмётся за эту операцию.

Но главная проблема кроется как раз в том, что он вовсе не идиот. И я не представляю, что мне нужно будет сделать, чтобы уговорить его помочь мне…